Лекарка для Викинга

Шорох повторился. Потом кто-то совсем осторожно толкнул дверь. Она не открылась — засов снаружи держал крепко.

Я поднялась с лавки, стараясь не шуметь.

— Кто там?

Тишина.

Потом тонкий голос, едва слышный:

— Это я.

Я нахмурилась.

— Кто — я?

Пауза.

— Хальвдан.

У меня сердце ухнуло вниз.

— Что?

Снаружи что-то скрипнуло. Маленькие пальцы, наверное, пытались сдвинуть засов. Не получилось. Потом мальчик тихо выругался — очень серьёзно, почти по-взрослому.

Я подошла к двери.

— Ты должен лежать.

— Я уже лежал.

— Это не ответ.

— Мне надо войти.

— Тебе надо обратно в постель.

— Я принёс хлеб.

И вот это почему-то почти добило.

Я посмотрела на грубые доски двери. На щель, из которой тянуло холодом. На слабую тень за ней.

— Хальвдан, — сказала я медленно, — кто тебя выпустил?

— Никто.

Прекрасно.

— То есть ты сбежал?

— Наследники не сбегают.

— А что они делают?

— Идут туда, куда должны.

Голос был слабый. С хрипотцой. Он пытался говорить твёрдо, но после нескольких слов сбивался на дыхание.

Я прижалась лбом к двери.

— Господи, ребёнок…

— Я не ребёнок.

— Ты температурящий ребёнок, который только что чуть не умер.

Снаружи стало тихо.

Слишком тихо.

Я прикусила язык.

Он пришёл ко мне с хлебом. После всего. После жара, удушья, страха. А я накинулась, как на пациента, который отказался от госпитализации.

— Прости, — сказала я мягче. — Я не ругаюсь. Я… тревожусь.

— Почему?

Странный вопрос.

— Потому что ты болен.

— Я жив.

Вот тут он был весь сыном Эйрика.

Та же невозможная упрямость. Только в маленьком, бледном, едва стоящем на ногах варианте.

За дверью зашуршало. Засов вдруг сдвинулся.

Я отступила.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулся худой мальчик в длинной рубахе и накинутом на плечи меху. Лицо у него было бледное, щёки всё ещё горели пятнами. Волосы спутаны. На шее висел маленький молоточек — амулет. В одной руке он держал кусок тёмного хлеба, завёрнутый в ткань. В другой — маленький деревянный нож.

Я уставилась на засов.

— Как ты это сделал?

Хальвдан чуть поднял подбородок.

— Я знаю двери в своём доме.

— Конечно. Ещё бы ты знал, что после лихорадки нельзя бегать по холоду.

Он сделал шаг, покачнулся и тут же схватился за стену.

Я бросилась к нему.

Верёвка на запястье не дала подойти нормально. Я выругалась сквозь зубы, перехватила его свободной рукой и усадила на лавку.

— Сидеть.

Он хотел возразить, но закашлялся.

Сухо. Глухо. Слишком глубоко для шестилетнего ребёнка.

Я присела перед ним и приложила ладонь к его лбу.

Жар меньше, чем ночью. Но ещё есть.

— Кто разрешил тебе вставать?

— Я сам.

— Ошибка.

— Я хотел дать тебе хлеб.

Он протянул свёрток.

Я посмотрела на этот кусок. На его тонкие пальцы. На то, как он сжимал хлеб, будто это не еда, а важный дар, который надо донести любой ценой.

— Спасибо, — сказала я.

Он насторожился.

— Ты его съешь?

— Съем.

— Тебя кормили?

— Водой и лепёшкой.

— Хельга сказала, ведьмам много не надо.

— Передай Хельге, что ведьмы после ночной смены едят как волки.

Хальвдан моргнул.

— Ты правда ведьма?

— Нет.

— А сердца ешь?

— Только кашу. Если мне наконец её дадут.

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

Потом уголок его губ дрогнул.

Не улыбка ещё. Тень улыбки.

И мне вдруг стало так больно, что пришлось опустить глаза.

