Магическая фармакология: ГОСТы, налоги и один влюбленный оборотень

Глава 3. Следователь с волчьими глазами

Савелий Руд не спешил.

Люди, которым есть куда торопиться, обычно шумят. Скрипят сапогами, бросают перчатки, требуют стул, место, ответы, уважение. Следователь Руд вошёл в лавку, словно место само должно было понять, как ему стоять вокруг него. Он осмотрел полки, корзины, печь, прилавок, мокрые тряпки у ведра, потом задержался взглядом на Нике.

Девочка тут же нашла важное дело в подсобке и исчезла.

Аграфена осталась. Скрестила руки на груди. Широкая, хлебная, упрямая. Хорошая женщина, решила Марина. Не мягкая. Мягкие в таких городках быстро становятся удобными.

— Госпожа Крупина, — сказал Савелий, не поворачивая головы. — Вам домой.

— А если не пойду?

— Тогда будете свидетелем официального осмотра.

— И что?

— Потом три раза явитесь в канцелярию, подпишете протокол, выслушаете писаря Нестора, дадите показания под печать и заплатите штраф за оскорбление следствия, потому что до конца второго часа непременно назовёте меня ощипанным волком.

Аграфена прищурилась.

— Я бы сказала «облезлым».

— В протоколе разница несущественна.

Марина не удержалась. В уголке рта что-то дрогнуло.

Савелий заметил. Быстро, как хищная птица замечает движение в траве. Взгляд скользнул к её губам и сразу вернулся к глазам.

Аграфена фыркнула.

— Ладно. Но если она опять упадёт, я приду и буду шуметь.

— Вы и без повода это делаете.

— Зато город знает, что жив.

Она забрала пустое ведро, бросила Марине: «Запрись после него» — и вышла. Дверь закрылась. В лавке остались Марина, следователь и запах мокрой шерсти, который появился неясно откуда. Не от плаща. От него самого, подумала Марина. Тёплый, звериный, но не грязный. Лес после снега. Сухая хвоя. Кожа.

Она тут же разозлилась на себя за такие наблюдения.

— Ника, — позвала она, не отводя взгляда от Савелия. — Останься в подсобке, но дверь не закрывай.

— Я уже там, — пискнули из-за стены.

— И ничего не трогай грязными руками.

— Они чистые!

— Тогда не трогай чистыми.

Савелий чуть наклонил голову.

— Вы распоряжаетесь иначе.

— Чем кто?

— Чем раньше.

Опасный вопрос. Марина взяла книгу учёта и положила перед ним на прилавок.

— После горячки люди иногда пересматривают отношение к грязи.

— К грязи, — повторил он.

— К ней, к плесени, к неизвестным жидкостям в склянках без подписей. Хотите полный список? Я начала его составлять.

— Я хочу понять, почему вы уничтожаете возможные улики.

Марина замерла.

Вот теперь разговор стал настоящим.

— Испорченные травы и протухшие настойки угрожают покупателям.

— А также могут объяснить смерть вашего мужа.

— Могли. Если бы были описаны, опечатаны и изъяты вовремя. Насколько я понимаю, смерть произошла не сегодня.

Его лицо почти не изменилось. Только глаза стали внимательнее.

— Вы помните дату?

— Я помню бумаги.

— Удобно.

— Неудобно как раз то, что в этих бумагах нет нормального акта изъятия содержимого лавки.

Савелий снял вторую перчатку. Пальцы у него были сильные, с короткими ногтями, на костяшках — старые белые следы. Он положил перчатки на прилавок, аккуратно, рядом с книгой. Почему-то этот порядок не успокаивал.

— Вы обвиняете следствие в халатности?

— Я задаю вопрос.

— В вашем положении вопросы опасны.

— В моём положении опасно пить из любой склянки в этой лавке. Остальное пока терпимо.

Из подсобки донеслось тихое «ой». То ли Ника ударилась, то ли оценила наглость.

Савелий молчал. Марина впервые заметила, что он почти не моргает, когда слушает. Неприятная привычка. Словно он не просто слышал слова, а снимал с них кожу.

— Осмотр проводился после смерти мастера Радомирского, — сказал он наконец. — Часть материалов изъята. Часть оставлена, потому что вдова возражала против полного закрытия лавки.

Марина не знала, возражала ли настоящая Лидия. Возможно. Возможно, ей было страшно остаться без последнего источника денег. Возможно, она уже что-то искала.

— Вдова была в состоянии оценить риск?

— Тогда вы утверждали, что да.

Марина медленно вдохнула.

