Любимая игрушка для эльфов

Потом стало совсем тихо.

Потом – Ника услышала отчётливо – на лестнице что-то упало. Тяжёлое.

И сразу после этого – шаги. Не вниз, не вверх, а такие, какие бывают, когда человек, шатаясь, спускается по последним ступенькам, потому что не может остановиться.

В коридоре, у решётки её камеры, кто-то упал.

Не Вэйрон. Не Тарок. Не Кассиэль.

Молодой парень.

Стражник. В тёмной кожаной куртке Серебряного Дома, с коротким клинком, выпавшим из руки. Светло-русые волосы, коротко остриженные, как у новобранца. Лицо узкое, скуластое. Лет двадцать, может, двадцать два.

И из левого бока у него торчало что-то тонкое.

Стрела.

Не их, серебряная или железная – другая. Тёмно-зелёное древко. Оперение из мелких листочков, склеенных вместе. Лесная.

«Зелёные», – поняла Ника.

Стражник упал не у её решётки – чуть в стороне. Упал на бок, лицом к её камере. Глаза у него были ещё открыты. В них стояло то самое последнее удивление, которое бывает у человека, который только что был жив, шёл по делам, потом во что-то уткнулся – и не успел даже понять, что именно случилось.

– Ох, – сказал он шёпотом. – Ох. Какая… какая ерунда.

И начал умирать.

Он перестал нормально дышать. Без красоты и героизма – воздух просто больше не проходил.

Ллиэна в соседней камере замерла.

– Не лезь, – прошептала она шёпотом. – Ника. Слышишь меня. Не лезь. Стрела наверняка с ядом. Я узнаю это оперение. Это сонная смола. Без противоядия он умрёт за минут пять. С противоядием – выживет. Но яда у тебя нет. И ты не лекарь. Не лезь.

Ника не двинулась.

Она смотрела на парня.

Он, оказывается, тоже смотрел на неё. Он не понимал, что она в клетке. Он не понимал, наверное, ни кто она, ни откуда, ни почему. Он просто видел перед собой женщину, не понимал, почему он на полу, и пытался у неё попросить о помощи только взглядом.

– Помоги… – сказал он одними губами. – Госпожа…

Госпожа.

Он спутал её с какой-то знатной эльфийкой из верхнего этажа. Может, потому, что у неё были распущенные волосы. Может, просто потому, что в тот миг его мозг уже плохо собирал картинку.

«Не лезь, – сказала Ллиэна.»

«Не показывай, – сказал Кассиэль.»

«Никому. Никогда», – напомнила она самой себе.

Ника медленно встала с настила.

– Ника, – выдохнула Ллиэна. – Я говорю – нет.

– Я знаю, что ты говоришь, – ответила Ника.

Она подошла к решётке. Опустилась на колени. Просунула обе руки между прутьями.

Ладони её не светились.

Пока не светились.

– Сюда, – сказала она парню. – Подползи ко мне сюда. Слышишь меня? Сюда.

Он смотрел на неё. Шевельнул ногой. Не получилось.

– Сюда, – повторила Ника спокойно, голосом логопеда, который ставит «р» восьмилетнему пацану. – Один маленький шаг. Только локтем. Локтем, я сказала. Ну. Хорошо. Ещё чуть. Ну.

Парень полз медленно. Полметра пути до её решётки превратились для него в долгий путь.

Когда его плечо коснулось холодного металла, ладонь Ники легла ему прямо на грудь – слева, где сердце. А вторая – на бок, выше стрелы.

И вот тут – она это разрешила.

Жар под кожей вспыхнул.

В этот раз – не маленьким огоньком, как было с Ллиэной. В этот раз – большим.

Свет ладоней Ники из-под прутьев расплеснулся по коридору золотисто-зелёным сиянием. Лёг на лицо парня, на тёмное кожаное плечо, на стрелу, на каменный пол. Тень от прутьев решётки выпала на стену напротив длинной полосой, в которой Ника увидела свою собственную фигуру – на коленях, со светящимися руками – и ей самой стало на миг страшно.

Чужая боль вошла в неё.

Боль яда – особенная. Это была не режущая боль, не жгучая. Это была боль такого свойства, будто все мышцы тела одновременно вспомнили, что они забыли что-то важное, и теперь стонут от тоски. Эта боль вошла в Нику через пальцы, поднялась по рукам в плечи, в грудь.

«Принимай. Принимай и отпускай.»

Ника зажмурилась.

Она не «изгоняла» яд. Она не знала, как изгоняют яд. Она просто держала – крепко, упрямо – этого парня тёплым, отдавая ему своё тепло, и забирая его чужой холод. Это было всё, что она умела.

Кончик стрелы под её ладонью сначала стал мокрым – что-то из раны пошло наружу. Потом тёплым. Потом она почувствовала кончиками пальцев, как тонкое древко само собой начало сдвигаться – будто плоть выталкивала его, отказываясь дальше держать.