Этот мальчик должен был лежать под присмотром, пить воду маленькими глотками и спать. А он тащил хлеб женщине, которую все называли ведьмой. Не потому что понимал, что я сделала. Не потому что мог защитить.

Просто потому что ребёнок помнил: кто-то сидел рядом с ним ночью, когда ему было страшно дышать.

— Хальвдан, — сказала я, — мне нужно тебя послушать.

Он сразу напрягся.

— Зачем?

— Проверить дыхание.

— Я дышу.

— Я заметила. Но хотелось бы, чтобы ты продолжал.

Он нахмурился, но позволил мне приложить ухо к его спине. Нормально послушать без фонендоскопа было невозможно, но хоть так. Вдох. Хрип. Ещё вдох. Не катастрофа. Но далеко не хорошо.

— Кашель есть?

— Немного.

— Пьёшь?

— Пиво не дали.

— И правильно. Воду?

Он поморщился.

— Вода плохая.

— Знаю. Но пить надо.

— Тора сказала, отвар лучше.

— Тора многое сказала. Ты будешь пить воду.

— Ты споришь с Торой?

— Я сегодня спорила с ярлом, старым жрецом, рыжебородым медведем и половиной дома. Тора в этом списке уже почти отдых.

Хальвдан снова посмотрел на меня тем серьёзным взрослым взглядом.

— Ты не боишься отца?

Я хотела соврать.

Сказать: нет, конечно.

Но он был ребёнок. А детям лучше не лгать там, где они и так видят правду.

— Боюсь.

— Но говоришь ему.

— Иногда страх не причина молчать.

Он задумался. Потом тихо сказал:

— Отец говорит, мужчина терпит.

— Иногда мужчина пьёт воду, когда у него жар, и ложится в постель, потому что лекарка сказала.

Хальвдан насупился.

— Я наследник.

— Наследники тоже умирают от глупости.

Он возмущённо вдохнул — и снова закашлялся.

Я подала ему чашу. Он попытался отвернуться.

— Пей.

— Не хочу.

— Мне тоже много чего не хочется. Например, быть связанной в сарае. Но мы оба сейчас будем делать неприятные вещи.

Он взял чашу двумя руками и сделал маленький глоток. Потом ещё один.

— Молодец.

Он нахмурился сильнее.

— Я не маленький.

— Не маленький. Упрямый.

— Как отец?

Я помедлила.

— Очень похоже.

Хальвдан опустил глаза на деревянный нож. Провёл пальцем по тупому лезвию.

— Он сердился?

— Когда?

— Ночью. Когда я умирал.

— Ты не умирал.

— Все думали.

Я села рядом с ним на лавку. Осторожно, чтобы не спугнуть.

— Он боялся.

Хальвдан быстро посмотрел на меня.

— Отец не боится.

— Боится.

— Нет.

— Да. Просто у него лицо такое, будто страху запретили выходить наружу.

Мальчик молчал.

За тонкой стеной пристройки кто-то прошёл. Я сразу напряглась. Хальвдан тоже услышал, но не испугался. Наверное, привык к шагам в этом доме.

— Моя мать умерла, когда я родился, — сказал он вдруг.

Я застыла.

Слишком рано. Слишком прямо.

— Кто тебе сказал?

— Все знают.

Конечно. В таком доме даже молчание знало больше, чем ребёнку можно было вынести.

— Это не значит, что ты виноват.

Он сжал деревянный нож.

— Я не сказал, что виноват.

— Но подумал.

Его губы дрогнули. Он отвернулся.

Вот теперь он снова стал шестилетним. Больным, худым, слишком рано обученным не плакать.

Я очень осторожно положила ладонь рядом с ним на лавку. Не на плечо. Не обняла. Нельзя. Он мог испугаться. Или решить, что жалость — это слабость.

— Дети не убивают матерей своим рождением, — сказала я тихо.

Он молчал.

— Иногда взрослые умирают. От болезни. От крови. От ошибок других взрослых. Но не потому, что ребёнок появился на свет.

— Ты знаешь?

