Лекарка для Викинга

Глава 7. Невидимая грязь

Девушку звали Сольвейг.

Я узнала это не сразу. Сначала она была просто той, кто порезал руку и смотрел на меня так, будто я сама вложила нож ей в ладонь. Потом Гудрун рявкнула:

— Сольвейг, перестань трясти рукой! Кровью весь пол зальёшь.

И имя прилипло.

Сольвейг была молодой, круглолицей, с мягкими светлыми волосами, выбившимися из-под платка. Вчера она принесла мне кашу и старалась не коснуться моих пальцев. Сегодня стояла у очага с зажатой ладонью, бледная, злая от страха и окружённая женщинами, которые наперебой советовали всё сразу.

— Паутины приложить.

— Жиром замазать.

— Пусть Тора траву даст.

— Не пускайте ведьму.

Последнее сказали тихо, но я услышала.

Я стояла в своём углу и смотрела на кровь.

Профессиональная часть меня уже оценила: порез глубокий, но не артерия. Если нормально промыть, прижать, перевязать чистым — жить будет, рука тоже, скорее всего. Если замазать грязью, жиром и страхом — через пару дней начнётся всё самое интересное. Покраснение, отёк, гной, жар. А потом они скажут, что это я сглазила.

Сольвейг заметила мой взгляд и прижала руку ещё сильнее.

— Не смотри!

— От того, что я не смотрю, кровь не остановится.

— Я сказала — не трогай!

— Пока и не трогаю.

Гудрун повернулась ко мне. Лицо у неё было недовольное, но не растерянное. Хорошее качество. Растерянность в таких местах хуже глупости.

— Что бы ты сделала?

Женщины зашумели.

Тора, сидевшая у Хальвдана, подняла голову.

— Не надо спрашивать девку о каждом порезе.

Я медленно вдохнула.

Не сорваться. Не унизить Тору. Не наорать на всех сразу.

Очень сложный день.

— Я бы промыла рану чистой водой, — сказала я. — Прижала тканью. Потом перевязала. И смотрела, чтобы не краснело вокруг.

— Она кровит, — сказала Гудрун.

— Поэтому сначала прижать.

— А трава?

— Потом. Если чистая.

Тора резко поднялась.

— Трава не бывает грязной, если её знают руки.

Я посмотрела на её пальцы. Сухие, узловатые, с тёмными пятнами от трав и дыма. Руки человека, который действительно много работал. Много спасал. И, возможно, много ошибался.

— Грязь бывает невидимой, — сказала я.

Вот это было зря.

Сразу.

Потому что дом замолчал так, будто я только что призналась в связи с подземными духами.

Сольвейг побледнела ещё сильнее.

— Невидимой?

— Очень маленькой.

— Силой? — спросила кто-то из женщин.

— Нет.

— Духом?

— Нет.

— Порчей?

— Да нет же!

Я провела рукой по лицу.

Терпение. Господи, дай терпение. Или топор, но лучше терпение.

— Смотрите. Если ножом резали рыбу, на нём остаётся… — я поискала слово, — гниль. Слизь. То, что глаз не всегда видит. Если это попадёт в рану, мясо может начать гнить.

Кто-то сдавленно охнул.

Тора прищурилась.

— Мясо гниёт, когда в нём сидит дурная кровь.

— Иногда дурная кровь появляется после грязного ножа.

— Ты называешь старое знание ложью?

— Я называю грязный нож грязным ножом.

Гудрун резко стукнула ключами по поясу.

— Хватит. Сольвейг, покажи руку Торе.

Сольвейг с облегчением повернулась к старой знахарке.

Вот и всё.

Я могла бы отступить. Сказать себе: не моя проблема. Она отказалась. Я предупредила. Свободный выбор, историческая эпоха, культурный контекст, всё такое.

Только я уже знала, как это бывает.

Сначала человек отказывается.

Потом становится хуже.

Потом родственники плачут и спрашивают, почему никто не настоял.

В моём мире тоже так было. Просто вместо Торы — соседка с советами из интернета. Вместо паутины — компресс с водкой. Вместо богов — “а моей бабушке помогало”.

Сольвейг тем временем села у очага. Тора развязала её ладонь, осмотрела порез и полезла в свой мешочек.

Я увидела, как она достала тёмную жирную мазь.

— Нет, — сказала я.

Очень тихо.

Но Гудрун услышала.

— Что?

