Жена Фараона, которую должны казнить

Глава 10. Кормилица

Меру не нашли.

Сначала я не поверила.

Стояла посреди комнаты с синей нитью в руках и смотрела на Кахема, ожидая, что сейчас он скажет что-нибудь другое. Что служанку увели к Тенере. Что она испугалась и спряталась. Что её нашли у кухни, у прачек, у бассейна, в любом месте этого проклятого дворца, где люди исчезали тише, чем гасли лампы.

Но Кахем сказал:

— Её нет.

Так просто.

Так сухо.

Будто речь шла не о живой девочке, которая ещё утром дрожащими руками перевязывала мне запястья.

— Как это — нет?

— Так, что её не видели ни у ворот, ни у Дома Лотоса, ни у кухни. У прачек её тоже нет.

— Значит, ищите лучше.

Кахем посмотрел на меня устало. Впервые за эти дни я заметила, что и он не железный. Просто умел держаться так, будто железо.

— Ищут.

— Кто?

— Стража.

— Та самая, которая стояла у моей двери и не заметила, как она исчезла?

Один из стражников у стены побледнел.

Кахем даже не повернулся к нему.

— Осторожнее.

— Нет. Не сейчас. — Я сжала синюю нить так, что она врезалась в пальцы. — Её забрали из закрытых покоев. Под охраной. После того как она рассказала мне о чаше и синей ленте. Это не совпадение.

— Во дворце совпадений мало, — сказал он.

— Тогда почему я всё ещё здесь, а не ищу её?

— Потому что ты под стражей.

— Она может быть ранена.

— Может.

— Её могут убить.

— Могут.

Эта честность была хуже равнодушия.

Я шагнула к нему.

— И вы просто будете стоять?

— Я буду делать то, что могу. А ты — то, что должна.

— Я должна найти Меру.

— Ты должна сохранить царевича живым.

Я открыла рот — и не смогла ответить.

Потому что он был прав.

И именно поэтому мне захотелось ударить его.

За стеной начинался рассвет. Свет пробивался в решётку окна бледными полосами. На полу всё ещё темнела лужица от перевёрнутого кувшина. Синяя нить лежала теперь на столике, как маленькая змея.

— Если с ней что-то случится, — сказала я тихо, — это будет на вас.

Кахем чуть прищурился.

— Нет. На тех, кто её забрал.

— Удобно.

— Правда редко удобна.

Он подошёл к двери.

— Царевич проснулся. Тебя ждут в Доме Наследников.

— Я никуда не пойду, пока…

— Пойдёшь, — перебил он. — Потому что мальчик не виноват в том, что дворец гнилой.

Я ненавидела его в эту секунду.

И всё равно пошла.

Коридоры после бессонной ночи казались длиннее. Стража сменялась молча. Слуги несли воду, ткани, корзины с хлебом, но стоило мне появиться, все взгляды падали в пол. Я искала среди них маленькую фигуру Меру, её быстрые руки, испуганные глаза.

Ничего.

Только чужие лица.

Только молчание.

У входа в Дом Наследников пахло горькими травами и молоком. Сену сидел на подушках, укутанный в тонкое покрывало. Щёки горели, глаза были мутные, но он был в сознании. Рядом с ним — Сат-Исет.

Кормилица поднялась при моём появлении.

Не поклонилась.

Просто встала между мной и ребёнком.

— Ему хуже? — спросила я.

— Ему стало хуже после ваших вопросов.

Я остановилась.

— Моих?

— После того как вы начали тревожить мёртвых, исчезла девочка. После того как вы заговорили о чашах, стража обшаривает Дом Лотоса. После того как вы коснулись царевича, он зовёт вас во сне.

— Это обвинение?

— Это страх.

Она сказала это прямо. Без дворцовой красивости. И оттого я не смогла сразу злиться.

Сат-Исет была не похожа на женщин Дома Лотоса. Крепкая, усталая, с мягкими руками и тёмными кругами под глазами. На шее у неё висели маленькие амулеты богини-матери. Волосы были убраны просто, без украшений. Она смотрела на меня так, как смотрят на нож у детской кроватки: может спасти, может убить.