— После горячки я утверждаю иное.

Он подошёл к первой корзине. Наклонился, не касаясь, вдохнул. Почти незаметно сморщил нос.

— Это в брак?

— Да.

— Половина ещё пригодна.

— Для чего? Для убийства соседей?

— Для опытного травника.

— Опытный травник подписывает сырьё.

Савелий посмотрел на неё через плечо.

— Ваш муж не подписывал.

— Мой муж мёртв, следователь. И чем дальше я смотрю на его работу, тем меньше удивляюсь.

Слова вышли резче, чем нужно. Но сожаления не было. В комнате будто что-то сдвинулось. Савелий выпрямился. Его взгляд задержался на чёрной ленте в её волосах, потом на следе от кольца.

— Не самая скорбная фраза вдовы.

— Скорбь не обязана мешать санитарной обработке.

В подсобке что-то глухо упало.

— Ника, — сказала Марина.

— Это не я! То есть я, но оно само!

Савелий вдруг отвернулся к полке. Может, чтобы скрыть выражение лица. Может, просто нашёл там что-то важное. Марина не успела понять.

Он взял одну из склянок, оставленных во второй корзине. Ту, где жидкость была почти прозрачной, но на дне лежала тонкая чёрная пыль.

— Почему это не выбросили?

— Не знаю состав. Отдельный цвет осадка. Нужна проверка.

— Вы умеете проверять?

— Я умею не нюхать неизвестное прямо из горла склянки. Уже преимущество.

Он поставил склянку обратно.

— Откуда?

— Что?

— Умение.

Марина опёрлась руками о край прилавка. Дерево было шершавым, ещё влажным после мытья.

Вот он. Вопрос, который будет возвращаться. Снова и снова, пока она не придумает ответ прочнее собственной растерянности.

— Я читала книги мужа.

— Какие?

— Те, что не забрали вы.

— Назовите.

— Вы проверяете память больной женщины или пытаетесь найти повод забрать остатки имущества?

— Хочу понять, кто передо мной.

— С владелицей лавки.

— С Лидией Радомирской?

Слишком тихо.

Марина почувствовала, как под кожей прошёл холод. Не от окна. От точности.

Он не знал. Не мог знать. И всё равно смотрел так, будто заметил щель между именем и человеком.

Она подняла подбородок.

— А вы ожидали кого-то другого?

Савелий сделал шаг ближе.

Немного. Всего один. Но лавка сразу стала меньше. Между ними остался прилавок, книга учёта, перчатки, три склянки и воздух, который почему-то мешал дышать.

— Я ожидал вдову, которая три месяца боялась собственной тени, — сказал он. — Женщину, которая не смотрела в глаза, отвечала шёпотом и держалась за рукав мужа даже после его смерти. Сегодня я вижу хозяйку, которая выбрасывает товар, спорит со следствием и требует документы.

Марина медленно сложила руки.

— Горячка была сильной.

— Вижу.

— Люди меняются.

— Не так.

Его голос не стал громче. Он просто убрал из него всё лишнее.

Марина поняла: если сейчас начать оправдываться, он вцепится. Если нападать — тоже. Нужен факт. Факты всегда держатся дольше эмоций.

Она раскрыла книгу учёта.

— Сегодня в лавку пришёл ребёнок с жаром. Ему до этого дали старую настойку неизвестного состава. Я запретила повторную дозу, приготовила слабый настой из холодницы, записала имя, возраст, симптомы и время приёма. Если ваша прежняя Лидия этого не делала, поздравляю. Новая полезнее для города.

Савелий смотрел на страницу.

Почерк Ники был крупный, неровный. Там значилось: «Даша, сын Петрик, пять зим. Жар со вчера. Давали настой мастера. Теперь холодница слабая. Вернуться через два часа».

— Холодница не сбивает сильную огневицу.

— Зато не добивает печень.

Он снова посмотрел ей в лицо.

— Печень?

Она замолчала на полсекунды. Ошибка. Слово могло быть чужим местной медицине. Но Савелий не удивился. Значит, орган известен. Хорошо.

— Вы пришли арестовать меня за уборку?

— Пока нет.

— Тогда что вам нужно?

Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

— Подтвердить перечень изъятого. И забрать книгу мастера Радомирского, если она здесь.

Марина протянула руку.

— Покажите распоряжение.

Он не отдал лист сразу. Его взгляд упал на её ладонь. Чужая ладонь, тонкая, покрасневшая от мыла. На указательном пальце — свежий порез от разбитой склянки. Марина забыла о нём. Теперь вспомнила, потому что Савелий смотрел слишком внимательно.