– Дыши, – шептала Ника парню. – Просто дыши. Не пытайся говорить. Только дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Он дышал.

Сначала через раз. Потом каждый второй раз. Потом почти ровно.

Свет в её ладонях держался долго. Дольше, чем с Ллиэной.

Через какое-то время Ника почувствовала, как тело пустеет, словно фляга, из которой долго пили. Голова налилась тяжестью, колени ослабли, зубы заломило от холода.

Она не отпустила.

Когда стрела почти выпала из раны – Ника пальцами, не глядя, чуть подтолкнула её, и древко выскользнуло целиком, мокрое, тёплое от крови и от яда. Положила его на пол.

И ещё несколько секунд просто держала.

– Хватит, – выдохнула Ллиэна откуда-то. Голос её доходил до Ники через вату. – Ника. Хватит. Он жив. Ты больше не сможешь себя поднять. Отпусти.

Ника медленно убрала ладони с груди парня.

Свет погас.

Парень шумно вдохнул – раз, два, три, – и закашлялся. Лицо его, до этого серое, медленно начало розоветь по краям. Глаза стали осмысленными.

Он перевёл взгляд с Ники на собственную грудь. На отверстие в куртке. На стрелу с зелёным древком, лежащую рядом.

Потом – снова на Нику.

И в этот момент Ника поняла, что в коридоре они не одни.

Кто-то стоял у поворота. Прямо у самого края светового пятна от факела. Не Тарок. Не Вэйрон. Не Кассиэль.

Молодой эльф.

В тёмно-серой мантии ученика-мага – Ника узнала эту мантию по описанию Ллиэны, накануне. Не парадная, рабочая. С нашивкой Серебряного Дома на левом плече – серебряная веточка на чёрном поле. Ему было лет, наверное, двадцать пять или двадцать семь – то есть для эльфа это совсем молодой, почти подросток. Светлые волосы, собранные в косу за спиной. Худое узкое лицо. Большие глаза. Тёмно-карие.

Он держал в руках свиток.

Свиток упал на пол.

Молодой маг стоял и смотрел.

Ника поняла – он стоял здесь не одну секунду. Он стоял уже давно. Может, с самого начала. Может, он спустился сюда раньше, чем парень-стражник. Может, он-то и был тем, кто услышал звон тревоги первым и побежал вниз посмотреть.

Он видел всё.

Свет в её ладонях. Зелёный яд. Стрелу, выходящую из тела. То, как розовеют щёки у умирающего.

Эрвэ-Нэи.

Он видел, как Ника Соколова, человек из-за Завесы, рабыня, которую завтра грузят в телегу, идущую в Карн-Дур, исцеляла стражника Серебряного Дома голыми руками через прутья решётки.

Ника попыталась встать.

Не вышло.

Она просто села на собственные пятки.

Молодой маг сделал один шаг вперёд.

Потом другой.

Глаза его – огромные, тёмные – смотрели на неё с таким выражением, какого Ника в этом мире ещё не видела ни у кого: ни у Кассиэля, ни у Ллиэны, ни даже у Аэлинора.

Это был страх.

Не страх перед ней. Страх за неё.

– Ох, – прошептал он еле слышно. – Ох, во имя Семи свечей… что же ты наделала, госпожа.

– Я… – Ника попыталась заговорить. Получилось хрипло. – Я… он умирал. Я не могла.

– Я вижу, что ты не могла, – сказал молодой маг тихо. – Я вижу. Это… это – Эрвэ-Нэи. – Он сказал это слово так, как говорят страшное.

– Не зови меня так.

– А как тебя звать?

– Ника. Ника Соколова.

– Ника Соколова, – повторил он. – Я Доэн, ученик второго круга Серебряного Дома. Я нёс наверх отчёт по магии стенового щита, услышал тревогу и побежал сюда. Сначала увидел Зелёного, потом Маркена. Думал, он умрёт: я не лекарь. Я уже почти смирился. А потом спустился и увидел тебя.

Он не закончил.

Он смотрел на свои собственные руки, как будто это они были виноваты.

– Кто-нибудь видел кроме тебя? – спросила Ника вполголоса.

– Нет.

– Точно никто?

– Точно. Тарок наверху. Дежурный из южного коридора – там, где Зелёные проникли. Стенового щита нет ещё двух минут, его сейчас латают. Сюда никто не пойдёт ещё с минуту, может две.

Ника закрыла лицо руками.

«Что же ты наделала, ничто, – сказала она себе её же собственным голосом. – Что же ты наделала.»

В соседней камере почти без голоса сказала Ллиэна:

– Доэн.

Молодой маг резко повернул голову.

– Ллиэна? – переспросил он.

– Я тоже.

– Я знал, что тебя сюда привели, – пробормотал он. – Я не спускался. Мне не разрешено в подземелье. Я не должен сейчас здесь быть.

