Жена Фараона, которую должны казнить

Глава 8. Дом Лотоса

Утром вода в чаше снова была прозрачной.

Я проверила её первой.

Сену ещё спал, свернувшись на боку. Лоб у него оставался горячим, но дыхание стало спокойнее. Сат-Исет сидела рядом, уронив голову на грудь, и наконец-то дремала. Меру тихо меняла влажные ткани у изголовья.

Чаша стояла на том же месте.

Чистая.

Будто ночью мне всё привиделось.

Но я знала: не привиделось. Слишком много в этом мире пытались выдать за сон, болезнь, бред или женскую истерику. Я уже начала понимать главное правило дворца: если что-то исчезло к утру, значит, ночью кто-то очень старался.

Раэм не пришёл.

Хотя обещал сыну.

Пришёл Кахем.

— Тебе разрешено забрать вещи из прежних покоев.

Я подняла голову.

— Кем разрешено?

— Фараоном.

— А зачем?

— Ты просила знать, что было с царевичами. Возможно, среди твоих вещей есть записи.

— Моих?

Кахем посмотрел на меня без всякого выражения.

— Неферет-Айи.

Чужое имя уже не било так остро, как в первый день. Но всё равно каждый раз будто кто-то трогал синяк.

Я осторожно высвободила край ткани из рук Сену. Мальчик во сне недовольно нахмурился, но не проснулся.

— Я пойду с Меру.

— Пойдёшь со мной. Меру может идти позади.

— Как великодушно.

— Не испытывай моё великодушие.

Меру опустила глаза, но я заметила: её плечи напряглись. Дом Лотоса пугал её сильнее Дома Наследников.

Значит, там было хуже.

Мы вышли после короткого распоряжения Хепу-Сехмету, который встретил моё желание уйти так, будто я собралась бросить ребёнка на алтаре.

— Я вернусь, — сказала я. — Если будет жар выше, зовите сразу. Если дыхание изменится — сразу. Если снова потемнеет вода…

Я осеклась.

Хепу прищурился.

— Что с водой?

— Ничего.

Кахем это услышал. Конечно, услышал. Но при всех спрашивать не стал.

Мы шли молча.

Дворец Золотого Солнца днём казался ещё ярче. Белые стены резали глаза. Золото на колоннах горело так, будто его только что достали из огня. Под ногами холодный камень, вокруг — запах масла, пыли, цветов и человеческого страха.

Чем ближе мы подходили к Дому Лотоса, тем меньше становилось воинов и тем больше — женщин.

Они появлялись в проёмах, за занавесями, у бассейнов. Шёлк, лён, браслеты, тонкие пальцы, подведённые глаза. Сначала казалось, будто это место мягче остального дворца.

Только казалось.

Здесь оружие носили не на поясе.

Здесь им улыбались.

— Не отставай, — тихо сказала я Меру.

Она вздрогнула.

— Я рядом, госпожа.

— Ты боишься?

— Да.

Честно. Без красивости.

— Меня?

Меру на секунду подняла глаза.

— Уже не только вас.

Перед входом в Дом Лотоса нас встретила женщина лет сорока с лишним. Сухая, прямая, с гладко убранными волосами и лицом, на котором вежливость была натянута тонко, как плёнка на молоке.

— Младшая жена, — сказала она и склонилась ровно настолько, насколько требовали правила. Не больше. — Дом Лотоса помнит ваше возвращение.

— Приятно, когда кто-то помнит за меня, — ответила я.

Кахем едва заметно повернул голову.

Женщина улыбнулась.

— Я Тенера. Старшая служанка Дома Лотоса. Ваши прежние покои подготовлены.

Меру за моей спиной стала совсем тихой.

Тенера повела нас внутрь.

Дом Лотоса был красив до удушья.

Тонкие занавеси колыхались от ветра. Вода в маленьких бассейнах отражала потолки, расписанные цветами. На столиках стояли чаши с гранатами, инжиром и лепестками. Служанки двигались бесшумно. Где-то играла тихая музыка.

И всё это смотрело.

Каждая женщина. Каждая служанка. Даже девочка у стены, которая держала поднос с маслами, посмотрела на меня так, будто увидела ожившую болезнь.

— Слухи говорят, вы теперь лечите царевича, — сказала Тенера, не оборачиваясь.

— Слухи сегодня почти точны.

— Редкая милость богов.

— Или людей, которые наконец открыли окна.

Она мягко рассмеялась.