— Вы порезались.

— Удивительно, учитывая количество битого стекла.

— Промойте.

— Спасибо за совет.

Он поднял глаза. В них снова мелькнул этот жёлтый отблеск. Не свет лампы. Свой.

— Промойте, — повторил он. — В этой лавке даже пыль могла бы дать показания.

Марина хотела ответить. Резко. Наверное, зря.

Но в этот момент из подсобки появилась Ника с тряпкой.

— Я могу промыть, госпожа.

— Можешь принести кипячёную воду и чистую ветошь.

— Чистая закончилась.

— Тогда ту, которая ближе всего к чистой.

Ника исчезла.

Савелий положил распоряжение на прилавок. Марина прочитала. Бумага давала ему право изымать записи, относящиеся к делу о смерти Олега Радомирского и незаконном обороте редких ингредиентов. Подписи, печать, дата. Всё чисто. Почти.

— Книга в доме, — сказала она.

— Где именно?

— В нижнем ящике стола. Под налоговыми бумагами. Я не успела её прочитать.

— Вы должны были сообщить о ней сразу.

— Я очнулась сегодня утром в чуж… — она остановилась.

Савелий ждал.

— В чужом бардаке, — закончила Марина. — Приоритеты пришлось расставлять быстро.

— Я пришлю стражника.

— Нет.

Он медленно поднял бровь.

— Нет?

— Вы пойдёте сами. Или я пойду с вами. Я не отдам неизвестному стражнику единственную книгу, которая может объяснить, почему мой муж умер, а на меня смотрят как на ведьму с ложкой.

— На вас так смотрят не из-за ложки.

— Тем более.

Савелий молчал. Потом взял перчатки.

— Через час я зайду за книгой. Вы останетесь здесь.

— Я пойду с вами.

— Нет.

— Следователь, у меня от этой книги зависит, возможно, жизнь.

— Именно поэтому вы останетесь там, где есть свидетели.

Эта фраза прозвучала иначе. Не приказ. Предупреждение.

Марина посмотрела на него внимательнее.

— Мне угрожают?

— Вам всегда угрожали. Вы просто начали замечать.

Он подошёл к двери. Уже взялся за ручку, но остановился.

— И ещё. Не выбрасывайте больше ничего без описи.

— Тогда пришлите человека, который поможет описывать.

— У меня нет людей для уборки вашей лавки.

— У меня тоже. Но я хотя бы не называю это следствием.

Теперь он действительно почти улыбнулся. Очень слабо. Одним краем рта. Улыбка не делала его добрее. Скорее наоборот. Становилось понятно, что при желании он умеет нравиться, но давно решил не тратить это на город.

— Осторожнее, госпожа Радомирская.

— С грязными склянками?

— Со мной.

Слова повисли между ними.

Ника в подсобке перестала шуршать. Даже печка будто треснула тише.

Марина могла бы отвести взгляд. Прежняя Лидия, видимо, отвела бы. Но Марина устала, замёрзла и слишком ненавидела, когда мужчины с полномочиями говорили, словно мир уже лёг им под сапоги.

— Тогда не стойте на вымытом полу в грязной обуви, — сказала она.

Савелий посмотрел вниз.

Снег с его сапог растаял двумя тёмными лужами.

Пауза стала длинной.

Потом он открыл дверь и вышел.

Холодный воздух ворвался в лавку, шевельнул этикетки, которые Ника пыталась сушить на верёвке. Марина смотрела на закрывшуюся дверь, пока не поняла, что сжимает край прилавка так сильно, что побелели костяшки.

— Он вас не съел, — сказала Ника из подсобки.

— Это у вас тут считается хорошим знаком?

— С оборотнями — да.

Марина повернулась.

— С кем?

Ника высунулась в дверной проём. Глаза блестели.

— Вы правда не помните?

Марина медленно взяла тряпку, принесённую девочкой, и обмотала порезанный палец.

— Допустим, после горячки у меня пробелы.

— Следователь Руд из волчьих. Не простой, а служилый. Они людей не едят. Обычно.

— Утешительно.

— Он страшный, но справедливый. Так говорят.

— Кто говорит?

— Те, кого он не посадил.

Марина снова посмотрела на дверь.

За ней, на улице, следы Савелия быстро заполнялись снегом. Но мокрые пятна на полу остались. Две тёмные отметины на свежевымытых досках.

Она взяла мел и на отдельной доске написала:

«Правило первое: всё неизвестное считать опасным.

