Униженная эльфами

– У нас её тоже понимают, – сказала Ника. – Просто называется по-другому. У нас это называется «незаконнорождённый», или «внебрачный», или ещё какие-нибудь некрасивые слова. Раньше из-за этого тоже не могли наследовать.

Он внимательно посмотрел на неё.

– Раньше, – повторил он. – А сейчас, у вас, можно?

– Сейчас, у нас, в принципе всё можно. Просто наследовать… ну, у нас не наследуют дома и троны. У нас наследуют квартиры и счета в банке. И детей все рожают, как хотят. Никто никого «бастардом» не называет. Это слово почти ушло.

Кассиэль долго молчал.

Потом сказал вполголоса:

– У вас интересный мир.

– Не особенно. Просто другой.

– Это и есть «интересный».

Они снова помолчали.

В соседней камере Ллиэна тонко дышала во сне. Где-то далеко, за пределами подземелья, в Серебряной башне жил какой-то свой ночной звук – приглушённый, монотонный, не разобрать. Может быть, ветер. Может быть, что-то ещё.

– Зачем ты пришёл? – спросила Ника.

– Поговорить.

– О чём?

– О том, кто ты.

– Я уже сказала. Я Ника Соколова. Логопед. Я работала с детьми. Я ничего особенного. Я даже не сказать чтобы умная. Я просто… средняя. Я обычный человек.

– Обычный – повторил он медленно. – Хорошо. Обычный. – Он чуть наклонил голову. – Обычный человек после того, как его за час до того вытащили через Завесу, не спит с прямой спиной. Не ведёт себя в кругу Семи Свечей так, как ты вела себя позавчера. Не выдерживает оценщика, не закрывая руками лица. И – главное – не получает дважды от Багряного Лорда и не отвечает после второго удара так же ровно, как в первый раз.

Ника опустила глаза.

– Это не «обычный человек», – сказал Кассиэль. – Это не та женщина, что в твоём мире снимает платье вечером, чтобы пойти в душ.

– Откуда ты знаешь про душ?

– Я не знаю про «душ». Я знаю про вечер. Ты пришла в круг в чём-то, что носят дома. Не на улице. На тебе нет ни обуви, ни одежды, в которой выходят к чужим. Значит, ты собиралась куда-то, где раздеваются, – мыться или спать. Я предположил «мыться».

Ника невольно улыбнулась. Получилось криво. Но это была первая её улыбка за два дня, и она не сразу узнала это движение мышц лица.

– У нас это называется «душ», – сказала она. – Это когда вода сверху капает из такой штуки, и ты под ней моешься.

– Это удобно?

– Очень.

– У нас есть только бани и купальни, – сказал он. – Вода сверху из штуки – это, наверное, лучше.

Они говорили так несколько минут – о бытовых, ни к чему не обязывающих вещах. О том, как у них греют воду. О том, что у них кран не капает, потому что у них нет крана как такового. О том, что у её мамы есть собака маленькой породы по имени Шошо, которая лает на пылесос. Шошо Кассиэлю понравилась. Он спросил, что такое «пылесос». Ника объяснила. Он спросил, зачем шум, если можно подмести метёлкой. Она ответила, что у неё нет ответа.

Где-то в середине разговора Ника поняла странную вещь.

Он её отвлекал.

Сознательно.

Не для того, чтобы её усыпить. Не для того, чтобы выпытать. А для того, чтобы у неё в этой камере появилось хоть полчаса, в которые она не сидит с ужасом в груди.

Это было удивительное наблюдение. И от этого наблюдения у Ники внутри стало сразу теплее и холоднее.

Теплее – потому что это была забота. Странная, эльфийская, через решётку, в подземелье, но забота.

Холоднее – потому что: зачем?

– Кассиэль, – сказала она, и от того, что она назвала его по имени, его глаза на миг чуть сузились, – а зачем ты со мной говоришь?

– О чём именно?

– Сейчас. Это всё. Это «у вас греют воду», это «у меня нет ответа про пылесос». Зачем? Я ваш товар. Через три дня меня посадят в телегу. Зачем ты тратишь на меня вечер?

Он не ответил сразу.

Он посмотрел на неё долго, и в его серых глазах с тёмным кольцом по краю радужки на миг появилось что-то не эльфийское, не лордовское, не из роли бастарда Серебряного Дома.