— Да. Мне передавали, что вы стали… практичнее.

Мы прошли мимо небольшой группы женщин у бассейна. Одна из них закрыла нос краем ткани. Другая произнесла достаточно тихо, чтобы формально не быть услышанной:

— Вода ждёт даже тех, кто умеет лечить.

Я остановилась.

Кахем тоже.

Женщина побледнела, но подбородок не опустила.

Раньше Неферет-Айя, наверное, наказала бы её. Или улыбнулась так, что эту женщину потом долго не приглашали бы к общим купальням. Или сказала бы что-нибудь красивое и жестокое.

Я устала от жестокости.

— Да, — сказала я. — Ждёт. Поэтому я спешу.

И пошла дальше.

За спиной стало тихо.

Тенера впервые посмотрела на меня с настоящим интересом.

— Вы изменились, госпожа.

— Мне часто это говорят.

— Не все изменения к лучшему.

— Но некоторые помогают выжить.

Её улыбка стала тоньше.

Мои прежние покои оказались не камерой, а маленьким дворцом внутри дворца. Бассейн с тёмной водой. Низкое широкое ложе. Расписной потолок. Полки для масел. Зеркала из меди. Сундуки. Пустые места на стенах, где раньше, видимо, висели украшения или ткани.

Слишком красиво.

Слишком холодно.

Я вошла и сразу почувствовала: тело знает это место.

В груди поднялось чужое напряжение. Не страх. Скорее ожидание удара. Вот здесь она стояла. Вот здесь смотрела в зеркало. Вот у этого бассейна, кажется, плакала — но так тихо, чтобы никто не услышал.

Я сжала пальцы.

Меру подошла ближе.

— Вам плохо?

— Нет.

Тенера открыла один сундук.

— После приговора большая часть вещей младшей жены изъята по храмовой описи. Украшения, письма, личные амулеты, ткани с родовыми знаками, печати.

— Кем изъята?

— По приказу.

— Чьему?

Тенера посмотрела на Кахема.

— В Доме Лотоса приказы имеют много голосов, госпожа.

— Удобно. Никто не виноват.

— Вина — слово для суда. Здесь мы говорим о порядке.

Я подошла к сундуку.

Внутри лежали несколько простых платьев, старый гребень, пустая шкатулка, кусок тёмной ткани и маленький сосуд с засохшим маслом. Ничего важного.

Слишком ничего.

— Это всё?

— Всё, что разрешено вернуть.

— А что не разрешено?

— То, что может повредить Маат.

Я обернулась.

— Гребень не повредит Маат?

— Зависит от того, в чьих руках.

Кахем сделал шаг.

— Тенера.

В его голосе не было угрозы. Только напоминание, что он стоит здесь не как украшение.

Старшая служанка склонила голову.

— Разумеется.

Я осмотрела комнату медленно. Ложе. Ножки стола. Край бассейна. Раму зеркала. Если Неферет-Айя оставляла подсказки в покоях под стражей, в прежних покоях их должно быть больше.

Или здесь уже всё вычистили.

— Меру, помоги мне сложить ткани.

Это было не просьбой о тканях.

Она поняла.

Пока Тенера говорила с Кахемом у двери, Меру наклонилась к сундуку. Я взяла гребень, сделала вид, что рассматриваю его, а сама провела пальцами по внутренней стороне крышки.

Гладко.

По дну.

Пусто.

По боковой стенке.

Ничего.

Меру тем временем разворачивала тёмную ткань. Вдруг её руки замерли.

— Что? — прошептала я.

Она быстро опустила взгляд.

— Ничего, госпожа.

Ложь.

Я взяла ткань у неё.

На первый взгляд — обычный старый платок. Чёрный, тонкий, с выцветшей красной каймой. Не дворцовый. Не из Дома Лотоса.

На одном углу — крошечная вышивка. Песчаный знак. Похожий на завиток ветра.

Тело отозвалось сразу.

Сердце ударило.

Пустыня.

Ночь.

Чьи-то руки заворачивают что-то маленькое в эту ткань.

Плач ребёнка?

Я зажмурилась.

Видение исчезло.

— Оставим, — сказала я.

Тенера тут же повернулась.

— Этот платок не имеет ценности.

— Тогда тем более.

Она улыбнулась.

— Иногда неценное опаснее золота.

— Вы очень любите предупреждать.

— Нет, госпожа. Я люблю, когда предупреждения слышат.