Правило второе: всё опасное подписывать.

Правило третье: следователь Руд снимает грязную обувь».

Ника прочитала и зажала рот ладонью.

— Вы это оставите?

Марина посмотрела на надпись.

Потом вздохнула.

— Нет. Третье сотри.

— Жалко.

— Мне тоже.

Она отвернулась к полкам, но почему-то ещё долго чувствовала на коже тот самый взгляд. Тяжёлый, внимательный, с жёлтым отблеском. Взгляд человека, который уже понял: она не та женщина, за которую себя выдаёт.

И, возможно, пока не решил, что с этим делать.

Глава 4. Первый ГОСТ

Утром лавка встретила Марину честнее, чем люди.

Люди умели прятать грязь под словами. Лавка не умела. Она показывала всё сразу: пятна на досках, налёт на горлышках, мешки без бирок, полку с корнями, где ночью, кажется, снова прошуршала мышь. После вчерашней уборки стало не чище. Стало виднее, сколько ещё работы.

Марина стояла посреди этого бедствия с кружкой кипятка в руках и думала, что иногда надежда выглядит как мокрая тряпка.

Ника пришла рано. Точнее, она, похоже, никуда далеко не уходила. Вынырнула из подсобки с сонным лицом, в старой шали, с соломинкой в волосах.

— Ты здесь ночевала?

Девочка замерла.

— Не украла ничего.

— Я спросила не это.

— Там теплее, чем в сарае у красильни.

Марина посмотрела на неё. На тонкие запястья, на покрасневший нос, на привычку ждать удара даже от обычного вопроса. В груди что-то неприятно сжалось.

Она не любила, когда внутри становилось мягко. Мягкость мешала принимать решения. Но иногда решение как раз из неё и росло.

— Будешь ночевать здесь — ночуй на лежанке, а не на мешках. И перед сном мой руки.

Ника хлопнула глазами.

— Это разрешение?

— Это санитарное требование.

— А еда?

— За работу — да.

Девочка стояла ещё секунду, словно ждала, когда фраза обернётся насмешкой. Не обернулась. Тогда она кивнула так резко, будто подписала договор кровью.

— Я умею резать корни, толочь сухие ягоды, бегать на рынок, отличать лунник от лопуха, если он не мокрый, и плеваться дальше мальчишек с Рыбной улицы.

— Последнее в обязанности не входит.

— А если гильдейские придут?

— Тогда обсудим.

Марина поставила кружку и достала вчерашнюю доску. На ней остались два правила. Третье Ника стёрла не до конца: от слов «Руд снимает» на дереве виднелась призрачная полоска мела. Марина решила не замечать.

— Сегодня вводим порядок.

— Мы вчера его вводили.

— Вчера мы боролись за выживание. Сегодня начинаем систему.

Ника вздохнула с уважительным ужасом.

— Это хуже?

— Это дольше.

К полудню на стене висели пять листов.

Первый: «Чистая тара».

Второй: «Сырьё принято».

Третий: «Сырьё под вопросом».

Четвёртый: «Брак».

Пятый Марина переписывала три раза, потому что название должно было быть таким, чтобы местные не воспринимали его как личную прихоть вдовы.

«Правила качества» звучало слишком слабо.

«Обязательный порядок лавки» — слишком вызывающе.

«Санитарные требования» Ника прочитала как заклинание от поноса и сказала, что покупатели испугаются.

В конце Марина написала крупно:

«ГОСТ — Городской Образец Снадобий и Трав».

Ника читала по слогам.

— Го-о-ст. Звучит как маленький злой дух.

— Отлично. Пусть боятся.

— А что это значит?

— Что каждое снадобье, которое выходит из лавки, должно иметь понятный состав, дату приготовления, имя того, кто готовил, способ применения и предупреждения.

— Предупреждения?

— Кому нельзя. Детям, беременным, людям с чувствительностью к магии, после крепкого вина, перед дорогой.

Ника нахмурилась.

— А если они всё равно выпьют?

— Тогда у нас будет запись, что мы предупреждали.

— Записи у вас как обереги.

— Лучше. Обереги иногда врут.

Первые посетители отнеслись к ГОСТу как к заразе.

Старик с тростью пришёл за растиркой для коленей и возмутился, когда Марина спросила, сколько ему лет, что он уже принимает и нет ли язв на коже.

— Да я у мастера Олега двадцать лет брал! — возмущался он. — Он мне просто наливал!

— Поэтому теперь я спрашиваю.

— У меня колени болят, а не память.

— Тогда вы должны помнить, когда они начали болеть.

