Магическая фармакология: ГОСТы, налоги и один влюбленный оборотень

Глава 6. Налоговая недоимка

В лавке пахло мокрой древесиной, золой и горькой полынью. Сырость за ночь впиталась в половицы, в старые полки, в серую тряпку у порога, и теперь Марине казалось, что само помещение дышит на неё простуженно и недовольно.

Она стояла у прилавка с рукавами, закатанными выше локтя, и рассматривала склянки, выстроенные перед ней в три ряда.

Первый ряд — годится после промывки.

Второй — под сомнением.

Третий — уничтожить без права помилования.

Ника сидела на перевёрнутом ящике у печки и переписывала новые правила в ученический журнал. Перо скрипело, девочка сопела от усердия. На кончике носа у неё высохла крошечная капля чернил.

— Прочитай четвёртый пункт, — сказала Марина.

Ника вытянулась.

— «Если покупатель требует покрепче, уточнить, хочет он выздороветь или встретиться с предками».

— Зачеркнуть.

— Но это правда.

— Правда должна быть вежливой, если мы собираемся брать за неё деньги.

Ника вздохнула, словно Марина только что задушила искусство. Потом зачеркнула пункт и рядом вывела: «Уточнить цель усиления снадобья».

Марина посмотрела. Кивнула.

— Годится.

От этой простой похвалы девочка покраснела и спряталась за косой. Снова заскрипело перо.

На столе рядом со склянками лежали долговые бумаги Радомирского. Они не пахли, но Марина всё равно каждый раз морщилась, когда на них смотрела. Долги были разложены по годам, видам сборов и степени наглости. За землю под лавкой. За торговое место. За пользование городским колодцем. Пени. Пени на пени. Отдельной строкой — «компенсационный сбор за задержку уплаты прежних пеней».

Когда Марина впервые прочла эту строку, она сказала:

— Вот это уже искусство.

Ника спросила, чёрная ли это магия.

— Почти, — ответила Марина. — Бухгалтерия.

Теперь девочка смотрела на долговые бумаги с таким же уважительным ужасом, с каким раньше смотрела на банку сушёных паучьих желез.

Колокольчик над дверью не звякнул, а кашлянул. Марина давно хотела заменить его, но колокольчик стоял в списке расходов ниже крыши, замков, нормальных весов, чистых полотенец, новой ступки и еды, которая не притворялась кашей из опилок.

В лавку вошёл человек в синем кафтане.

Ника сразу перестала писать.

Марина ещё не знала всех городских лиц, но это узнала бы в любой жизни: мелкий чиновник при исполнении. Упитанный, гладко выбритый, с тонкими усиками, похожими на две мокрые запятые. На груди — медная бляха городского сбора. В руках — кожаная папка, пухлая от бумаг.

За ним вошли двое стражников. Не люди Савелия. Эти были другие: ленивые, широкие, с глазами, в которых давно поселилась привычка смотреть мимо чужих бед.

— Радомирская Лидия Степановна? — спросил чиновник.

Фамилия уже не резала Марину так сильно. Она научилась отвечать на неё без задержки.

— Да.

— Прохор Ильич Глистин, младший сборщик городских податей и взысканий. По поручению магистратской палаты уведомляю вас о начале процедуры описи имущества за неуплату долговых обязательств.

Ника тихо втянула воздух.

Марина нет.

Она вытерла руки о полотенце. Медленно. В прежней жизни она видела таких людей сотнями: ревизоров, проверяющих, начальников отделов, которые входили в аптеку не за истиной, а за виноватым. С ними нельзя было суетиться. Суета пахла кровью.

— Покажите основание, — сказала она.

Глистин моргнул.

— Что?

— Основание процедуры. Постановление. Расчёт долга. Уведомление о сроках добровольной уплаты. Подтверждение вручения предыдущего требования.

Чиновник посмотрел на неё, словно лавочная ступка вдруг попросила гербовую печать.