— Если она сейчас замажет рану жиром, не промыв, будет хуже.

Тора даже не повернулась.

— Замолчи, девка.

Сольвейг всхлипнула.

Я шагнула вперёд. Стражник тут же сдвинулся, но не схватил. Уже прогресс.

— Гудрун, вы сами видели Хальвдана. Вы видели, что вода и чистая ткань помогли.

— Это был жар.

— Это тоже рана. Только меньше.

— Рана не дышит.

— Рана гниёт.

Гудрун смотрела на Сольвейг. На кровь. На Тору. На меня.

Дом ждал её решения.

И я вдруг поняла, насколько здесь всё держится не только на Эйрике. Мужчины могли решать на тинге, кого казнить. Но сейчас, у очага, решала Гудрун. Чья рука, чьё знание, чей порядок войдёт в быт.

Наконец она сказала:

— Воду.

Тора медленно повернулась.

— Ты отдаёшь её руку ведьме?

— Я отдаю её руку той, кто ночью удержала дыхание Хальвдана.

— А если рука сгниёт после её касания?

— Тогда я сама отведу её к воде.

Спасибо, конечно.

Сольвейг заплакала.

— Гудрун…

— Молчи и сиди. Ты мне ещё нужна с двумя руками.

Эта женщина умела утешать примерно как камень. Но странным образом работало.

Мне принесли воду. На этот раз я заставила поставить её на огонь. Ждать, пока закипит, было пыткой. Кровь уже почти остановилась сама, но края раны расходились неприятно. Сольвейг смотрела на меня так, будто я собираюсь отрезать ей кисть.

Я села перед ней на корточки.

— Будет больно.

Она вздрогнула.

— Зачем говоришь?

— Чтобы ты знала.

— Тора поёт, когда лечит.

— Я не умею петь.

— Ведьмы умеют.

— Значит, я плохая ведьма.

Сольвейг всхлипнула и вдруг коротко, нервно фыркнула. Сама испугалась этого звука.

Я взяла чистую ткань, насколько она могла быть чистой в этом доме, и вымыла руки в горячей воде. Люди зашептались сильнее.

Да, смотрите. Великая магия будущего: помыть руки перед раной.

— Держи её, — сказала я Гудрун.

— Я сама, — огрызнулась Сольвейг.

— Нет. Ты дёрнешься.

Гудрун встала за её спиной и положила тяжёлую ладонь ей на плечо.

Тора стояла рядом, мрачная, как зимний курган.

— Если испортишь руку, — сказала она мне, — я скажу первой.

— Не сомневаюсь.

Я промыла рану.

Сольвейг закричала.

Дом вздрогнул. Кто-то выругался. Кто-то зашептал молитву. Гудрун удержала девушку на месте, а я продолжала, хотя внутри всё сжималось от её боли.

— Дыши, — сказала я. — Смотри на меня. Не на руку. На меня.

— Больно!

— Знаю.

— Ты режешь!

— Нет. Вымываю.

— Зачем?!

— Чтобы рука осталась рукой.

Она пыталась вырваться. Гудрун держала. Я видела, как Тора напряглась, словно готова оттолкнуть меня в любой момент.

— Сольвейг, — сказала я резче. — Слушай. Если я хотела бы навредить, я бы отошла и дала твоей руке гнить. Поняла?

Она всхлипнула, но перестала дёргаться.

— Вот так. Ещё немного.

Рана была хуже, чем показалось сначала. Не смертельно, но глубоко. Шить нечем — точнее, можно было бы, но не здесь, не сейчас, не при толпе, которая сочтёт иглу заклятием. Я прижала края, положила чистую ткань, туго перевязала.

— Пальцами пошевели.

— Что?

— Пальцами.

Она пошевелила. С трудом, но все пальцы слушались.

— Хорошо.

— Всё?

— Пока да.

— Пока?

Я подняла на неё взгляд.

— Если покраснеет вокруг, если станет горячо, если пойдёт гной или поднимется жар — сразу ко мне. Не ждать, не мазать чем попало, не петь над рукой три дня.

Тора щёлкнула языком.

— Ты не удержалась.

— Почти удержалась.

Сольвейг осторожно посмотрела на перевязанную ладонь. Слёзы всё ещё текли по щекам, но в лице уже появилось нечто кроме ужаса.

— Она… не отвалится?

Кто-то из детей за лавкой прыснул.

Гудрун повернула голову, и ребёнок тут же спрятался.