— Да.

— Откуда?

Я посмотрела на свои чужие руки.

— Я много раз видела, как люди рождаются. И как умирают. Больше, чем хотела бы.

Хальвдан повернулся ко мне.

— Ты точно не ведьма?

— Точно.

— Но ты знаешь больше Торы.

— Не всё. Просто другое.

— Откуда?

Я усмехнулась.

— Из очень далёкого места.

— За морем?

— Дальше.

— За землями франков?

— Ещё дальше.

— Там женщины спорят с ярлами?

— Там у нас нет ярлов.

Хальвдан посмотрел так, будто я сказала, что у нас нет солнца.

— А кто говорит людям, что делать?

— Слишком много людей. И обычно все сразу.

Он задумался над этим странным мироустройством. Потом вдруг протянул мне деревянный нож.

— Возьми.

Я не взяла.

— Зачем?

— Если кто-то придёт.

Горло перехватило.

Маленький мальчик. Деревянный нож. Попытка защитить ведьму от собственного дома.

— Оставь себе, — сказала я. — Мне больше нужна твоя помощь.

— Какая?

— Вернуться в постель и не умереть от собственного героизма.

Он даже почти улыбнулся.

И в этот момент дверь распахнулась.

Холод ударил внутрь. На пороге стоял Эйрик.

За его спиной — воин, бледный от ужаса, и Аста, которая смотрела в пол так, будто готовилась к наказанию.

Эйрик не сразу сказал что-то.

Он увидел сына. Меня рядом с ним. Чашу в его руках. Хлеб на моей коленке. Деревянный нож.

Лицо его стало таким, каким было у бухты.

— Хальвдан.

Мальчик попытался вскочить.

Не смог. Закашлялся.

Я удержала его за плечо.

— Не вставать.

Эйрик шагнул вперёд.

— Убери руку.

— Нет.

Все в дверях замерли.

Я подняла на него глаза.

— У него жар. Он слабый, у него кашель. Если вы сейчас заставите его вставать, чтобы показать, какой он послушный наследник, ему станет хуже.

Эйрик смотрел на мою руку на плече сына.

— Он не должен был быть здесь.

— Согласна. И кто-то должен был следить, чтобы шестилетний ребёнок после приступа не ходил по ледяному двору.

Воин у двери стал ещё бледнее.

Хальвдан сипло сказал:

— Отец, я сам…

— Молчи.

Мальчик замолчал.

Слишком быстро.

Мне это не понравилось.

— Не рычите на него, — сказала я.

Эйрик медленно повернул ко мне голову.

Очень медленно.

— Ты забываешься.

— Нет. Я запоминаю. Например, что ваш сын боится кашлять громче, чем вы разрешили.

Это было лишнее.

Я поняла это сразу.

Аста едва слышно втянула воздух. Воин у двери опустил глаза. Хальвдан застыл под моей рукой.

Эйрик подошёл ближе. Теперь между нами было меньше шага. Он мог одним движением убрать меня от мальчика. Или придушить. Или приказать вынести обратно к воде.

Но он не сделал ничего.

Только сказал тихо:

— Ты знаешь очень мало о моём сыне.

— Я знаю, как звучит ребёнок, который пытается не плакать.

Его лицо не изменилось.

Но глаза — да.

В них что-то дрогнуло. Не мягкость. Скорее удар, который он не ожидал получить.

Хальвдан вдруг прошептал:

— Я принёс ей хлеб.

Эйрик посмотрел на него.

— Зачем?

Мальчик сглотнул.

— Она сидела со мной ночью.

Молчание стало другим.

Не легче. Просто в нём появилась трещина.

Эйрик перевёл взгляд на хлеб у меня на коленях. Потом на чашу. Потом на сына.

— В постель.

— Я сам дойду.

— Нет.

Эйрик наклонился и поднял его на руки.

Хальвдан напрягся.

— Отец, я могу…

— Я знаю.

Два коротких слова.

Но на этот раз Эйрик не поставил мальчика на ноги. Не заставил идти. Не приказал доказать силу. Просто держал его осторожно, почти неловко, будто не привык к такой близости.