— Я не забирала Меру, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда почему…

— Потому что вы пришли, и вокруг детей снова началась смерть.

Сену тихо закашлялся.

Мы обе мгновенно повернулись к нему.

Разговор закончился.

Я подошла к ложу, но Сат-Исет не отошла.

— Мне нужно его осмотреть.

— Он боится вас.

— Я тоже много чего боюсь.

— Вы не пятилетний мальчик.

— Именно поэтому могу помочь.

Она сжала губы, но отступила на полшага.

Сену смотрел на меня из-под ресниц.

— Ты ушла, — прошептал он.

В груди кольнуло.

— Я вернулась.

— Меру тоже ушла?

Сат-Исет резко посмотрела на меня.

Я присела у ложа так, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Мы её ищем.

— Её забрала вода?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

Я не знала.

Но детям нельзя отдавать взрослый ужас без остатка.

— Потому что она умная. И быстрая. И я очень хочу на неё поругаться, когда она найдётся.

Сену подумал.

— Она боится Тенеру.

Сат-Исет побледнела.

Я очень медленно повернула голову к ней.

— Что?

— Он бредит, — быстро сказала кормилица.

— Нет, — прошептал Сену. — Меру боится Тенеру. Все боятся.

Сат-Исет прижала пальцы к губам мальчика.

— Тише, свет мой. Не говори лишнего.

Я убрала её руку мягко, но твёрдо.

— Пусть говорит.

— Нет, — сказала она уже мне. — Не вам решать, сколько слов он переживёт.

— Слова не убивают.

Сат-Исет посмотрела на меня так, будто я сказала величайшую глупость.

— Во дворце? Убивают.

На это мне нечего было возразить.

Я проверила Сену: лоб, пульс, пальцы. Жар сильнее, чем ночью. Кожа горячая, но кисти снова холодные. Дыхание пока ровное, но слишком частое. Под глазами тени стали глубже.

— Что ему дали утром?

Сат-Исет потянулась к чаше.

— Слабый отвар Хепу. Немного молока с мёдом.

Я понюхала отвар. Горький, травяной, тяжёлый.

— Сколько?

— Три глотка. Больше он не смог.

— Хорошо. Больше пока не давайте.

— Хепу велел каждые два часа.

— Хепу сейчас здесь нет.

— А вы здесь пока фараон позволяет.

Удар был точный.

Я подняла глаза.

— Если хотите меня ранить, делайте это позже. Сейчас мне нужно понять, почему его жар идёт волнами.

Сат-Исет молчала.

Сену тихо шевельнулся.

— Не хочу горькое.

— Не будешь, — сказала я. — Пока не решим, что оно правда нужно.

— Хепу сердится.

— Хепу часто сердится. Это не диагноз.

Мальчик чуть-чуть улыбнулся.

Едва заметно.

Сат-Исет увидела — и её лицо дрогнуло. Совсем немного. Враждебность не ушла, но в ней появилась трещина.

Я смочила ткань и осторожно протёрла Сену виски.

— Когда у Иари начались приступы? — спросила я негромко.

Сат-Исет сразу напряглась.

— Не спрашивайте при нём.

— Он спит?

— Он слышит.

Сену закрыл глаза, но я не была уверена, что он спит.

— Тогда выйдем.

— Я не оставлю его.

— Я тоже.

Она колебалась. Потом наклонилась к Сену, поправила покрывало и сказала:

— Я у двери. Один вдох — и я рядом.

Мальчик не ответил.

Мы отошли к дальнему окну. Так, чтобы видеть ложe.

Сат-Исет встала ко мне боком, будто даже разговор со мной был нарушением.

— Вы не имели права просить о таких вопросах.

— У меня вообще мало прав.

— У вас есть семь дней. Это больше, чем дали многим.

— Мне уже сказали.

— Значит, слушайте. Иари не был слабым. Он был тонкий, серьёзный, но не слабый. Сначала он просто плохо спал. Потом начал просыпаться от того, что слышал воду.