— Милочка…

— Лидия Степановна.

У него дрогнули усики.

— Лидия Степановна, — повторил он с кислой сладостью. — Не усложняйте. Ваш покойный супруг накопил недоимку. Вы приняли лавку. Лавка отвечает по долгам. Всё просто.

— Простота не отменяет документов.

Один стражник фыркнул.

Марина придвинула к себе чистый лист.

— Прошу. За стол.

Глистин не сел.

— Вы не в том положении, чтобы…

— Я в положении налогоплательщика, которому предъявляют взыскание. Если в этом городе такое положение не даёт прав, мне понадобится письменное подтверждение.

В лавке стало тихо.

Глистин улыбнулся тонко и неприятно.

— Слухи не врали. Горячка оставила вас странной.

— Горячка оставила меня живой. Начнём с суммы.

Он сел.

Не потому, что захотел. Потому что в лавке возникла та особая тишина, в которой удобнее подчиниться формальности, чем объяснять свидетелям, почему ты её боишься.

Марина взяла бумаги одну за другой. Печати были настоящими, но поставлены небрежно. Чернила кое-где расплылись. Покойный Радомирский платил рывками: то крупная сумма, то пустые месяцы. Так платили люди, у которых деньги появлялись от ночных сделок, а не от честной торговли.

Она отложила мысль. Сейчас — цифры.

— Ника. Счёты.

Девочка вскочила, принесла счёты и снова села, почти не дыша.

— Расчёт составлен палатой, — сказал Глистин. — Он верен.

— Замечательно. Тогда проверка не займёт много времени.

Марина начала считать.

Основной долг был неприятным, но не смертельным. Пени — хуже. Компенсационный сбор — наглость. А вот повторное начисление на часть долга, уже закрытую квитанцией за прошлую весну, было ошибкой. Или не ошибкой.

Она постучала пальцем по строке.

— Это снято дважды.

— Что именно?

— Пеня на задолженность за колодец. Она уже включена в общий расчёт вот здесь. Ниже вы считаете её отдельно, ещё и с добавочным сбором.

Глистин потянулся к бумаге. Марина не отдала.

— Не надо её мять. Мне нужна копия.

— Женщина, вы понимаете, с кем разговариваете?

— С младшим сборщиком городских податей и взысканий Прохором Ильичом Глистиным. Вы представились.

Стражник фыркнул снова, но на этот раз подавился засахаренным корнем.

Глистин медленно покраснел.

— Ошибка в одной строке не отменяет долга.

— Не отменяет. Уменьшает. А ещё требует нового расчёта и нового срока добровольной уплаты. Сколько дней положено после исправления требования?

Он молчал.

Марина глянула на Нику.

— Запиши: сборщик отказался назвать срок.

— Не смей, — рявкнул Глистин.

Девочка вздрогнула.

Марина подняла глаза.

— Не повышайте голос на мою ученицу.

Слово выскочило само.

Ника посмотрела на неё, словно ей только что подарили зимние сапоги, собственную кровать и право называться человеком.

Отступать стало нельзя.

— Она здесь работает. Она ведёт записи. Если вы считаете, что подросток не может записывать слова чиновника при свидетелях, снова прошу письменное основание.

Стражники переглянулись. Глистин сгрёб бумаги в папку.

— Вы пожалеете.

— Вероятно. Но не сегодня.

Он поднялся.

— У вас семь дней, вдова. Семь дней до повторного визита. Я принесу исправленный расчёт. И тогда посмотрим, чем вы будете платить. Монетами или полками.

Марина тоже поднялась.

— Принесите два экземпляра.

— Что?

— Один останется у меня. С вашей подписью.

Глистин смотрел на неё несколько долгих секунд, потом резко повернулся к двери. Колокольчик кашлянул ему вслед.

На улице чиновник поскользнулся на мокрой ступеньке, удержался за косяк и выругался. Ника прыснула в ладонь.