Хальвдан сначала не знал, куда деть руки. Потом всё-таки обнял его за шею.

Я отвела взгляд.

Слишком личное.

Слишком больное.

Эйрик у двери остановился.

— Ты осмотрела его?

— Да.

— Что с ним?

— Жар меньше. Дыхание лучше, но кашель плохой. Нужна вода. Часто. Не отвар Торы без меня. Не кутать. Не тащить по холоду. И пусть спит.

— Я услышал.

— Правда?

Он посмотрел на меня через плечо.

— Не испытывай.

— Я просто уточняю. Вчера меня тоже вроде слышали не все.

Хальвдан тихо фыркнул и тут же спрятал лицо в мехе отцовского плаща.

Эйрик это заметил.

И, кажется, впервые не понял, сердиться ему или нет.

Он вышел. Дверь закрылась, но не сразу. Перед этим Хальвдан успел обернуться и посмотреть на меня.

Я подняла кусок хлеба.

— Съем, — сказала я.

Он кивнул.

Потом дверь закрылась.

Засов встал на место.

Аста осталась снаружи. Я слышала, как Эйрик коротко приказал что-то воину. Тот оправдывался. Потом шаги удалились.

Я села обратно на лавку и посмотрела на хлеб.

Тёмный. Жёсткий. Неровно отломанный.

Первый подарок в этом мире.

От ребёнка, которого я не должна была полюбить. Ни как пациентка привязывается к спасённому, ни как женщина, которой слишком больно вспоминать мальчика из прошлой жизни.

Я откусила кусок.

Хлеб был сухой, кислый, почти безвкусный.

Я ела медленно. И почему-то каждый кусок вставал в горле.

Вечером меня не выводили.

День тянулся серой, сырой полосой. Аста больше не приходила. Никто не приносил новостей о Хальвдане. Я несколько раз стучала в дверь, требовала сказать, как он, но стражник отвечал только одно:

— Тихо.

Я ходила по пристройке от стены к стене, пока не заболели ноги. Потом села. Потом снова встала. Слушала каждый звук. Кашель за стеной. Женские голоса. Лай собаки. Шаги.

К ночи дом затих.

Не полностью. В таком месте, кажется, тишины не бывает. Где-то скрипели доски, кто-то ворочался, ветер шевелил щели в стенах. Но людской шум ушёл глубже, стал глухим.

Я уже почти задремала, когда услышала голоса.

Не у двери.

С другой стороны стены.

Пристройка, видимо, примыкала к какому-то проходу или хозяйственному углу. Доски там были тоньше. Слова просачивались неровно, кусками.

— …слишком быстро…

Голос мужской. Низкий. Не Эйрик.

Другой ответил тише:

— Тора говорит, жар ушёл.

— Должен был не уйти.

Я замерла.

Сердце ударило так громко, что я испугалась: они услышат.

Я медленно встала и подошла к стене.

— Не называй это здесь, — сказал второй.

Первый усмехнулся. В этом смешке было что-то лёгкое, почти приятное. От этого стало хуже.

— Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить.

Кровь отхлынула от лица.

Хальвдан.

Я прижалась ладонью к доскам.

— А ведьма? — спросил второй.

Пауза.

— Ведьма стала неудобной.

Шаги отдалились.

Я стояла в темноте, не двигаясь.

Сухой хлеб в животе превратился в камень.

Значит, Хальвдан заболел не случайно.

Значит, кто-то хотел, чтобы он ослаб.

Не умер — нет. Пока нет. Просто ослаб. Достаточно, чтобы дом ярла дрогнул. Достаточно, чтобы Эйрик стал уязвим. Достаточно, чтобы обвинить Лив, ведьму, меня — кого угодно.

Я медленно отступила от стены.

И впервые с момента, как очнулась у ледяной бухты, поняла: меня занесло не просто в чужой век.

Меня занесло в чужой заговор.

А ребёнок, который принёс мне хлеб, стоял в его центре.