— Воду?

— Говорил, что под полом плывёт ладья. Что кто-то стучит веслом.

Я вспомнила слова Сену: “его зовут под пол”.

— Дальше?

Сат-Исет смотрела на ложe, но, кажется, видела другого ребёнка.

— Потом жар. Не каждый день. Волнами. Руки холодные, лоб горит. Хепу говорил — царская лихорадка. Жрецы говорили — тень дурного взгляда. Великая жена велела усилить охрану.

— А Неферет-Айя?

Кормилица посмотрела на меня.

— Вы.

— Да. Я.

— Вас тогда не подпускали к Дому Наследников.

— Но Иари приходил в мои покои.

Она резко отвернулась.

— Кто вам сказал?

— Меру.

— Глупая девочка.

— Значит, правда.

Сат-Исет закрыла глаза.

— Один раз я видела. Он вернулся с вашей стороны. Держал лодочку. Я спросила, где он был. Он сказал: “Там, где не боятся имени”. Я решила, что это детская игра.

— Почему не сказали?

— Кому? — Она почти усмехнулась. — Великой жене? Фараону? Храму? “Простите, царевич ходил к женщине, которую Дом Лотоса ненавидит, и говорил странности про имя”? Меня бы выслали в тот же день. Или хуже.

Я молчала.

Она была права.

В этом дворце правда без защиты становилась петлёй.

— Перед смертью он что-то говорил? — спросила я.

Сат-Исет побледнела.

— Нет.

Ложь.

— Сат-Исет.

— Нет.

— Он говорил имя?

Её лицо изменилось.

Не сильно. Но я увидела.

— Какое имя?

— Не знаю.

— Знаете.

Она резко шагнула ко мне ближе.

— Вы хотите, чтобы умер ещё один свидетель? Сначала девочка, теперь я?

— Я хочу, чтобы Сену жил.

— Все так говорят.

— А я ещё и делаю.

Она подняла руку, будто хотела ударить меня. Не как служанка госпожу. Как мать — того, кто лезет к ребёнку.

Но удар не случился.

Её рука опустилась.

— Я ненавижу ваше лицо, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Когда Сену тянется к вам, я хочу оторвать ваши руки.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. Я кормила этого мальчика, когда его мать не могла. Я знаю, как он дышит во сне. Я знаю, когда ему страшно по движению пальцев. Я знаю, что он врёт, когда говорит, что не больно. А теперь он зовёт вас. Вас.

Она почти выплюнула последнее слово.

Я выдержала её взгляд.

— Тогда помогите мне сделать так, чтобы он продолжил дышать.

Её глаза наполнились слезами, но она не дала им упасть.

Долго молчала.

Потом сказала:

— Перед смертью Иари позвал не мать. Не отца. Не Сену.

Я ждала.

— Он смотрел в угол комнаты. Туда, где никого не было. И сказал: “Менхот пришёл за мной”.

Имя прозвучало тихо.

Но в комнате что-то изменилось.

Я почувствовала это кожей.

Будто лампа на мгновение потемнела.

— Менхот, — повторила я.

Сат-Исет схватила меня за руку.

— Не повторяйте!

Сену на ложе вдруг зашевелился.

Мы обе обернулись.

Мальчик лежал с закрытыми глазами, но губы его двигались.

— Мен… — прошептал он. — Хот…

Сат-Исет всхлипнула и бросилась к нему.

Я осталась у окна.

Имя отозвалось где-то глубоко в стенах, под камнем, под полом. Может, это было воображение. Может, страх. Может, магия, в которую я ещё вчера не верила.

Но я уже знала одно.

Такого имени во дворце не должно было быть.

И именно поэтому мёртвый мальчик произнёс его перед смертью.

Глава 11. Тень возле колыбели

Имя Менхот запретили произносить.

Не официально. Без приказа, печати и жреческого голоса.

Просто после того, как Сену прошептал его во сне, все в комнате сделали вид, что ничего не случилось.

