Жена Фараона, которую должны казнить

Глава 6. Великая жена

Утром царапины на раме ложа исчезли.

Не сами, конечно.

Кто-то приходил ночью.

Я поняла это сразу, едва открыла глаза. Лампа выгорела, в комнате пахло холодным маслом и влажным камнем. Меру спала у стены, свернувшись на тонкой циновке, но проснулась от моего движения и тут же села.

— Госпожа?

Я не ответила.

Подошла к ложу, опустилась на колени и провела пальцами по внутренней стороне рамы.

Дерево было гладким.

Слишком гладким.

Там, где вчера ногти Неферет-Айи выцарапали: “Не яд. Имя”, теперь тянулась свежая тёмная полоса масла. Царапины замазали, затёрли, будто их никогда не было.

Меру подбежала ко мне и тоже увидела.

Её губы побелели.

— Я никого не слышала, — прошептала она. — Клянусь, госпожа, я спала у двери. Я бы услышала.

— Значит, здесь есть другой вход.

Она испуганно оглянулась на стены.

Я медленно поднялась.

Страх стал холоднее. Вчера я нашла первую подсказку. Сегодня кто-то уже знал, что я её нашла.

Или следил за ней давно.

— Меру, кто мог входить сюда без стражи?

— Старшая служанка. Кахем. Люди фараона. Люди Великой жены. Храмовые, если есть печать.

— То есть все, кроме меня.

Меру опустила глаза.

В дверь постучали.

Не резко, не по-солдатски. Два мягких удара костяшками. Так стучат не те, кто просит войти, а те, кто напоминает: дверь всё равно откроется.

Меру побежала к двери, но я остановила её жестом.

— Кто?

Снаружи ответил женский голос:

— Госпожа Лотоса желает видеть младшую жену.

Меру тихо ахнула.

— Сейчас?

— Сейчас, — повторил голос. — Пока солнце ещё милостиво.

Я посмотрела на замазанную раму.

Понятно.

Если меня зовёт Великая жена, значит, ночь была не случайной.

— Помоги мне одеться.

Меру метнулась к сундуку и достала простое белое платье. Без вышивки. Без золота. Без пояса с бусинами. Одежда женщины, которую ещё не казнили, но уже лишили права быть красивой.

— Это всё, что разрешили, — сказала она.

— Прекрасно.

— Нет, госпожа, это… — Меру запнулась. — Это унижение.

Я провела рукой по грубому льну.

— Зато удобно бежать.

Она побледнела так сильно, что я пожалела о шутке.

— Я не побегу, — добавила тише. — Пока.

Снаружи меня ждал Кахем. Он окинул меня быстрым взглядом, заметил повязки на запястьях, потом — Меру за моей спиной.

— Служанка останется.

— Нет, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Ты не выбираешь.

— Тогда передайте Великой жене, что младшая жена явилась без служанки, потому что начальник стражи решил, будто знает правила Дома Лотоса лучше неё.

Кахем посмотрел на меня долго.

Потом хмыкнул.

— Однажды твой язык всё-таки доберётся до озера раньше тебя.

— Зато без сопровождения ему будет скучно.

Меру за моей спиной едва слышно втянула воздух.

Кахем махнул рукой.

— Идём.

Мы шли по коридорам, где каждый встречный успевал замолчать прежде, чем я проходила мимо. Шёпот стал осторожнее, но не исчез. Я слышала его спиной.

— Она идёт к Великой…

— Хенут не простит…

— Фараон дал ей семь дней, но Дом Лотоса помнит дольше…

Дом Лотоса.

Я видела его впервые.

Сначала — запах. Сладкий, густой, почти липкий: лотос, масло, мёд, нагретые ткани. Потом — свет. Он был мягче, чем в тронных залах, просеянный через тонкие занавеси. Потом — вода в неглубоких бассейнах, лепестки на поверхности, узкие дорожки, белые колонны, женские силуэты за полупрозрачными тканями.

Красиво.

И страшно.

В тронном зале власть давила золотом и копьями. Здесь — взглядом, молчанием, поворотом головы.

Женщины смотрели на меня из-за занавесей. Кто-то прятал улыбку. Кто-то делал знак от скверны. Одна совсем юная девушка уронила поднос с гранатами, когда я повернула к ней лицо.

Меру шла почти вплотную ко мне. Я чувствовала, как она дрожит.

— Не бойся, — сказала я тихо.

— Я не за себя, госпожа.

Вот как.

Меня провели в сад.

Сад Ночных Лотосов даже днём казался сумеречным. Высокие стены закрывали его от прямого солнца. В узком бассейне плавали тёмные листья, над водой поднимались бледные цветы. В тени сидела Хенут-Небет.

Великая жена не поднялась.