Марина не улыбнулась. Рано.

Люди на соседних крыльцах делали вид, что занимаются делами, хотя все смотрели на лавку. Сухолесье любило зрелища. Особенно чужие.

— Он правда вернётся? — спросила Ника.

— Да.

— И заберёт полки?

Марина оглядела старые, щербатые полки, которые ещё утром мечтала заменить.

— Сначала пусть попробует их оценить.

Она собрала переписанные цифры в новый журнал, достала из ящика три медяка и две серебряные монеты. Деньги выглядели сиротливо.

— У нас есть семь дней.

— Это мало?

— Это больше, чем ничего.

Ника долго смотрела на журнал. Потом робко спросила:

— А ученица — это вы правда сказали? Или для сборщика?

Марина посмотрела на девочку: слишком большие глаза, рукава чужого платья, чернильная полоска на щеке.

— Правда. Если ты согласна.

— А мне платить надо?

— Тебе? Нет. Это я должна платить тебе, когда смогу.

— Я могу за еду. И за место у печки. И за то, чтобы вы не прогнали.

Марина почувствовала, как внутри что-то стянулось. Не жалостью. Злостью. В этом мире многие привыкли считать место у печки милостью.

— Мы запишем условия. Работа, обучение, еда, ночлег при необходимости, зарплата с первой устойчивой выручки. И выходной.

— Зачем выходной?

— Чтобы ты не умерла от счастья прямо на рабочем месте.

Ника улыбнулась. Сначала недоверчиво, потом шире.

Колокольчик снова кашлянул.

В дверях стоял Савелий Руд. Без стражников, без папки, без видимого повода. Тёмный плащ влажный по плечам, волосы у висков потемнели от дождя. Лицо спокойное. Слишком спокойное для человека, который оказался рядом случайно.

Он оглядел стол, счёты, бледную Нику, бумаги.

— Глистин был здесь.

Не вопрос.

— Если вы пришли составить протокол о нападении вдовы на арифметику, то да.

Ника издала странный звук и притворилась, что кашляет.

— Он привёл стражников?

— Двух. Один жевал.

— Пахом. Он жуёт, когда нервничает.

— Стражник нервничал?

— Если Глистин берёт Пахома, значит, ждёт скандала. Пахом медленный, но широкий.

— Как шкаф с тревожностью.

Савелий моргнул. Угол его рта едва дрогнул.

Марина заметила.

И, к несчастью, ей понравилось.

Она отвернулась первой.

— Вы что-то хотели, следователь?

— Предупредить. Глистин мелочный, но опасный. Он может заявить, что лавка несёт угрозу городу.

— Тогда ему понадобится акт проверки.

— Он найдёт проверяющего.

— А я найду грязь под ногтями у проверяющего.

Савелий смотрел на неё долго. Дольше, чем было удобно.

— Вы не умеете отступать.

— Умею. Когда это выгодно.

— А когда страшно?

Марина не сразу ответила. Страшно ей было с того момента, как она очнулась в чужом теле. Страшно было каждый раз, когда называла себя Лидией. Страшно было открывать бумаги мёртвого мужа, чью вину она могла унаследовать вместе с лавкой.

Но страх — не инструкция.

— Особенно когда страшно.

Савелий опустил взгляд на её руки. Только тогда она заметила чернила на пальцах и тонкую царапину на запястье.

Он, конечно, тоже заметил.

— Обработайте.

— Это царапина.

— В вашей лавке достаточно дряни, чтобы царапина стала причиной похорон.

— Как трогательно звучит забота, когда её выдают за санитарный надзор.

Он взял чистую тряпицу, намочил в настое для обработки поверхностей и коснулся её запястья двумя пальцами. Осторожно. Его кожа оказалась горячей. Слишком горячей.

Ника за спиной дышала так тихо, будто боялась спугнуть момент.

— Вы всем подозреваемым моете руки? — спросила Марина.