Старик ушёл, хлопнув дверью, но через десять минут вернулся, буркнул возраст и признался, что мажет колени ещё и керосиновой настойкой кузнеца. Марина запретила смешивать. Старик назвал её занудой. Купил растирку.

Женщина в синем платке попросила «капли от сердца». Марина спросила, какие боли, когда, после еды или после ссоры. Женщина обиделась и заявила, что сердце у неё честное, просто муж дурак. Марина продала ей успокаивающий сбор и велела прийти, если появится боль в груди, отдающая в руку. Женщина побледнела и спросила, не ведьма ли Лидия теперь. Ника гордо ответила:

— Нет, у нас ГОСТ.

Это не помогло.

К обеду у двери появилась новая надпись углём: «Вдова травит по бумажке».

Ника увидела первой. Втянула воздух.

— Я сотру.

— Нет.

— Почему?

Марина вышла на крыльцо. Воздух был колючий, на улице пахло дымом и конским потом. Через дорогу сапожник сделал вид, что чинит сапог, хотя держал его подошвой вверх. У соседней стены две женщины перестали говорить.

Марина посмотрела на надпись. Кривые буквы. Писал взрослый или очень злой подросток. Уголь ещё пачкал пальцы.

— Потому что рядом мы напишем своё.

Она взяла мел и ниже, на чистой доске, вывела:

«В этой лавке снадобья подписывают.

Если вам всё равно, что пить, вам не сюда».

Сапожник уронил сапог.

Женщины через дорогу зашептались.

Ника сияла, словно Марина на их глазах победила дракона ложкой.

— А если разобьют окно?

— Тогда запишем убыток.

— И всё?

— Нет. Потом найдём, кто разбил.

Из-за угла донёсся тихий смешок. Марина повернулась, но увидела только край тёмного плаща, исчезнувший за лавкой сапожника.

Савелий?

Сердце сделало странный короткий толчок. Марина тут же рассердилась на сердце. Ему было поручено качать кровь, а не вести себя как девочка на ярмарке.

После обеда вернулась Даша с мальчиком. Петрик уже не горел так сильно, хотя был слабый и капризный. Марина проверила его, записала изменения. Даша положила на прилавок старую настойку мастера Олега, завёрнутую в тряпку.

— Я не дала больше.

— Хорошо.

— Он ночью просил пить. Я давала воду, как вы сказали.

— Очень хорошо.

Женщина мялась.

— Соседка говорит, что если жар выходит потом, нельзя поить, а то обратно загонит.

Марина зажмурилась на мгновение.

— Соседку зовут?

— Прасковья.

— Прасковью не слушать.

— Она троих вырастила.

— А сколько похоронила?

Даша побледнела.

Марина выдохнула. Слишком резко. Человек перед ней не виноват, что мир состоит из суеверий, плохой воды и уверенных соседок.

— Простите. Слушайте. Когда жар — вода нужна. Мало, часто. Если ребёнок не пьёт, это опасно. Если потеет — менять сухое. Не кутать до удушья. Вот.

Она написала простую памятку крупными буквами. Ника смотрела, как на волшебство.

— Вы ему поможете? — спросила Даша.

— Уже помогаете вы. Я только сказала, как.

На лице женщины что-то дрогнуло. Усталость, страх, надежда. Она кивнула, забрала мальчика и памятку. На пороге остановилась.

— А можно я соседке покажу?

— Нужно.

После её ухода Ника шёпотом спросила:

— Вы теперь будете писать людям, как жить?

— Нет. Как не умирать от глупости.

— Это почти одно и то же.

Марина не нашла, что возразить.

Ближе к вечеру пришёл писарь Нестор. Он принёс копию акта и имел вид человека, который хотел купить что-нибудь от тревожности, но стеснялся. Марина посадила его за прилавок и заставила читать вслух формулировки.

Из акта следовало, что после смерти мастера Радомирского следствие изъяло «три книги, семь склянок, два мешка неизвестного сырья, печать, нож с костяной ручкой и медный сосуд с остатками тёмного состава». Оставленное имущество не описано подробно «в связи с возражениями вдовы».

— Я возражала письменно? — спросила Марина.

Нестор замялся.

— В протоколе указано устное возражение при свидетелях.

— Свидетели?

— Мастер Глистин от податной службы и господин Тимон Ларь.

— Кредитор и налоговый сборщик. Как удобно.

Нестор втянул голову в плечи.

— Я только переписываю.

— Тогда перепишите мне список изъятого отдельно. С датами и местом хранения.