Магическая фармакология: ГОСТы, налоги и один влюбленный оборотень

Глава 5. Мазь от ушибов

Савелий Руд появился через два дня и попытался купить мазь, будто это было обычное дело.

К тому моменту Марина успела возненавидеть три местных корня, один вид плесени, налоговую терминологию Сухолесья и слово «всегда». Его произносили все. Всегда так сушили. Всегда так толкли. Всегда давали по полной ложке. Всегда хранили в синей склянке. Всегда помогало.

В прежней жизни «всегда» тоже любили. Особенно сотрудники, которые не открывали инструкцию со дня её утверждения.

Утро выдалось морозным. На окнах лавки выросли белые узоры, похожие на папоротник. Печь дымила, пока Ника не ткнула в заслонку кочергой и не сообщила, что печь «любит, когда с ней грубо». Марина решила не спорить с местной техникой.

На прилавке сушились новые этикетки. На полке стояли первые семь склянок, подписанные по ГОСТу. Это была не партия мечты. Скорее партия отчаяния, но с хорошей маркировкой. Растирка для коленей. Мягкий сбор при простуде. Слабая настойка от желудочных спазмов. Простая мазь от ушибов на жирной основе с тёплой травой, которую местные называли синячником.

Синячник пах смолой, перцем и старым сундуком. Ника клялась, что если приложить лист к лбу, можно вспомнить забытое имя. Марина проверять не стала. Её и так хватало чужих имён.

Она записывала расход масла, когда дверь открылась.

Колокольчик над входом, найденный в ящике и отмытый до слабого звона, дрогнул.

Савелий остановился у порога.

Сапоги снял.

Марина подняла глаза.

— Вы обучаемы. Это ценно.

— Не распространяйте по городу.

— Боитесь испортить репутацию?

— Боюсь очереди из людей, которые захотят проверить, где ещё я обучаем.

Ника за полкой кашлянула в кулак. Очень неубедительно.

Савелий прошёл к прилавку. Сегодня он был без плаща, в тёмном кафтане, застёгнутом до горла. Волосы влажные от снега. На скуле — свежий синяк, тёмный у края, красный ближе к кости. Двигался он ровно, но слишком осторожно для человека, который хотел казаться невредимым.

Марина положила перо.

— Следственные действия прошли удачно?

— Относительно.

— Это когда второй выглядит хуже?

— Это когда второй может дать показания.

— А вы?

— Я тоже могу.

— В суде или врачу?

Он посмотрел на полку.

— Мне нужна мазь от ушибов.

— Вам нужна лавка травника или повод?

Слова вылетели раньше, чем она успела их остановить.

Ника за полкой перестала дышать.

Савелий перевёл взгляд на Марину. Очень медленно.

— Повод для чего?

Вот и всё. Либо отступать, либо идти дальше. Марина не любила отступать, когда уже сказала лишнее. Это портило статистику.

— Чтобы снова осмотреть лавку.

— Я следователь. Для этого мне повод не нужен.

— Значит, мазь.

— Значит, мазь.

Он сказал это ровно. Но в уголке рта жила тень. Не улыбка. Намёк, от которого почему-то стало жарче, чем позволяла печь.

Марина взяла баночку.

— Куда наносить?

— Я справлюсь.

— Без осмотра я не продаю. Новое правило.

— У вас много новых правил.

— Старые плохо работали. Где ушиб?

— Ребро.

— Тогда тем более осмотр.

Он молчал.

Ника медленно подняла голову из-за полки, как мышь из мешка.

— Мне выйти?

— Тебе — считать пустые склянки в подсобке, — сказала Марина.

— Я уже считала.

— Считай ещё раз. Вдруг они размножились.

Ника ушла с видом человека, которому запрещают историческое событие.

Савелий не двигался.

— Госпожа Радомирская, — сказал он наконец, — оборотни заживают быстро.

— Тогда зачем мазь?

Пауза.

— Болит.

Одно слово. Без украшений. Без попытки сделать его легче.

Марина почувствовала, как раздражение сместилось. Не исчезло. Просто рядом с ним встало другое чувство. Профессиональное внимание. И что-то личное, чему названия она давать не собиралась.

— Снимайте кафтан.

Он посмотрел на дверь.

— Здесь?

— Могу предложить улицу, но там холодно.

— Вы всегда такая?

— Какая?

— Невозмутимая.

Марина открыла баночку и понюхала мазь. Синячник, жир, капля согревающей настойки. Состав ровный.

— Нет. Иногда я сплю.