Ей и не нужно было.

Она была в белом и золоте, безупречная, спокойная. На запястьях тонкие браслеты, на шее широкий воротник с синими камнями. Возле неё стояли две служанки. У одной на руке я заметила синюю ленту с вышитым золотым глазом.

Я запомнила.

Хенут указала на место напротив.

— Сядь, Неферет-Айя.

Чужое имя снова отозвалось внутри неприятным уколом.

Я села.

Кахем остался у входа в сад. Меру — позади меня. Служанка с синей лентой наливала напиток в тонкие чаши. От жидкости пахло лотосом и чем-то горьким.

— Ты плохо выглядишь, — сказала Хенут.

— Трудная ночь.

— Убийцам часто тяжело спится перед водой.

Я взяла чашу, но пить не стала.

— А матерям?

В саду стало тихо.

Меру за моей спиной перестала дышать.

Хенут посмотрела на меня.

Вчера в тронном зале она была ледяной. Сейчас — ещё спокойнее. Но именно это спокойствие было опасным. В её глазах не было вспышки гнева. Только холодный расчёт: куда ударить, чтобы больнее.

— Ты стала смелее после отсрочки.

— Нет. Просто поняла, что молчание всё равно не спасает.

— Молчание спасает чаще, чем правда.

— Не детей.

Её пальцы на чаше чуть сжались.

Почти незаметно.

— Не произноси это слово рядом со мной так, будто оно тебе принадлежит.

Я поставила чашу на столик.

— Какое?

— Дети.

Ветер шевельнул лотосы на воде.

Я смотрела на неё и впервые по-настоящему видела не Великую жену. Не опасную красавицу. Не женщину, которая хочет моей смерти.

Мать.

Или ту, у кого забрали ребёнка настолько жестоко, что ей понадобился виновный, чтобы не сойти с ума.

— Иари был вашим сыном? — спросила я.

Хенут улыбнулась.

Очень медленно.

— Как любопытно. Вчера ты не помнила своего преступления. Сегодня — не помнишь, чьего ребёнка убила.

— Я не убивала его.

— Разумеется. — Она чуть наклонила голову. — Ты никогда ничего не делала прямо. В этом и была твоя прелесть.

Слово “прелесть” прозвучало как “грязь”.

Я заставила себя не отвести взгляд.

— Что вы хотите от меня?

— Посмотреть.

— На что?

— Осталась ли ты прежней.

Служанка с синей лентой поставила перед Хенут блюдо с тонкими ломтями фруктов и отступила. Её рука дрожала. Лента на запястье была чистая, новая, с вышитым глазом из золотой нити.

Я снова посмотрела на неё.

Хенут заметила.

— Нравится?

— Лента?

— Цвет. Синий защищает царскую кровь.

— От чего?

— От дурного глаза. От зависти. От женщин, которые хотят большего, чем им дали.

— И защищает?

— Нет, — сказала Хенут. — Как видишь, нет.

Она взяла ломтик граната, но не съела.

— На похоронах Иари ты улыбалась.

Я молчала.

Внутри что-то дёрнулось. Не моё. Чужое. Лёгкое жжение под рёбрами, как от старой пощёчины.

— Я этого не помню.

— Удобно.

— Да. Очень удобно проснуться с чужой виной и приговором на шее.

Её глаза чуть сузились.

— Чужой?

Ошибка.

Я почувствовала, как Меру за моей спиной сжала ткань моего платья.

— Виной, которую мне приписывают, — поправилась я.

Хенут поставила чашу.

— Неферет-Айя, ты всегда была умнее. Раньше твоя ложь была тоньше.

— Возможно, я устала.

— От чего?

Я посмотрела прямо на неё.

— От смерти.

Хенут не ответила сразу.

В саду капала вода. Где-то за стеной рассмеялась женщина, но смех быстро оборвался.

— Смерть утомляет только тех, кто не умеет извлекать из неё пользу, — сказала Хенут наконец.

— А вы умеете?

Её улыбка исчезла.

На одно мгновение.

И в этом мгновении я увидела страшное: она не просто ненавидит меня. Она держится за эту ненависть, как за край пропасти. Если отпустит, останется только пустота.

— Ты пришла сюда с новым лицом, — тихо сказала она.

— Лицо то же.

— Нет. Раньше ты смотрела так, будто считала всех нас фигурами на доске. Теперь смотришь так, будто впервые увидела кровь на собственных руках.

Я не нашла, что ответить.

Потому что она попала слишком близко.

Хенут наклонилась ко мне. От неё пахло лотосом, золотом и горечью напитка.

— Я не знаю, какую игру ты начала. Не знаю, зачем спасла Сену. Чтобы купить себе время? Чтобы заставить фараона сомневаться? Чтобы снова вползти в его тень?