— Только тем, кто спорит с налоговой грязными пальцами.

— Значит, у меня особое дело.

Он поднял глаза.

— Да.

Одно слово. Без улыбки.

Но у Марины пересохло во рту.

Савелий отпустил её руку первым. Отступил, снова стал следователем.

— Глистин вернётся. Не оставайтесь одна.

— У меня есть ученица.

Ника выпрямилась.

— Ученица — не охрана.

— А вы предлагаете себя?

Вопрос вылетел слишком быстро.

Савелий смотрел так, будто услышал не слова, а то, что спряталось под ними.

— Если понадобится.

Марина почувствовала, как щеки теплеют. От злости, конечно.

— Благодарю, но я предпочитаю охрану с понятным тарифом.

— Я дорого беру.

— Не сомневаюсь.

Перед уходом она поставила на край прилавка маленькую баночку.

— Ваши костяшки. Дважды в день. Тонким слоем. Не облизывать.

— Я постараюсь.

— Это не совет. Это инструкция.

Он взял баночку. Их пальцы не коснулись, но расстояние стало таким маленьким, что Марина заметила каплю дождя на его реснице.

И заметила, что он заметил, как она заметила.

Вот это было плохо.

Когда он ушёл, на месте баночки лежала серебряная монета.

Много.

— Завтра вернём сдачу, — сказала Марина.

Ника улыбалась в журнал.

— Конечно.

Ближе к закрытию девочка нашла под дверью маленький мешочек. Внутри лежали монеты: медные и две серебряные. Ровно столько, чтобы покрыть часть долга и дать лавке несколько дней воздуха.

Без записки.

Без подписи.

— Это он? — прошептала Ника.

Марина затянула мешочек обратно.

— Не знаю.

Она знала.

И злилась.

Не потому, что ей помогли. А потому, что помощь была молчаливая, благородная и совершенно невыносимая. Мужчины вроде Савелия Руда умели спасать так, что ты чувствовала себя обязанной, даже если они ничего не требовали.

Марина положила мешочек отдельно от выручки.

— Мы не будем это тратить.

— Но долг…

— Долг заплатим своими.

— А если своих не хватит?

Марина посмотрела на тёмное окно. В стекле отражалась женщина с чужим лицом, чужой лавкой и упрямством, которое было полностью её собственным.

— Значит, заработаем.

Глава 7. Белая кора

Утро пахло мокрой корой.

Не красиво и не свежо, как в книжках про лесных дев и охотников с благородными скулами. Мокрая кора пахла сыростью, землёй, грибной пылью и холодом, который забирался под юбки так уверенно, будто имел на это наследственное право.

Марина стояла на краю лесной дороги, держала корзину и думала, что прежняя она в такой обуви не прошла бы и до аптеки через сугроб.

Нынешняя Лидия Радомирская стояла на ногах крепче.

Тело было худым, но выносливым. Руки быстро мёрзли, зато пальцы ловко перебирали травы. Иногда всплывала память тела: как затянуть узел на корзине, как присесть, чтобы не запачкать подол до колен, как отличить сухую ветку от змеиной спины в прошлогодней листве.

Марина не любила эту память.

Она была полезной. Именно поэтому не любила.

— Дальше тропа узкая, — сказал Яромир.

Старый сборщик стоял впереди, опираясь на палку. На вид ему было лет семьдесят, на голос — сто двадцать, на глаза — столько, сколько нужно человеку, который видел, как три поколения молодых дураков лезли в лес без ножа и возвращались с уроком в зубах.

Усы у Яромира были белые, длинные и сердитые. Шапка — меховая, с проплешиной на боку. На поясе висел кривой нож, мешочек соли и связка сушёных ягод, которыми он изредка угощал себя, но не предлагал другим.

Ника шла позади Марины с маленькой корзиной. Девочка была одновременно испугана, горда и готова записать каждое слово, если бы у неё не заняты были руки.