Савелий издал короткий звук. Почти смех, но ниже. Горло у Марины почему-то пересохло.

Он расстегнул кафтан.

Делал он это без суеты, и всё равно каждый звук крючка казался громче, чем должен. Марина заставила себя смотреть как специалист. Плечо, ключица, рубашка из плотного серого полотна. На правом боку ткань была темнее. Он не снял рубашку, только потянул край вверх, открывая ребра.

Синяк оказался большим.

Не тот маленький повод, который она ожидала. Широкий тёмный след от удара, уходящий под лопатку. На коже — царапина, уже затянувшаяся красной линией. Тепло от него шло ощутимое, почти печное.

Марина выдохнула медленнее, чем хотела.

— Это не ушиб. Это хороший привет от чего-то тяжёлого.

— Дубина.

— У дубины был хозяин?

— Был.

— С показаниями?

— Теперь да.

Она поставила баночку на стол.

— Сядьте.

— Не нужно.

— Следователь, я сейчас скажу вещь, которая может вас удивить. Если вы пришли за лекарством, придётся терпеть лечение.

Его взгляд скользнул по её лицу. Потом он сел на стул у печки. Стул жалобно скрипнул, но выдержал.

Марина вымыла руки. Тёплая вода в тазу быстро остыла. Она вытерла пальцы чистой тканью, взяла мазь и подошла.

С близкого расстояния Савелий пах иначе. Не снегом и кожей, как у двери. Теплее. Глубже. Лесом, зверем, железом свежей крови под уже закрытой раной. Марина мысленно приказала себе прекратить каталогизацию запахов мужчины и заняться ребром.

— Будет холодно.

— Оборотни не боятся холода.

— Я предупреждаю не потому, что вы боитесь. А потому, что так положено.

— По ГОСТу?

— Именно.

Она нанесла мазь двумя пальцами.

Савелий не вздрогнул. Совсем. Но кожа под её пальцами напряглась. Мышца у ребра стала твёрдой. Марина заметила. Как и он заметил, что она заметила.

Пальцы двигались медленно, распределяя мазь по краю синяка. Профессионально. Правильно. Без лишнего давления. И всё равно каждый круг казался слишком долгим.

— Больно?

— Терпимо.

— Я спросила не про вашу гордость.

— Больно.

— Лучше.

— Боль лучше?

— Честность.

Он смотрел не на синяк. На неё.

Марина чувствовала этот взгляд кожей. Он был тихим и тяжёлым, как плащ на плечах. Ей не нравилось, что она чувствует. Ей не нравилось, что не хочется отойти.

— Кто вас ударил? — спросила она, чтобы вернуть разговору кости.

— Человек, который продавал старые настойки Радомирского за Рыбной улицей.

Пальцы Марины остановились.

— Моего мужа?

— С его печатью.

— Вы его взяли?

— Да.

— И?

— Он говорит, что купил товар месяц назад. У перекупщика.

— Имя?

— Пока молчит.

Марина продолжила наносить мазь. Уже сильнее. Савелий тихо втянул воздух.

— Простите.

— Ничего.

— Я сказала «простите» не потому, что вы можете умереть от мази, а потому что задумалась.

— Я понял.

— Сомневаюсь.

— Вы злитесь, когда думаете.

— Неправда.

— У вас пальцы становятся тяжелее.

Она отдёрнула руку.

На секунду тишина заполнила лавку целиком. За стеной Ника явно прижалась ухом к двери подсобки. На улице проехала телега. Колёса хрустнули по снегу.

Марина взяла ткань и вытерла край баночки.

— Готово. Наносить два раза в день. Не греть. Не перематывать туго. Если боль усилится при дыхании, придёте снова.

— Я и так пришёл.

— По делу.

— За мазью.

Она закрыла крышку.

— Конечно.

Он не спешил опускать рубашку. Или ей показалось, что не спешил. Марина повернулась к журналу и записала: «Мазь от ушибов. Следователь Руд. Ребро. Удар тупым предметом». Перо чуть зацепилось за бумагу на слове «ребро». Проклятье.

— Вы всех покупателей записываете? — спросил он.

— Да.

— Даже меня?

— Особенно вас. Вы склонны приходить с повреждениями и вопросами.

— Повреждения обычно чужие.

— Сегодня ваши.

Он застегнул кафтан. Движение далось ему хуже, чем он хотел показать. Марина увидела и промолчала. Иногда милосердие выглядело как отсутствие комментария.

Савелий подошёл к прилавку и положил монеты.

Лишнее.

Марина отсчитала монеты и подвинула обратно.