– Тем лучше, – сказала Ллиэна спокойно. – Раз ты сейчас здесь не должен быть и я тебя здесь не видела, и Маркен тебя здесь не видел, и человек тебя здесь не видела – значит, тебя здесь не было. Слышишь, что я тебе говорю, мальчик?

– Я слышу.

– Значит, ничего из того, что ты увидел – ты не видел.

Доэн стоял, опустив руки.

Ника подняла на него глаза. У неё дрожали губы.

– Доэн, – сказала она, – пожалуйста. Я тебя очень… я тебя очень прошу.

Он не двигался.

Он смотрел на парня-стражника – Маркена, – который сидел теперь у решётки, прислонившись к ней спиной, и медленно ощупывал свою грудь так, как будто проверял, целое ли это сейчас место его жизни.

Маркен поднял глаза на Доэна.

– Господин… – пробормотал он. – Простите, что я… я не должен был кричать, я…

– Маркен, – сказал Доэн мягко. – Маркен. Ты сейчас встанешь, и пойдёшь со мной наверх, и доложишь, что отбился сам. Что выдернул стрелу до того, как яд успел тебя сильно взять. Что тебе помогло твоё кольцо. У тебя кольцо защиты на правой руке, я вижу. Ты скажешь, что в нём была остаточная сила, и она тебя спасла. Ты понял меня?

– Я понял, – сказал Маркен тихо. – Только… только кольцо было пустое, господин. У меня в нём силы давно не оставалось, оно давно пустое.

– Этого, – сказал Доэн без нажима, – никто кроме нас с тобой не знает. Сейчас в нём была сила. Тебе ясно?

– Ясно, господин.

Доэн повернулся к Нике.

И сказал ей одно слово.

– Кассиэль.

Не вопрос. Утверждение.

– Что – Кассиэль? – прошептала Ника.

– Кассиэль про тебя знает или нет?

Ника опустила глаза.

– Он… он догадывается. Я не показывала. Он сказал, чтобы я не показывала. Никогда.

Доэн закрыл глаза.

– Это хорошо, – сказал он шёпотом. – Это хорошо, госпожа Ника Соколова. Это значит, что я бегу не к Аэлинору. Я бегу к нему.

– К кому именно?

– К Кассиэлю. Сейчас же. Слышишь меня? Это твой единственный шанс. Если я побегу к Аэлинору – за тобой через час придут три старших мага, и тебя унесут отсюда не в телеге, идущей в Карн-Дур. Тебя унесут на верхний этаж, в северное крыло, в покои без имени. А оттуда выходят только мёртвыми. Тебе понятно?

– Понятно, – прошептала Ника.

– А если я побегу к Кассиэлю, у нас будет, – он быстро прикинул, – может быть, четверть часа на то, чтобы что-то с тобой сделать прежде, чем Тарок очнётся и пойдёт сюда проверять, всё ли в порядке после тревоги. Это мало, госпожа. Это мало. Но это есть.

Он развернулся к Маркену.

– Маркен. Встаёшь. Идёшь со мной. Молчишь. На вопросы стражей наверху отвечаешь, что отбился сам, что кольцо тебя спасло. Если кто-то спросит про девицу в камере – ты её не видел. Ты сюда не доходил. Тебя на середине лестницы догнал я. Я тебя вытащил наверх. Понял?

– Понял, господин.

– Хорошо.

Маркен с трудом поднялся. Он шатался, но держался. Доэн подставил ему плечо.

В дверях, у самого поворота, Доэн обернулся ещё раз.

– Ника Соколова, – сказал он.

– Да?

– Ты сейчас сделала самое опасное, что в этом доме может сделать Ника. Ты сделала это ради чужого. Я… я этого не забуду.

И они с Маркеном ушли вверх по лестнице.

Их шаги стихли.

Ника медленно опустилась на пол. Не на настил. Прямо на холодный камень коридора, прижавшись лбом к решётке. Сил больше не было – ни на стыд, ни на страх, ни на мысли.

Под её собственной кожей жар лежал теперь не свернувшись клубком, а растянувшись во всю длину – выдохшийся, опустошённый, тихо тлеющий.

В соседней камере Ллиэна медленно выдохнула.

– Ну, – сказала она наконец, – кажется, человек, ты только что выбрала третий вариант. Сама. Без Кассиэля. Без меня. Просто выбрала.

– Я не выбирала, – прошептала Ника.

– Ты выбрала. Ты не подумала, но ты выбрала. У вас в мире, наверное, это называется как-то ещё. У нас в лесу это называется одно слово: судьба.

Ника не ответила.

Где-то наверху, в Серебряной башне, по тёмному коридору молодой маг по имени Доэн уже бежал – не к Аэлинору, как должен был, а в личные покои Кассиэля, бастарда Серебряного Дома.

Когда Доэн добежал до двери Кассиэля, история Высокого Дома свернула с пути, намеченного семью свечами.