Кахем забрал платок, осмотрел, вернул мне.

— Возьмёшь. Но всё, что найдёшь в нём, покажешь мне.

— Как доверительно.

— Не путай стражу с доверием.

Я сложила платок вместе с простыми платьями.

Снаружи послышался тихий звон. Кто-то уронил украшение или чашу. Потом — приглушённый женский смех.

Тенера не двинулась. Но Меру вздрогнула так сильно, будто услышала крик.

Я посмотрела на неё.

— Что?

Она замотала головой.

— Ничего.

— Меру.

Тенера обернулась к ней.

— Девочка устала. Служанки низкого ранга часто пугаются там, где не нужно.

Меру опустила голову.

И тут я поняла: она боится не просто Дома Лотоса.

Она боится Тенеру.

— Пойдём, — сказала я.

— Уже? — спросила Тенера. — Не хотите осмотреть сад? Бассейн? Здесь столько мест, где прежняя Неферет-Айя любила оставаться одна.

— Если здесь были места, где можно остаться одной, я вам почти завидую.

Улыбка Тенеры не изменилась, но глаза стали холоднее.

Мы вышли из покоев.

На обратном пути женщины смотрели уже иначе. Не просто с ненавистью. С любопытством. Как будто ждали, кого я укушу, а я почему-то прошла мимо.

У выхода из Дома Лотоса Меру вдруг замедлила шаг.

— Госпожа…

Кахем шёл впереди, но достаточно близко, чтобы услышать. Я тоже это понимала.

— Позже, — сказала я.

— Нет. Сейчас.

Её голос дрожал.

Я остановилась у колонны. Кахем обернулся.

Меру смотрела в пол.

— Та служанка… которая сказала, что видела яд у вас в руках.

Я почувствовала, как холод прошёл по спине.

— Что с ней?

Меру сглотнула.

— Её больше нет в Доме Лотоса.

— Перевели?

Девушка подняла глаза.

В них стоял ужас.

— Она исчезла на следующий день после суда.

Кахем резко шагнул ближе.

— Откуда ты это знаешь?

Меру побелела.

Я встала между ними.

— Не давите на неё.

— Я задаю вопрос.

— Она не обвиняемая.

— Во дворце это быстро меняется.

Меру сжала руки.

— Её звали Хати. Она служила у Тенеры. После суда её отправили якобы к прачкам. Но прачки сказали, что она не приходила. На кухне тоже не видели. В спальнях слуг её циновку убрали до рассвета.

— Почему ты молчала? — спросил Кахем.

Меру посмотрела на меня.

— Потому что тех, кто спрашивает о пропавших, потом тоже не находят.

Тишина легла между нами тяжело, как мокрая ткань.

Я оглянулась на Дом Лотоса.

За занавесью стояла Тенера.

Далеко. Почти неподвижно.

Но я знала: она смотрит на нас.

И, возможно, улыбается.

Я прижала к себе свёрток с вещами Неферет-Айи. Внутри лежал чёрный платок с пустынным знаком — первая вещь, которую кто-то не успел или не захотел уничтожить.

А за спиной остался Дом Лотоса.

Место, где женщины носили лён тоньше паутины, улыбки острее ножей и знали, как заставить человека исчезнуть так, будто его никогда не было.

Глава 9. Служанка видит всё

Меру перестала говорить сразу, как мы вернулись.

Не просто замолчала — будто закрылась изнутри.

Она двигалась быстро, почти бесшумно. Разложила ткани, принесла воду, проверила лампу, сложила чёрный платок с пустынным знаком в самый дальний угол сундука. Всё делала правильно. Слишком правильно. Так служат не госпоже — опасности.

Кахем ушёл ненадолго, оставив за дверью двух стражников. Перед уходом он посмотрел на меня, потом на Меру.

— Из покоев не выходить.

— Мы уже поняли, что свобода здесь не входит в лечение, — сказала я.

Он не улыбнулся.

— Особенно для тех, рядом с кем исчезают свидетели.

Меру побледнела.

Кахем ушёл.

Дверь закрылась.

Я дождалась, пока шаги стихнут, и только потом повернулась к Меру.

— Сядь.

Она застыла.

— Госпожа?

— Сядь. Ты сейчас уронишь кувшин.

Она посмотрела на свои руки, будто только заметила, что пальцы дрожат. Кувшин действительно стучал о чашу. Меру поставила его на столик и послушно опустилась на край циновки у стены.

Не на скамью. Не рядом со мной.