Это была усталость.

Простая, человеческая, которую Ника тысячу раз видела в зеркале у себя.

– Потому что в этом доме, – сказал он медленно, – последние двадцать лет мне не с кем поговорить о пылесосе.

– Прости?

– У меня здесь нет ни одного существа, с которым я мог бы говорить ни о чём. – Он сказал это спокойно. – Раньше была Сильвэ. Она умела говорить о пустяках так, будто от них держится крыша дома. Однажды она полчаса спорила со мной, где лучше прятать монетку – в нише у северной башни или под корнем старой ели. Потом её увели, и в доме остались только полезные разговоры. Аэлинор – мой брат по крови, но не по жизни. Тэрион меня терпит. Айрэн считает меня сорняком. Эмриэн боится меня, и я не знаю, почему. Вэйрон ненавидит меня по понятным причинам – потому что я моложе, красивее и однажды на охоте увидел, как он делал кое-что, чего лорду делать нельзя. У меня нет жены. У меня нет любовницы. У меня есть слуги, которые мне обязаны. Это не разговоры.

Он улыбнулся одними губами. Невесело.

– А ты не понимаешь моей речи как лорда. Ты понимаешь её как… ну, как женщина из совсем другого края, которой нечего бояться потерять, потому что у неё уже всё забрали. И поэтому ты говоришь со мной про мам и про маленьких собак, и это, – он сделал короткое движение пальцами, – это, оказывается, важно. Для меня. Сейчас.

Ника на это не нашлась, что ответить.

Она просто смотрела на него через прутья.

И через эти прутья – в обе стороны – шла странная вещь: между ней и им стояли железные стержни, два метра камня, ошейник на её собственной шее (по крайней мере, в переносном смысле), его власть, её бесправие – а внутри этого всего жил один маленький укромный участок, в котором ни одна из перечисленных вещей не играла никакой роли.

И в этом участке Ника, кажется, первый раз за двое суток дышала спокойно.

– Кассиэль, – сказала она. – Я не верю, что ты пришёл сюда только поэтому.

– Ты права, – сказал он. – Не только поэтому.

– А ещё почему?

Он чуть наклонился вперёд.

– Потому что я хотел посмотреть на тебя в темноте. Без свечей, без круга, без оценщика. Без Аэлинора, который смотрит у меня через плечо. Без Вэйрона, который смотрит у меня через другое плечо. Хотел посмотреть, какая ты, когда никто не оценивает.

– Ну и какая?

Он не ответил сразу.

Свет факела был на самом краю его лица. Половина – в полумраке, половина – в свете. И в этой половине света Ника увидела, как у него один раз дёрнулась мышца на скуле.

– Странная, – сказал он шёпотом. – Я смотрю на тебя, человек, и я не понимаю, как тебе ещё страшно. Тебе должно было быть страшно так, что ты бы перестала разговаривать. А ты – разговариваешь. Это странно.

– Мне страшно, – сказала Ника.

– Я знаю.

– Просто… я не знаю, как объяснить. Если я буду всё время бояться, я сойду с ума. Если я не буду бояться вообще, я сделаю глупость и подохну. Поэтому я как-то так – серединой. Я боюсь, но я ещё думаю.

– Это и называется «характер», – пробормотал Кассиэль. – Тот самый, который наверху меня сегодня не радует.

– Почему?

– Потому что характер у товара – это, – он покачал головой, – это не дёшево. Это дорого. Аэлинор это видит. Я это вижу. Тэрион это видит. Вэйрон это видит, и он от этого взбешён. А Карн-Дурские купцы – увидят в первый же час.

Он сделал паузу.

– И я не уверен, что ты понимаешь, что это значит для тебя на самом деле.

– Что?

– То, что я тебе сейчас скажу, человек, ты должна услышать как факт. Не как страшилку.

– Хорошо.

– На южных рынках товар с характером покупают не для удовольствия. Его покупают для занятия. Покупатели приезжают со всех частей южного материка специально на «таких». Они объединяются в… группы. Не один человек. Это игра у них такая. Они платят несколько долей золота за неё, привозят к себе в имение, и потом дальше, как они говорят, «работают над её характером». «Сломать строптивую» – это у них любимое развлечение лет так на полгода. Иногда дольше. Иногда меньше. Но всегда – до конца.