— Цена указана на полке.

— За осмотр.

— Осмотр входит в цену. Иначе люди начнут лечить табуретки.

Он поднял бровь.

— Табуретки?

— Если вы не показываете, что болит, я могу продать вам мазь для мебели. Она тоже скрипит.

Савелий посмотрел на неё долго. Потом взял лишние монеты.

— Ваши покупатели выдерживают этот тон?

— Слабые уходят к гильдейским.

— Сильные?

— Учатся читать этикетки.

Теперь он улыбнулся. Не полностью, но достаточно, чтобы лицо изменилось. Шрам остался, жёсткость осталась, усталость тоже. И всё равно на миг Марина увидела не следователя, не оборотня, не угрозу с полномочиями. Мужчину. Очень опасное открытие для женщины, которая только начала разбираться с долгами.

Она отвернулась первой.

— Вам нельзя сегодня работать.

— Поздно.

— Тогда хотя бы не деритесь.

— Это не всегда зависит от меня.

— Обычно мужчины говорят так, когда им нравится драться.

— А женщины?

— Женщины обычно заняты тем, что лечат последствия.

Савелий помолчал.

— Ваш муж тоже?

Холодно. Не в комнате — внутри.

Марина медленно закрыла журнал.

— Мой муж что?

— Оставлял последствия, которые лечили другие?

Вопрос был тихий. Но под ним лежало дело. Смерть. Печати. Старые настойки. Лидия, которая, возможно, боялась собственной тени.

Марина могла бы сказать, что не помнит. Могла сказать, что не его дело. Но утром Аграфена сказала: «Он был человеком, после которого в доме становилось холоднее». Этого хватало.

— Судя по тому, что я нашла в лавке, да.

— Вы говорите о нём как о чужом.

— Мёртвые часто становятся чужими быстрее, чем живые успевают привыкнуть.

Савелий смотрел внимательно. Слишком внимательно.

— Он вас бил?

Вопрос ударил не туда, куда должен был. Марина не знала ответа. Её тело, возможно, знало. Где-то под рёбрами шевельнулось старое, не её, сжатое. Рука сама легла на запястье, туда, где под рукавом виднелся едва заметный желтоватый след. Синяк почти сошёл.

Савелий увидел.

Его лицо стало неподвижным.

— Это не доказательство, — сказала Марина.

— Я не суд.

— Вы следователь. Почти хуже.

— Иногда.

Он протянул руку. Не быстро. Не касаясь. Просто ладонью вверх, словно просил показать запястье.

Марина посмотрела на эту руку.

Сильная. Тёплая, наверное. С короткими ногтями, с белыми следами старых ран. Рука человека, который мог сломать. И сейчас ждал разрешения.

Это ожидание почему-то оказалось труднее приказа.

Она не дала запястье.

Но и не отступила.

— Если мне понадобится врач, я обращусь.

— Я не врач.

— Вот именно.

Он опустил руку.

И в этот момент в лавку влетела Ника с таким видом, будто всё это время не слушала, а сражалась с пустыми склянками.

— Там Даша! Петрик просит кашу и ругается!

Марина резко повернулась.

— Температура?

— Меньше. Она сказала, лоб тёплый, но не горит. И он хотел встать, а она не дала.

Облегчение пришло тихо. Не радостью, а тем, как вдруг перестали давить плечи.

— Хорошо. Запиши в журнал наблюдений.

— Я? Сама?

— Да. Имя, время, состояние, что просил кашу. И что мать не дала вставать. Это важно.

Ника кивнула и бросилась к журналу так торжественно, будто ей вручили ключ от города.

Савелий наблюдал за ней. Потом сказал:

— Вы оставите девочку?

— Если она захочет работать и учиться.

— У неё быстрые руки.

— Это плохо?

— Для карманов — да. Для лавки зависит от хозяйки.

Марина поняла.

— Она воровала?

— Еду. Мелочи. Иногда письма, если просили.

— Кто просил?

— Разные люди.

— Мой муж?

Савелий не ответил сразу. Этого было достаточно.

Марина глянула на Нику. Девочка старательно выводила буквы, нахмурив лоб. Слишком худая. Слишком готовая убежать. Слишком привычная к тому, что взрослые вспоминают о ней, когда нужно использовать.

— Здесь она будет писать журналы, — сказала Марина. — Не таскать письма.

— Вы уверены, что справитесь?

— Нет. Но это не повод отдавать ребёнка улице.

Он кивнул. Слабо. Будто это был ответ, который он хотел услышать, но не имел права просить.