— Узкая — это насколько? — спросила Марина.

— Настолько, что городские начинают вспоминать богов.

— Я выросла между стеллажами склада. Меня тропой не напугать.

Яромир посмотрел через плечо.

— Стеллажи кусаются?

— Если плохо закреплены — убивают.

Старик хмыкнул. Похоже, это был знак уважения.

Они углубились в лес.

Сухолесский лес был плотным, мокрым, настороженным. Деревья росли близко, ветки цеплялись за одежду, мох пружинил под ногами. Где-то стучал дятел. Иногда в кустах шуршало так, что Ника прижималась ближе.

Марина не говорила ей «не бойся».

Бесполезная фраза. Страх не уходит от приказа. Страх становится терпимым, когда у него есть дело.

— Смотри под ноги, — сказала она. — И повтори признаки сырья, которое нам нужно.

Ника сразу ожила.

— Дерево невысокое. Кора светло-серая, почти белая на молодых ветках. Лист с тремя жилками от черенка. Горький запах на сломе. Собирать только тонкие ветки, не снимать кольцом, не повреждать ствол.

— Почему не снимать кольцом?

— Дерево умрёт.

— Почему это плохо для лавки?

Девочка запнулась, потом поняла подвох.

— Потому что в следующем году сырья не будет.

— Хорошо.

Яромир снова хмыкнул.

— Раньше Радомирский так не спрашивал.

Марина посмотрела на его спину.

— А как спрашивал?

— «Сколько мешков принесёшь к полнолунию?»

— И приносили?

— Кто хотел серебра — приносил. Кто хотел жить с лесом долго — ругался и приносил меньше.

Марина запомнила.

С покойным мужем Лидии всё становилось хуже при каждом новом рассказе. Не резко. Как нарыв, который сначала кажется просто больным местом, а потом однажды понимаешь: под кожей давно гной.

Тропа пошла вверх. Земля стала глинистой. Ника дважды поскользнулась, один раз вцепилась Марине в локоть, смутилась, отпустила.

— Держись, — сказала Марина.

— Я не маленькая.

— Я тоже. Всё равно держись.

Девочка послушалась.

Ещё через полчаса Яромир остановился у низкого дерева с кривым стволом. Кора на молодых ветках действительно была светлой, будто её припудрили мукой. Листьев почти не осталось, но те, что держались, имели чёткие жилки.

Марина осторожно надломила маленькую сухую веточку. Поднесла к носу.

Горечь. Холодная, ровная. В прежнем мире это не было бы доказательством состава, только намёком. Здесь к запаху примешивалось что-то ещё — слабый металлический отклик на языке.

Магия.

Марина до сих пор не привыкла думать об этом спокойно.

— Белая кора, — сказал Яромир. — От жара, от ломоты, от дурной крови, если бабкиным языком. Если передержать в отваре — желудок скрутит. Если дать пьяному — вывернет. Если дать малому без меры — может не проснуться.

Ника побледнела.

— Поэтому мы не будем давать без меры, — сказала Марина. — И не будем варить так, как варили бабкиным языком.

Яромир сощурился.

— А как будете?

— Осторожно.

— Это не способ.

— Это начало способа.

Она достала из корзины чистую ткань, маленький нож и деревянные бирки. Нож протёрла спиртовой настойкой. Яромир следил за каждым движением.

— Нож тоже лечить надо?

— Нож надо не заражать.

— Чем?

Как объяснить микробы человеку, который верит в болотников, лесных шептунов и налог на колодец, но не видел ни одного увеличительного стекла сильнее лупы ювелира?

— Невидимой грязью.

Старик долго смотрел на неё. Потом кивнул с таким видом, будто это его полностью устроило.

— Невидимой грязи в лесу много.

— В людях тоже.

Яромир ухмыльнулся.