— Я спасла его, потому что он задыхался.

— Как просто.

— Да.

— Простота тебе не идёт.

— Зато помогает, когда ребёнок синеет.

Хенут ударила ладонью по столику.

Чаша подпрыгнула. Меру вздрогнула. Служанки у стены опустили головы.

А Великая жена тут же снова стала спокойной.

— Не смей, — сказала она мягко. — Не смей говорить о детях так, будто одно доброе действие смыло то, что ты сделала.

— А если я не делала?

Она посмотрела на меня, и я впервые увидела в её глазах не только ненависть, но и страх.

Страх, что я могу оказаться права.

— Тогда мир устроен ещё хуже, чем я думала, — сказала она.

На мгновение между нами повисло что-то почти честное.

Потом Хенут откинулась на спинку сиденья.

— Семь дней — щедрый дар.

Я молчала.

Она взяла чашу и наконец отпила.

— Некоторые дети не получили и этого.

Фраза вошла тихо. Без крика. Без угрозы.

И от этого стала страшнее.

Я поднялась.

— Я должна вернуться к Сену.

— Конечно. Спасай его. Лечи. Спорь с врачами. Требуй воду, ткань, воздух. Будь полезной. Полезных казнят не сразу.

Я задержала взгляд на служанке с синей лентой.

— А бесполезных?

Хенут улыбнулась.

— Бесполезных не казнят, Неферет-Айя. Их просто перестают замечать.

Я пошла к выходу.

Кахем отступил, пропуская меня. Меру почти бежала следом. Уже у самой арки я обернулась.

Хенут сидела неподвижно, будто весь разговор ей наскучил. Служанка с синей лентой наклонилась к ней, чтобы что-то прошептать.

И тогда я увидела на внутренней стороне её запястья маленькое тёмное пятно.

Не родинку.

След ожога в форме глаза.

Точно такой же знак был вышит на ленте.

Служанка почувствовала мой взгляд и резко спрятала руку в складках одежды.

Хенут тоже посмотрела на неё.

Потом на меня.

И улыбнулась.

Медленно.

Очень спокойно.

Я вышла из сада с одной мыслью: синяя лента — не просто украшение.

А значит, смерть Иари была ближе к Дому Лотоса, чем мне хотелось думать.

Глава 7. Отец у двери

К вечеру Сену стало легче.

Не хорошо. До “хорошо” было далеко. Но легче.

Жар держался, дыхание оставалось неровным, пальцы всё ещё холодели, когда он засыпал слишком глубоко. Но приступов не было. Он даже выпил несколько глотков воды с мёдом и не выплюнул лекарство Хепу-Сехмету в лицо, хотя, судя по взгляду, очень хотел.

Это я сочла добрым знаком.

Хепу — дурным воспитанием.

— Царевич должен принимать отвар без капризов, — проворчал он, убирая чашу.

Сену отвернулся к стене.

— Он ребёнок с температурой, а не маленький жрец на экзамене, — сказала я.

— Царская кровь не отменяет послушания.

— Зато жар отменяет аппетит, терпение и любовь к горькой траве.

Хепу посмотрел на меня так, будто снова пожалел, что меня не утопили утром. Но спорить не стал. За день мы оба устали настолько, что сил хватало только на главное.

А главным был Сену.

Меру к вечеру уже знала, где должны стоять чистые чаши, какую ткань смачивать, когда открывать окно, когда звать меня, а когда лучше молчать. Сат-Исет перестала вырывать у меня из рук каждую ложку, хотя всё ещё следила за мной так, будто я могла в любой момент превратиться в змею.

Кахем сменил двух стражников у двери, но сам остался.

— Вы вообще спите? — спросила я, когда он в третий раз проверил коридор.

— Когда во дворце нет убийц.

— То есть никогда?

Он посмотрел на меня.

— Ты быстро учишься.

В другое время я бы, наверное, улыбнулась. Но ночь уже поднималась за окнами. В дворцовых коридорах стихали шаги, лампы становились ярче, тени — длиннее. И чем тише делалось вокруг, тем сильнее я чувствовала: этот мир ночью не спит. Он просто перестаёт притворяться безопасным.

Сену задремал ближе к полуночи.

Сат-Исет устроилась у его ног. Меру сидела у стены с чистыми тканями на коленях. Хепу ушёл за новым отваром, недовольно приказав мне не “трогать царевича без нужды”, будто я весь день делала это ради развлечения.

Я стояла у окна и смотрела на тёмный двор.

Отсюда не было видно священного озера, но я знала: оно рядом. Вода ждала. Не сегодня — значит, через семь дней. Или раньше, если Сену станет хуже.

Я потерла запястья. Повязки уже сменили дважды, но следы верёвки всё равно горели.