У стены.

Я не стала заставлять её пересаживаться.

— Расскажи про Хати.

Меру сжалась.

— Я уже сказала всё.

— Нет.

— Госпожа…

— Меру, послушай. Я не прошу тебя ради любопытства. Сену болен. Иари мёртв. Меня обвиняют в его убийстве. Если Хати исчезла после суда, значит, она могла знать что-то важное.

— Или сказала лишнее.

— Тем более.

Меру обхватила себя руками.

— Вы не понимаете.

Я устало усмехнулась.

— Это самая честная фраза, которую мне здесь говорят.

Она подняла глаза.

— Во дворце можно умереть не потому, что сделал что-то плохое. А потому, что стоял рядом, когда плохое делал кто-то другой.

Я молчала.

Вот это я понимала.

В моём мире тоже умирали не только виноватые. Дети умирали от чужой ошибки, бедности, поздно вызванной скорой, неверного решения, случайности, которая приходила без лица и имени. Но здесь случайности носили золото, печати и синие ленты.

— Хати была твоей подругой?

Меру качнула головой.

— Нет. Она служила выше. У Тенеры. Такие не дружат с такими, как я.

— Но ты знала её.

— Все знали. Она была красивая. И злая. Если ей давали хорошее масло, она оставляла себе. Если ткань была тоньше, меняла на свою. Если кто-то плакал, она смеялась.

— Ты её не любила.

— Нет.

— Тогда почему тебе страшно?

Меру посмотрела на дверь.

— Потому что если исчезают даже злые, значит, добрые исчезнут быстрее.

Я не нашла, что сказать.

За окном вечернее солнце ложилось на камень красноватой полосой. В покоях пахло тёплым льном, водой и лекарственными листьями. Где-то далеко ударили в медный гонг. Наверное, смена стражи или храмовый час.

Я села на пол напротив Меру.

Она испуганно подалась назад.

— Госпожа, вам нельзя…

— Сидеть на полу?

— Так не делают.

— Сегодня сделаем.

Её лицо стало таким растерянным, что я почти улыбнулась. Почти — потому что улыбаться в этот разговор не хотелось.

— Ты сказала, что Хати свидетельствовала против меня.

— Против Неферет-Айи, — тихо поправила Меру и тут же испугалась.

Я кивнула.

— Против Неферет-Айи. Что она сказала?

Меру сглотнула.

— Что видела чашу.

— Какую чашу?

— Закрытую. Маленькую. Золотую. Из покоев младшей жены её несли в Дом Наследников.

— Кто нёс?

— На суде Хати сказала, что видела вас.

— А на самом деле?

Меру молчала.

Я не торопила.

Иногда молчание — это не отказ. Иногда человек просто ищет внутри себя место, где страх меньше, чем правда.

— Я не видела лица, — наконец прошептала она.

— Ты?

Меру зажала губы, будто поняла, что сказала слишком много.

— Ты тоже видела чашу?

Она кивнула. Едва заметно.

У меня по спине прошёл холод.

— Когда?

— В ночь перед смертью Иари. Я несла чистые ткани в Дом Лотоса. Поздно. Тенера сказала, что госпоже Неферет-Айе нужно новое покрывало, потому что старое испачкалось маслом.

— И?

— Я свернула к внутреннему коридору. Там нельзя ходить служанкам низкого ранга, но так быстрее. Я думала, никто не увидит.

— Кто был в коридоре?

Меру смотрела в пол.

— Кто-то шёл из стороны Дома Лотоса к Дому Наследников. В руках была чаша. Закрытая тканью. Я спряталась за колонной.

— Ты видела лицо?

— Нет. Лицо было закрыто накидкой.

— Мужчина? Женщина?

— Я не знаю.

— Меру.

— Правда не знаю! — Она вскинула глаза. — Одежда была как у служанки. Но шаги… шаги были тяжёлые. Не как у Хати. Не как у Тенеры. Не как у женщин Дома Лотоса.

Мужские сандалии.

Я вспомнила будущую детскую улику из нашей логики? Нет, в книге я этого ещё не знала. Но внутри всё равно щёлкнуло.

— Что ещё?

— На руке была синяя лента.

— С золотым глазом?

Меру побледнела.

— Вы знаете?

Я вспомнила сад Ночных Лотосов. Служанку Хенут. Чистую новую ленту. Ожог в форме глаза.

— Видела сегодня.

Меру зажала рот рукой.