Сат-Исет тут же прижала ладонь к губам мальчика, будто могла удержать имя внутри. Хепу-Сехмет, которого позвали из соседних покоев, вошёл уже злой, но, услышав рассказ, стал не злым — серым.

Кахем велел закрыть двери.

А мне сказал:

— Ни слова об этом за пределами комнаты.

— Значит, имя всё-таки что-то значит.

— Я сказал: ни слова.

— А я услышала: вы тоже боитесь.

Он посмотрел на меня так, что Меру, будь она здесь, наверняка спряталась бы за занавесь.

Но Меру не было.

И от этого в комнате стало ещё пустее.

Сену спал тревожно. Жар то поднимался, то отступал. Иногда он вскидывал руку, будто отталкивал кого-то от лица. Иногда шептал что-то так тихо, что я не могла разобрать. Несколько раз мне казалось, что он зовёт Иари.

Но имя Менхот больше не произнёс.

Сат-Исет не отходила от него ни на шаг. После нашего разговора она смотрела на меня иначе. Не мягче. Нет. Но в её ненависти появилась усталость. Такая бывает у людей, которые слишком долго держали дверь закрытой, а теперь поняли: за ней не пустота, а пожар.

— Он раньше говорил о тени? — спросила я ближе к вечеру.

Она сидела у ложа и перебирала маленькие амулеты на шнурке.

— Все дети боятся теней.

— Не все говорят, что их брат слышал зов под полом.

Её пальцы замерли.

— Вы обещали не произносить при нём.

— Он спит.

— Дети слышат и во сне.

Я посмотрела на Сену. Лицо бледное, губы сухие, ресницы дрожат. В обычном мире я бы сказала: высокая температура, слабость, ночные страхи после смерти брата. Психика ребёнка пытается объяснить горе. Тень — образ. Менхот — слово, случайно услышанное от взрослых.

Только вода уже темнела ночью.

И царапины Неферет-Айи исчезли к утру.

И тело Иари, если верить всем обрывкам, умерло не так, как должен был умереть отравленный ребёнок.

— Когда он впервые сказал про тень? — спросила я.

Сат-Исет подняла на меня глаза.

— На второй день после похорон.

— Что именно?

Она сжала амулет.

— Что его тень не хочет ложиться с ним спать.

Я невольно посмотрела на пол.

От лампы у ложа тень Сену падала мягким тёмным пятном на камень. Обычная. Неподвижная.

Я выдохнула.

Слишком рано.

Сат-Исет продолжила тише:

— Потом сказал, что у Иари тоже сначала была плохая тень. Я решила, он повторяет чужие страшилки.

— Кто мог ему рассказывать?

— Все. Никто. Во дворце дети слышат больше, чем думают взрослые.

Это я уже поняла.

Хепу-Сехмет стоял у стола и растирал сухие листья в маленькой чаше. Сегодня он не спорил из-за дыма. Даже сам велел оставить окна приоткрытыми. Маленькая победа, которая почему-то не радовала.

— Тени бывают при лихорадке, — сказала я больше себе, чем им. — Бред. Страх. Потеря сна. Он потерял брата. Его все пугают. Это может быть обычная реакция.

Хепу не поднял головы.

— Обычная?

— Да.

— У обычного ребёнка — возможно.

Я повернулась к нему.

— А у царского?

Он растирал листья медленно, с хрустом.

— У царской крови тень привязана к Ка сильнее. Если Ка тревожат, тень первая показывает, что путь нарушен.

— Говорите проще.

Он посмотрел на меня почти с раздражённым удивлением.

— Проще? Если жизненную силу ребёнка кто-то зовёт не туда, тень может слышать раньше тела.

У меня похолодели пальцы.

— Зовёт не туда — это куда?

— К мёртвым.

Сат-Исет закрыла глаза.

Я подошла к окну.

За стенами Дома Наследников уже сгущалась ночь. На дворе зажигали лампы. Свет дрожал на белом камне, вытягивая тени колонн длинными чёрными полосами.

Рациональная часть меня всё ещё сопротивлялась.