— Неферет-Айя.

Я обернулась.

Раэм стоял в дверях.

Не в полном золоте, как в тронном зале. Без короны. Без тяжёлого нагрудника. В простой белой одежде, с широким золотым браслетом на предплечье и знаком солнца у горла. Но даже так комната будто стала меньше.

Меру тут же опустилась на колени. Сат-Исет вскочила, низко склонив голову. Кахем выпрямился у стены.

Я не поклонилась.

Не из дерзости. Просто на секунду забыла, что должна.

Раэм заметил.

Конечно, заметил.

Но ничего не сказал.

Его взгляд прошёл мимо меня — к ложу.

Сену спал, свернувшись на боку. Лицо маленькое, бледное, ресницы дрожат. Рука поверх одеяла сжата в кулак.

Фараон не вошёл дальше порога.

Он остановился там, где кончался свет от коридорной лампы.

— Как он?

— Дышит ровнее, — сказала я. — Жар пока не спадает. Приступов после полудня не было.

— Это хорошо?

— Это лучше, чем утром.

Он принял ответ молча.

Я ждала, что он подойдёт к сыну.

Он не подошёл.

Смотрел на него издалека, как на священную статую, к которой нельзя прикасаться без ритуала. Или как на рану, которую страшно задеть, потому что снова хлынет кровь.

Сену тихо всхлипнул во сне.

Раэм едва заметно напрягся.

Но остался у двери.

И почему-то именно это меня разозлило.

Не его приговор. Не холодный взгляд. Не “если он умрёт — тебя утопят”. Всё это было страшно, но понятно. А вот это — отец, стоящий в трёх шагах от больного ребёнка и не решающийся сесть рядом, — я выдержать не смогла.

— Вы можете подойти.

Комната застыла.

Кахем медленно повернул голову ко мне. Меру даже дышать перестала.

Раэм посмотрел на меня.

— Мне не требуется разрешение.

— Тогда тем более.

Сат-Исет закрыла глаза, будто решила заранее помолиться за мою душу.

Раэм сделал шаг.

Один.

И снова остановился.

— Он спит.

— Дети чувствуют, когда рядом свои.

— Он не должен просыпаться.

— Он и не проснётся, если вы не будете стоять у двери так, будто пришли объявить новый приговор.

Тишина стала острой.

Кахем тихо произнёс:

— Госпожа…

Предупреждение.

Я услышала. Но было поздно.

Раэм медленно повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Нет. В этом дворце мне об этом напоминают каждые десять шагов.

— Тогда говори осторожнее.

— А вы подойдите ближе.

Его лицо не изменилось. Вообще. Но в глазах стало темнее.

— У тебя нет права учить меня.

— Как фараона — нет. Как отца — не знаю.

Это прозвучало слишком резко.

Я сама это поняла.

Но перед глазами стоял не он. Сену. Маленькая рука, тянущаяся во сне к пустоте. И другой мальчик из моей прошлой жизни, чья мать успела только спросить: “Он понял, что я была рядом?”

Раэм шагнул ко мне.

Медленно.

Кахем напрягся, но не вмешался.

— Ты думаешь, одно спасённое дыхание дало тебе право говорить о моём сыне?

— Нет.

— Тогда?

— Я думаю, что смерть одного ребёнка не должна превращать второго в жертву вашего страха.

Слова сорвались сами.

И ударили точно.

Я увидела это не по лицу — лицо осталось каменным. По руке. Пальцы Раэма дрогнули и сжались, будто он удержал себя от удара. Или от чего-то хуже — от правды.

Сат-Исет тихо всхлипнула.

Меру опустила голову почти до пола.

Я вдруг поняла, что зашла слишком далеко.

Этот человек мог приказать вывести меня немедленно. Мог отменить отсрочку. Мог решить, что я опасна не только для Сену, но и для него самого.

Но Раэм молчал.

Потомсказал очень тихо:

— Ты не знала Иари.

В этом голосе не было угрозы.

Только боль.

И от этого мне стало стыдно.

— Нет, — сказала я. — Не знала.

— Тогда не говори о том, чего не понимаешь.

— Я понимаю больного ребёнка, который просыпается и спрашивает, злой он или нет. Понимаю, когда ребёнок боится воды. Понимаю, когда он хватает воздух так, будто кто-то держит его за горло. Этого достаточно, чтобы подойти ближе.

Раэм посмотрел на Сену.

Долго.

Потом наконец прошёл к ложу.

Каждый в комнате будто выдохнул, но никто не посмел сделать это вслух.

Он сел не сразу. Сначала стоял рядом, глядя на мальчика сверху вниз. Потом медленно опустился на край ложа.

Сену пошевелился.

Маленькие пальцы разжались.