— Если будешь слушать — нет, — сказала я.

— А если нет?

— Тогда Тора скажет, что я предупреждала плохо.

Сольвейг снова издала тот странный нервный смешок и тут же зажала рот здоровой рукой.

Тора смотрела на меня долго. Не с благодарностью. Конечно, нет. Но и не с прежним презрением.

— Рану надо вытягивать, — сказала она наконец.

— Потом. Если будет нужно. И только чистым.

— Ты любишь это слово.

— Оно спасает людей.

— Людей спасают боги.

— Тогда пусть боги не обижаются, если мы им немного поможем.

Тишина.

Гудрун закрыла глаза на одно мгновение.

— Ты не умеешь молчать, да?

— Учусь.

— Плохо.

Я опустила взгляд.

И тут заметила у входа Эйрика.

Он стоял в тени, как обычно появляясь так тихо, будто его приносил сам дым. Не знаю, сколько он видел. Может, только конец. Может, всё с самого крика.

Его взгляд скользнул по Сольвейг, по перевязке, по миске с водой, по моим мокрым рукам.

— Она будет жить? — спросил он.

Сольвейг испуганно выпрямилась.

Я не сразу поняла, что вопрос адресован мне.

— От пореза обычно живут.

— Обычно?

— Я не люблю обещать.

На лице Эйрика ничего не изменилось, но мне показалось, что он запомнил. Как запоминал всё.

— Гудрун.

— Да, ярл?

— Дать ей чистую ткань, если попросит для раненых.

По дому прошёл шёпот.

У меня внутри что-то осторожно дрогнуло.

Чистая ткань — это не свобода. Не доверие. Не признание.

Но это ресурс.

А ресурс в этом доме значил больше, чем доброе слово.

Гудрун кивнула.

— Дам, если не станет тратить на глупости.

— На глупости — это на людей? — не удержалась я.

Гудрун посмотрела так, что я сразу поняла: учусь молчать действительно плохо.

Эйрик тоже посмотрел.

— Ты быстро тратишь чужое терпение, Вара.

Имя.

Он сказал Вара.

Не Лив.

Слишком тихо. Без тепла. Но сказал.

Я застыла на вдохе.

Он уже отвернулся к Хальвдану. Мальчик проснулся от шума и смотрел на нас с ложа. Бледный, но живой. При виде меня он чуть поднял руку, совсем маленькое движение.

Я не помахала в ответ. Не при всех.

Просто кивнула.

Он понял.

К вечеру рана Сольвейг не распухла. Это ещё ничего не доказывало, но она уже перестала смотреть на перевязку как на проклятие. Когда я подошла проверить ткань, она не отдёрнула руку сразу.

Только спросила:

— Ты снова будешь мыть?

— Да.

— Больно будет?

— Меньше.

— Ты всегда говоришь правду?

Я задумалась.

— Когда это полезно.

— А когда не полезно?

— Тогда стараюсь молчать. Получается плохо.

Сольвейг хмыкнула. Тихо. Почти по-дружески, но нет. До дружбы было далеко. Просто страх на миг стал тоньше.

Я сменила повязку. Рана выглядела терпимо. Края чистые. Крови немного. Я специально работала медленно, чтобы женщины видели: никакой магии. Вода. Ткань. Руки. Терпение.

В этом и была проблема.

Магию боятся, но она хотя бы понятна: ведьма, духи, проклятие.

А чистые руки пугали иначе.

Они заставляли спросить: если так просто, почему раньше умирали?

Ночью мне впервые дали место чуть ближе к очагу. Не у самого огня. Не среди женщин. Но уже не в самом холодном углу.

Сольвейг сидела рядом с другими, перевязанную руку держала на коленях. Иногда поглядывала на меня. Тора сушила травы и делала вид, что меня не существует. Гудрун считала мешки с зерном. Хальвдан спал.

Я почти позволила себе выдохнуть.

Почти.

Потому что дверь открылась, и вошёл Хравн.

Дом сразу изменился. Разговоры стали тише. Кто-то опустил глаза. Даже огонь будто начал гореть ровнее, осторожнее.

Хравн прошёл к очагу. Его тёмный плащ был мокрым от тумана, костяные подвески тихо постукивали. Он посмотрел на Хальвдана, потом на Сольвейгину руку, потом на меня.

Улыбнулся едва заметно.

— Слышу, сегодня в доме снова случилось исцеление.