Нет.

Так нельзя.

Болезнь должна иметь причину. Токсин. Инфекция. Спазм. Лихорадка. Что угодно, что можно понять, наблюдать, лечить.

Но этот мир не спрашивал, во что я верю.

Он просто показывал.

Сену вдруг тихо застонал.

Мы все обернулись.

Мальчик лежал с открытыми глазами и смотрел в угол комнаты.

Не на нас.

В угол.

Туда, где стояла низкая деревянная колыбель для дневного отдыха — уже пустая, слишком маленькая для него, но, видимо, оставленная с младенчества. Над ней висел вымытый утром амулет. Пыль с него сняли, как я и требовала.

Амулет качался.

Едва-едва.

Хотя ветра не было.

— Сену? — Сат-Исет подалась к нему. — Свет мой?

Он не ответил.

Глаза у него стали огромными.

— Он там, — прошептал мальчик.

Хепу медленно положил пестик на стол.

— Кто?

Сену зажмурился.

— Без лица.

У меня внутри всё сжалось.

Я подошла к ложу и села рядом, не касаясь его.

— Сену, посмотри на меня.

Он мотнул головой.

— Не хочу. Он смотрит.

— Кто смотрит?

— Мальчик.

Сат-Исет тихо зашептала молитву Исет-Нуа. Кахем у двери положил руку на меч.

Я заставила себя не оборачиваться сразу.

Дети с температурой видят страшное. Я знала. Знала. У них стены плывут, лица меняются, тени становятся зверями. Мозг, перегретый жаром, рисует чудовищ. Это можно объяснить.

Можно.

Я медленно повернула голову.

В углу никого не было.

Только колыбель. Амулет. Стена с росписью. Лампа у стола.

И тень.

Тень от колыбели должна была падать вправо. Лампа стояла слева, свет бил под углом, всё просто.

Но тень лежала иначе.

Она тянулась к ложу Сену.

Узкая, длинная, слишком тёмная. Как будто не колыбель отбрасывала её на пол, а кто-то невидимый стоял между нами и светом.

Я поднялась.

— Лампу сюда.

Хепу посмотрел на меня.

— Не трогай свет.

— Лампу. Сюда.

Кахем сам взял лампу со стола и поднёс ближе. Свет изменился. Тени должны были сдвинуться.

Все сдвинулись.

Кроме той.

Она осталась на месте.

Сат-Исет всхлипнула.

Я почувствовала, как кожа на руках покрылась мурашками.

— Это фокус, — сказала я. Слишком быстро. Слишком громко. — Что-то отражается. Вода. Полировка камня. Может, роспись.

Хепу прошептал:

— Нет.

— Я не вас спрашиваю.

— А я не тебе отвечаю.

Он смотрел на тень так, будто увидел старого врага.

Сену начал дрожать.

— Он зовёт.

Я резко вернулась к нему.

— Кто?

— Мальчик без лица. Он говорит, что Иари уже пришёл. Теперь я должен.

— Куда?

Сену всхлипнул.

— Под пол. Там вода. Там лодка.

Сат-Исет бросилась к нему, обняла, закрыла от угла своим телом.

— Не слушай, свет мой. Не слушай. Ты здесь. Ты со мной.

— Он говорит, что я второй, — прошептал Сену.

Второй.

Второй сын.

Второй наследник.

Второй ребёнок, которого кто-то звал к мёртвым.

Кахем выругался сквозь зубы.

— Хепу?

Старый врач уже доставал из-за пояса маленький мешочек с красным порошком.

— Нет дыма, — сказала я автоматически.

— Это не дым. Соль Сехметары.

Он посыпал порошком тонкую линию между ложем Сену и углом. Красные крупинки упали на камень. На миг ничего не произошло.

Потом тень дрогнула.

Не исчезла.

Дрогнула, будто живая.

Я отступила на шаг и сама не заметила, как взяла Сену за руку.

Пальцы у него были ледяные.

— Жар усиливается, — сказала я. Голос вернулся ко мне через усилие. — Мне нужна вода. Тёплая ткань. И уберите колыбель из комнаты.