— Тогда нельзя говорить.

— Уже говорим.

— Нет, госпожа, вы не понимаете. Синие ленты носят служанки Великой жены. Но не только они. Иногда такие дают тем, кто служит при детях. Иногда — тем, кто идёт с поручением от храма Исет-Нуа. Иногда…

— Очень удобно. Слишком много возможных рук.

Она кивнула.

— Поэтому Хати сказала, что видела вас. Так было безопаснее.

— Для неё не стало.

Меру закрыла глаза.

Тишина растянулась.

Я поднялась, подошла к сундуку и достала чёрный платок. Тот самый, с пустынным знаком. Развернула на столике.

— Ты знаешь, что это?

Меру посмотрела и сразу отвела взгляд.

— Вещь из Красной Земли.

— Неферет-Айя носила его?

— Нет. Она прятала.

— Где?

— Я не знаю.

— Но ты знала, что он есть.

Меру сжала пальцы.

— Однажды я видела его у неё в руках. Она сидела у бассейна в прежних покоях. Ночью. Думала, что все ушли. Держала ткань вот так…

Меру сложила руки, будто укачивала что-то.

И в комнате стало холоднее.

Не от ветра.

От смысла.

— Ребёнка? — спросила я.

— Нет! — слишком быстро ответила она. — Нет, госпожа. Я ничего такого не видела.

Значит, видела что-то близкое.

Или боялась даже подумать.

Я не стала давить.

Пока.

— После того как Хати исчезла, кто убрал её циновку?

— Тенера.

— Сама?

Меру кивнула.

— На рассвете. Я видела. Она сказала, что Хати перевели. Но вещи не переводят так. Если служанку переводят, ей дают узел. А у Хати всё вынесли в тростниковой корзине. Будто она умерла.

— Куда вынесли?

— К прачечному двору. Потом я не знаю.

— Кто ещё видел?

Меру горько усмехнулась. Впервые.

— Все. Поэтому никто не видел.

В дверь постучали.

Мы обе вздрогнули.

На этот раз стук был быстрым, нервным.

Я накрыла платок тканью.

— Кто?

— Вода для младшей жены, — сказал незнакомый голос.

Меру побежала к двери, но я поймала её за руку.

— Стой.

Она замерла.

— Я не просила воду.

— Может, Кахем приказал.

— Кахем не стучит как испуганная мышь.

Я подошла к двери.

— Оставь у порога.

Пауза.

Потом тихий шорох.

Шаги удалились.

Я подождала несколько мгновений и открыла дверь.

У порога стояла не чаша.

На полу лежала птица.

Маленькая, серая, с тёмным пятном на груди. Мёртвая. Крылья аккуратно сложены, будто её подготовили к погребению. Клюв был перевязан тонкой синей нитью.

Меру вскрикнула и отшатнулась.

У стражников у двери лица стали каменными. Один тут же шагнул в коридор, второй поднял копьё.

— Кто принёс? — спросила я.

— Никого не было, госпожа, — сказал стражник. — Мы только на миг…

Он замолчал.

На миг.

Во дворце “на миг” хватало, чтобы исчезла служанка, замазали подсказку на ложе и подбросили мёртвую птицу под дверь.

Я опустилась на корточки.

Птица была ещё мягкой. Значит, убили недавно. Нить на клюве завязали маленьким ровным узлом. Не грубая работа. Аккуратная. Почти ласковая.

Меру дрожала у стены.

— Что это значит?

Она не отвечала.

Я подняла на неё глаза.

— Меру.

— Молчи, — прошептала она. — Так говорят: молчи.

Я посмотрела на перевязанный клюв.

Синяя нить.

Не лента. Нить.

Но цвет тот же.

В груди поднялось злое, ясное чувство. Не страх — он уже был. Что-то другое. Тот холодный врачебный гнев, который приходил, когда взрослые мешали спасать ребёнка из-за своей глупости, гордости или трусости.

— Кахема сюда, — сказала я стражнику.

Он сорвался с места.

Меру метнулась к птице.

— Не трогайте! Это надо убрать. Если кто-то увидит…

— Пусть увидят.

— Госпожа, нельзя. Если решат, что это ваше…

— Моё что? Колдовство? Признание? Завтрак?

Она почти плакала.

— Вы смеётесь, а это смерть.

— Я не смеюсь.

Я подняла птицу за кончик синей нити и положила на чистую ткань. Руки были спокойными. Удивительно спокойными.