Никто не ответил.

— Боги щедры, когда хотят испытать людей.

Я молчала.

Гудрун тоже.

Хравн повернулся к Эйрику, который сидел в дальнем конце дома рядом с Бьёрном и двумя воинами.

— Ярл, женщина, которую вода ещё не проверила, уже касается твоего сына, твоих женщин и крови твоего дома.

Эйрик поднял взгляд.

— Говори прямо.

Хравн сложил руки перед собой.

— Если она останется здесь, люди должны знать, кого ты привёл под крышу. Лекарку, через которую боги дают жизнь. Или ведьму, которой они позволяют собирать долги.

В доме никто не двигался.

— На тинге, — продолжил Хравн мягко, — следует спросить волю богов. Пока страх не стал сильнее твоей власти.

Вот она.

Цена маленькой победы.

Я спасла одну руку — и получила тинг.

Эйрик молчал.

Гудрун сжала ключи на поясе.

Тора не смотрела на меня.

А я сидела у почти тёплого очага и вдруг очень ясно поняла: чем больше людей я буду спасать, тем быстрее меня снова поведут к воде.

Глава 8. Брат с улыбкой

Наутро Сольвейг сама протянула мне руку.

Неохотно. С таким лицом, будто протягивает не ладонь, а собственную душу на проверку. Но сама.

Для Волчьего дома это, кажется, было почти чудом.

Я сидела на низкой лавке у стены, передо мной стояла миска с тёплой водой, рядом лежала чистая ткань, которую Гудрун выдала так, будто отрывала кусок от собственного сердца. Сольвейг села напротив и положила перевязанную руку на колени.

Женщины у очага делали вид, что не смотрят.

Смотрели все.

Даже дети.

Тора стояла у связок трав и резала какие-то сухие стебли коротким ножом. Резала слишком медленно. Тоже слушала.

— Болит? — спросила я.

Сольвейг поджала губы.

— Меньше.

— Пальцами пошевели.

Она пошевелила. Уже увереннее.

— Хорошо.

— Это значит, не сгниёт?

— Это значит, пока выглядит хорошо.

— Ты никогда не говоришь просто.

— Потому что просто обычно врут.

Сольвейг посмотрела на меня странно. Будто хотела обидеться, но не нашла за что. Потом всё-таки буркнула:

— Тора говорит, твоя вода вымывает не только грязь, но и силу.

— А ты как думаешь?

— Думаю, рука у меня пока на месте.

От очага кто-то тихо фыркнул. Не насмешливо. Скорее удивлённо.

Я осторожно сняла старую повязку. Рана выглядела лучше, чем могла бы. Края не расползлись, краснота умеренная, гноя нет. Для нормальной клиники — ничего особенного. Для этого дома — маленькая победа над привычкой замазывать всё жиром и надеждой.

— Ещё промою. Терпеть сможешь?

Сольвейг подняла подбородок.

— Я не Хальвдан, чтобы меня держали.

— Хальвдан держался лучше половины взрослых мужчин, которых я видела.

Она моргнула.

— Ты видела много мужчин?

— Больше, чем хотела. Обычно в крови, грязи и с уверением, что “само пройдёт”.

Сольвейг явно не всё поняла, но общий смысл уловила и осторожно хмыкнула.

Я промыла рану. Она поморщилась, но не вскрикнула. Женщины у очага зашептались тише. Для них это тоже было доказательством: боль есть, но терпимая; рана не темнеет; девушка не падает замертво от моего прикосновения.

Неплохое утро для ведьмы.

Если забыть, что Хравн вчера фактически потребовал вывести меня на тинг.

Если забыть, что кто-то в этом доме хотел ослабить Хальвдана.

Если забыть, что за моим собственным запястьем всё ещё следил стражник.

Я закончила перевязку.

— Менять вечером. И не мочить в грязной воде.

Сольвейг кивнула. Потом вдруг быстро сказала:

— Я не хотела… вчера.

— Что?

— Про ведьмин след.

Я посмотрела на неё.

Ей явно было стыдно. От этого она злилась ещё больше.

— Хотела, — сказала я. — Просто теперь, возможно, хочешь меньше.

Она насупилась.

— Ты неприятная.

— Зато рука целая.

Сольвейг снова фыркнула, поднялась и ушла к очагу, прижимая перевязанную ладонь к груди уже не как проклятие, а как важную вещь.