Сат-Исет подняла голову.

— Нельзя. Это его младенческая колыбель. Она защищает.

— Сейчас она его пугает.

— Она освящена.

— Прекрасно. Пусть защищает из соседней комнаты.

Кахем кивнул двум стражникам.

Они вошли, но у колыбели замедлились. Даже воинам не хотелось трогать то, от чего тень лежала неправильно.

— Быстро, — сказал Кахем.

Колыбель подняли.

Тень не двинулась.

Солдаты вынесли колыбель за дверь, но тёмная полоса на полу осталась ещё несколько секунд. Потом медленно истончилась и исчезла, будто впиталась в камень.

Никто не говорил.

Сену плакал без звука.

Я вытерла ему лицо влажной тканью, потом проверила дыхание. Частое. Но ровное. Пока ровное.

— Он не умирает сейчас, — сказала я, сама не зная, кому. — Это важно. Слышите? Сейчас он здесь.

Сат-Исет кивнула, но её губы двигались в молитве.

Хепу опустился на низкий стул. Впервые за всё время он выглядел старым.

— Это было у Иари? — спросила я.

Он не ответил.

— Хепу.

— Я не видел.

— Но слышал?

Он сжал мешочек с солью.

— Наставник говорил, что наследник жаловался на тень. Я решил, что это детский страх.

— А теперь?

Он посмотрел на Сену.

— Теперь я думаю, что мы лечили не всё.

Для него это, наверное, было почти признанием.

Я села рядом с мальчиком и не выпускала его руку, пока дрожь не стала слабее.

Сену долго смотрел на меня. Потом прошептал:

— Ты тоже его видела?

Я не могла солгать.

— Я видела тень.

— Значит, я не плохой?

Вопрос ударил под дых.

— Нет, маленький. Ты не плохой.

— Иари тоже не был?

— Нет.

Сену закрыл глаза. По виску скатилась слеза.

— Тогда почему он пришёл за ним?

Сат-Исет тихо застонала.

Я не знала ответа.

Я знала только, что кто-то во дворце строил из детских страхов дорогу к смерти. И если я не пойму, как, Сену пойдёт по ней следом за братом.

Позже, когда мальчик наконец уснул, я вышла в коридор. Ноги держали плохо. Кахем вышел за мной.

— Это всё ещё похоже на обычную болезнь? — спросил он.

Я прислонилась к холодной стене.

— Нет.

Сказать это было страшнее, чем я думала.

Кахем молчал.

— Мне нужны записи об Иари, — сказала я. — Всё. Кто был рядом. Что он говорил. Когда начались приступы. Кто входил в Дом Наследников ночью. И мне нужен человек, который знает имена.

— Опасный запрос.

— У нас опасный ребёнок умирает за стеной.

Он посмотрел на закрытую дверь.

— Я попробую.

— Попробуете?

— Во дворце даже начальник стражи не открывает все двери.

— Тогда найдите того, кто открывает.

Кахем усмехнулся без радости.

— Ты начинаешь понимать.

Из комнаты донёсся слабый звук.

Не крик.

Шёпот.

Я резко вернулась внутрь.

Сену лежал с открытыми глазами и смотрел не на меня — за моё плечо.

Я медленно обернулась.

Угол был пуст.

Но мальчик дрожащим голосом сказал:

— Он снова пришёл.

Я сглотнула.

— Кто?

Сену заплакал.

— Тот, кто забрал Иари.

Глава 12. Перо Маат

За мной пришли утром.

Не Кахем.

Женщины в белом.

Три жрицы вошли без стука, как будто дверь, стража и моё право испугаться не имели значения. На них были простые льняные одежды, чистые до режущей белизны. На лбу у каждой — тонкий знак пера.

Меру так и не нашли.

Сену после ночи с тенью спал тревожно, но дышал. Я сидела рядом с ним, считала вдохи и пыталась убедить себя, что четыре спокойных часа — это победа. Маленькая, шаткая, но победа.