Сбор шёл медленно. Марина запрещала Нике торопиться. Каждую веточку отмечали, связывали отдельно, на бирке писали место, день, имя сборщика. Яромир ворчал, что к вечеру с таким подходом они соберут сырья на одну кружку для умирающей мыши.

Марина отвечала, что умирающей мыши тоже нужна правильная доза.

Постепенно старик перестал ворчать. Потом начал показывать, какие ветки лучше не трогать, где кора слишком старая, где дерево болело прошлым летом. Он говорил сухо, но в его голосе появилось то, что Марина ценила больше вежливости: интерес мастера к чужому мастерству.

Люди, знающие своё дело, узнавали друг друга не по словам.

К полудню они устроили привал у ручья. Ника достала хлеб, два варёных яйца и маленький кусок сыра. Сыр был твёрдый, солёный и явно видел лучшие времена, но после утренней дороги казался подарком.

Яромир ел свои ягоды и смотрел на Маринины бирки.

— Писанины много.

— Да.

— Руки устанут.

— Меньше, чем устанут люди от плохого снадобья.

— Хороший ответ. Но люди любят дешёвое. Им скажешь: это чистое, это с записью, это от правильного дерева. А они пойдут к тому, кто насыплет полмешка за медяк.

— Пойдут.

— И?

— Кто-то вернётся с больным животом. Кто-то не вернётся. Остальные начнут думать.

Яромир покачал головой.

— Злая вы.

— Нет. Усталая.

Старик ничего не сказал. Лучше сочувствия.

После привала лес изменился.

Сначала Марина не поняла, как. Деревья те же, мох тот же, холод тот же. Но воздух стал тише. Дятел замолчал. Где-то далеко треснула ветка, и Ника сразу схватила Марину за рукав.

Яромир поднял руку.

Они остановились.

Старик присел, коснулся земли пальцами. Его лицо стало совсем другим: старость ушла, остался человек, который умел читать грязь лучше, чем писарь — книги.

— Кто-то был.

— Давно?

— Утром.

Марина тоже присела. На мягкой земле виднелись следы. Несколько человек. Тяжёлые сапоги. Рядом — борозды от волока или мешков.

— Сырьё выносили?

Яромир провёл пальцем по ближайшему стволу. На дереве белела свежая рана. Нет, не срез. Содрано грубо, кольцом.

— Убили, — сказал старик.

С белокорого дерева сняли кору вокруг ствола широким поясом. Дерево ещё стояло, живое внешне, но уже обречённое. Ни один сок не поднимется выше раны. Ни одна весна его не спасёт.

Ника шепнула:

— Зачем так?

— Быстро, — ответила Марина.

— Но потом…

— Тот, кто это сделал, не думает про потом.

Или думает про другое потом. Про мешки сырья, быстрые деньги, большие партии. Про яд, который можно приготовить, если не важна чистота, а нужна сила.

Марина почувствовала знакомое холодное напряжение. Так она чувствовала себя, когда на складе находила расхождение в партии, а начальство говорило: «Да ладно, подпиши, сроки горят».

Сроки всегда горели у тех, кто потом не отвечал за ожоги.

— Уходим, — сказал Яромир.

— Почему?

— Потому что те, кто дерёт белую кору мешками, не любят свидетелей.

Марина хотела возразить. Потом увидела лицо Ники и закрыла рот.

Да. Сначала вывести ребёнка. Потом думать.

Они собрали инструменты. Яромир шёл первым, быстро, почти беззвучно. Ника держалась за корзину обеими руками. Марина замыкала цепочку, оглядываясь чаще, чем хотела.

Тишина шла за ними.

Не шаги. Не треск. Просто тишина.

А потом из-за деревьев вышел зверь.

Ника вскрикнула.

Марина застыла.

Существо стояло на склоне между двумя соснами. Слишком высокое для волка. Слишком волчье для человека. Серо-чёрная шерсть на плечах, длинные руки с когтями, морда, где ещё угадывались человеческие линии. Глаза — серые с жёлтым кольцом.