Снаружи кто-то остановился у окна. Тень закрыла часть света. Потом двинулась дальше. Савелий сразу повернул голову. Весь стал другим. Собранным, тихим. Зверь под человеческой кожей поднял уши.

— Что?

— Ничего.

— Вы врёте хуже, чем я.

— Человек у окна. Ушёл.

Марина подошла к стеклу. На улице обычная жизнь: женщина с корзиной, мальчишка с поленом, сапожник, который опять слишком усердно не смотрел в их сторону. На снегу у окна следы. Большие. Свежие.

— За лавкой следят?

— С того дня, как вы начали выбрасывать товар, — сказал Савелий. — Некоторые люди не любят, когда старые склянки становятся мусором.

— Потому что в них яд?

— Потому что в них деньги.

Он взял со стула перчатки.

— Заприте заднюю дверь. Не оставайтесь вечером одна. Если придёт кто-то за настойками мастера Олега, записывайте имя и не продавайте.

— Вы думаете, его товар до сих пор ходит по городу?

— Я знаю.

— И вы говорите мне это сейчас?

Савелий остановился у порога, уже в сапогах.

— Вчера у меня не было продавца с печатью. Сегодня есть.

— И дубина.

— И дубина.

Марина скрестила руки.

— Мне нужен список опасных снадобий.

— Нет.

— Следователь.

— Нет, — повторил он. — Если список попадёт не туда, товар спрячут лучше. Или принесут вам, чтобы посмотреть, что вы знаете.

— То есть я должна сидеть в лавке и ждать, пока ко мне придут с ядом?

— Вы должны продавать мазь от ушибов и не лезть в дело.

— Не получится. Дело уже лезет в мою лавку.

Он смотрел на неё так долго, что Ника перестала скрипеть пером.

— Вы не понимаете, чем рискуете.

Марина почувствовала, как поднимается знакомая злость. Та самая, которая помогала стоять перед комиссиями, проверками, начальством и людьми, уверенными, что женщина за прилавком должна быть удобной.

— А вы не понимаете, что я уже всё потеряла? Дом, имя, прошлое. Даже лицо в зеркале иногда кажется взятым взаймы. У меня остались лавка, девочка, которая спит на мешках, семь подписанных склянок и мальчик, который сегодня попросил кашу. Для меня этого достаточно, чтобы не отходить в сторону.

Тишина после этих слов стала такой плотной, что слышно было, как в печке осыпается уголь.

Савелий не спросил про лицо. Не спросил про прошлое. Но его взгляд изменился. В нём мелькнуло что-то острое, почти болезненное.

— Именно поэтому, — сказал он тихо, — я и говорю: осторожнее.

— С вами?

Он вспомнил их прошлый разговор. Она увидела.

— Со всеми, — ответил Савелий.

Потом вышел.

Колокольчик дрогнул.

Марина стояла за прилавком, пока холод от двери не растворился в тепле печки. Ника молчала целых полминуты. Для неё это было почти подвигом.

— Госпожа?

— Что?

— Он заплатил за мазь.

— Я видела.

— Но мазь оставил.

Марина посмотрела на прилавок.

Баночка действительно стояла там, где она её поставила. Маленькая, круглая, с аккуратной этикеткой: «Мазь от ушибов. Партия 1. Наносить тонко. Не греть».

За неё было заплачено. Осмотр проведён. Повод использован.

А мазь осталась.

Ника медленно улыбнулась.

— Он снова придёт.

Марина взяла баночку и поставила на отдельную полку.

— За своим имуществом.

— Конечно.

— И не смей так смотреть.

— Я смотрю как ученица. Наблюдаю реакцию.

— Запиши в журнал, что ученик получил первое предупреждение.

Ника засмеялась, и смех её был тонкий, неожиданно чистый. Лавка будто стала от него выше потолком.

Марина повернулась к полке, где стояли первые семь склянок. За окном снег ложился на следы у окна, прятал их понемногу, но не сразу. На двери всё ещё виднелись угольные слова про вдову и бумажки. Под ними белела её ответная надпись.

Она не знала этот мир.

Не знала, кто был Олег Радомирский, что прятали его книги, почему следователь-оборотень смотрит, словно слышит ложь под кожей. Не знала, сколько у неё времени до следующего удара.

Зато знала, что мазь нужно хранить в прохладе. Что ребёнку с жаром нужна вода. Что любая партия без даты — враг. Что чистые руки уменьшают беду, даже если мир полон магии, долгов и мужчин, которые приходят без повода.