Гудрун прошла мимо меня с корзиной.

— Не зазнавайся.

— Я даже не успела.

— Успела глазами.

— У меня выразительные глаза.

Гудрун остановилась, посмотрела на меня так, что я снова вспомнила: эта женщина могла командовать домом лучше, чем многие армией.

— Глаза держи при себе. Сегодня будут люди.

— Какие люди?

— Мужчины ярла. Те, кто не был в доме, когда ты колдовала над мальчиком.

— Лечила.

— Им всё равно, как ты это зовёшь.

Она ушла, звякнув ключами.

Я посмотрела на Хальвдана.

Мальчик лежал ближе к двери, как я и просила. Не на сквозняке, но дальше от густого дыма. Спал. Жар, кажется, уже не поднимался так страшно, но слабость держала его крепко. Иногда он кашлял во сне, и каждый такой кашель отдавался у меня где-то под рёбрами.

Я всё ещё не сказала Эйрику о ночных голосах.

И каждый раз, когда смотрела на Хальвдана, эта тишина становилась тяжелее.

Но сказать без доказательств — значит подставить себя.

А если подозревать всех, нужно сначала понять, кто здесь кому брат, кто кому враг, кто кому улыбается перед тем, как сунуть нож под ребро.

Как оказалось, ждать долго не пришлось.

Ближе к полудню дом наполнился мужскими голосами.

Сначала с улицы донёсся смех. Не такой, как у воинов Эйрика — короткий, грубый, будто смех тоже должен быть дозирован. Этот был лёгкий, широкий, заразительный. Потом распахнулась дверь, в дом ворвался холод, запах мокрой кожи и свежего снега, и вошли несколько мужчин.

Впереди шёл тот, кто смеялся.

Светловолосый, высокий, но не такой тяжёлый, как Эйрик. Двигался свободнее, легче. На плечах мех, на поясе нож, в волосах капли тумана. Лицо открытое, живое, с улыбкой, от которой у женщин у очага сразу изменились глаза. Кто-то улыбнулся в ответ. Кто-то опустил взгляд, но не от страха.

Так улыбаются людям, которых ждут.

Он остановился у очага, скинул перчатки и обвёл дом взглядом.

Когда увидел меня, улыбка не исчезла.

Просто стала внимательнее.

— Так вот она какая, — сказал он.

Голоса стихли.

Я осталась сидеть на лавке, хотя все вокруг будто ждали, что я встану.

Не встала.

— Зависит от того, кого вы искали, — ответила я.

Улыбка стала шире.

— Ведьму, которая вытащила моего племянника из рук Хель.

По дому прошёл шёпот.

Племянника.

Значит, брат Эйрика.

Асгейр.

Имя всплыло в памяти вместе с рассказом Асты: брат ярла, улыбчивый, опасный, тот, кому выгодна слабость Хальвдана.

И вместе с ночным голосом:

“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.

Я не знала, был ли это он.

Но его голос сейчас был слишком приятным, чтобы ему сразу верить.

— Я не вытаскивала его из рук Хель, — сказала я. — Я заставила его пить воду и убрала меха.

Один из мужчин за его спиной рассмеялся.

Асгейр тоже.

— Слышали? Вода победила смерть. Надо будет сказать Хравну, он расстроится.

Тора резко подняла глаза.

Гудрун застыла у полки с чашами.

В доме стало опасно тихо. Шутить над Хравном, видимо, можно было не всем и не всегда.

Асгейр будто не заметил.

Он подошёл ближе. Стражник у моего угла напрягся, но не остановил его.

— Асгейр Ульвссон, — представился он, чуть склонив голову. — Младший брат сурового камня, который правит этим домом.

— Он знает, что вы так его называете?

— Конечно. Поэтому я пока жив.

Несколько воинов улыбнулись.

Я — нет.

Асгейр посмотрел на моё запястье. На верёвку. На следы. Улыбка стала мягче.

— Тебя всё ещё держат связанной?

— Нет, что вы. Это местное украшение.

Он коротко усмехнулся.

— Острый язык для женщины, которую вчера вели к воде.

— Говорят, перед смертью характер портится.

— А после?

— Пока проверяю.

Он сел на лавку напротив так легко, будто имел право сидеть где угодно. И, судя по тому, что никто не возразил, право у него было.

Гудрун подошла ближе.

— Асгейр.

— Гудрун. Ты всё так же смотришь, будто я украл твой лучший нож.