Он сказал это совершенно спокойно. Как объясняют закон тяготения.

Ника почувствовала, как у неё во рту сел вкус железа.

– Зачем ты мне это говоришь? – прошептала она.

– Чтобы ты не думала, что Карн-Дур – это просто далеко и плохо. Чтобы ты понимала, что туда тебя везти нельзя.

– Аэлинор сказал, через три дня…

– Я знаю, что сказал Аэлинор. Я при этом был. – Он чуть наклонился ближе. Голос его упал до шёпота. – Я говорю тебе сейчас не как лорд. Я говорю тебе как человек, который не хочет, чтобы это произошло. У тебя есть три дня, чтобы дать мне причину передумать Аэлинора. Не уговорить – Аэлинора нельзя уговорить. Передумать.

– Какую причину?

– Любую, кроме той, о которой мы с тобой уже договорились.

Ника замерла.

«Кроме той, о которой мы с тобой уже договорились.»

Они ни о чёмне договаривались. Он сказал ей вчера, что если у неё есть какая-то сила – не показывать её. Никому.

Он смотрел на неё.

И в его глазах сейчас было именно то понимание, от которого у неё внутри похолодело.

«Он знает. Он точно знает. Не догадывается. Знает.»

– Я не понимаю, о чём ты, – сказала Ника осторожно.

– Конечно не понимаешь.

– Я вообще ничего не знаю про эту… причину.

– Конечно не знаешь, – повторил Кассиэль тем же ровным голосом. – Так и продолжай не знать. Ллиэна, кстати, тоже ничего не знает. Как удобно – ничего никому не знать. – Он чуть улыбнулся уголком губ. – Просто между «ничего не знать» и «погибнуть на южном рынке» где-то есть ещё один вариант. Третий. Если ты в эти три дня сама себе его найдёшь – я тебе помогу. Если не найдёшь – я не смогу удержать Аэлинора. И, если честно, не уверен, что захочу.

– А ты можешь? – спросила Ника вполголоса.

– Что?

– Удержать Аэлинора. Если у меня будет «причина». Можешь?

Он посмотрел на неё.

Долго.

И в этой паузе Ника впервые увидела то, что ей сказала Ллиэна вчера: «Бастард, который заступается, – это всегда бастард, у которого есть свои планы.»

– Могу, – сказал Кассиэль. – Но не бесплатно. Не для себя, Ника. Не подумай. – Он покачал головой. – Я не возьму с тебя ничего такого, что Вэйрон взял бы. Это вообще не разговор. Я о другом. Если я тебя удержу – ты должна будешь стоять рядом со мной в этом доме. Не сзади. Рядом. И стоять в том, что я буду делать. А я буду делать… скажем так, не то, что нравится моему старшему брату.

– Что ты будешь делать?

– Это пока не твоё, – сказал он мягко. – Это станет твоим, если ты выберешь третий вариант. Если не выберешь – это никогда не должно стать твоим. Ради твоей же безопасности.

Ника молчала.

Внутри у неё под кожей тихо гудел жар.

Зверь, как ей показалось, тоже слушал этот разговор.

– Кассиэль, – сказала она наконец. – Можно вопрос?

– Можно.

– Ты сейчас… ты сейчас сам себе изменяешь, что ли? Что-то вроде. У вас же тут – Высокий Дом. Семь Свечей. Кровь по крови. А ты… ты сидишь напротив меня на полу в подземелье и ждёшь, чтобы я сама придумала, как мне не быть проданной. Это же не – это же не считается нормальным по вашим меркам.

Он впервые за разговор негромко засмеялся. Коротко. Не от веселья – от усталости.

– Это не нормально по нашим меркам, – согласился он. – Это вообще не делается. Лорд не объясняет товару. Лорд продаёт товар или оставляет товар себе. Третьего не дано.

– Тогда почему ты делаешь?

Он помолчал.

– Потому что, – сказал он наконец, – я устал жить в доме, где «нормально» – это то, что делают мой брат и его друзья. Я давно устал. Так давно, что даже забыл, как это – не быть уставшим. И я вдруг – позавчера, через Завесу – увидел в круге свечей женщину, которая, скорее всего, погибнет за восемь дней. И мне стало интересно, человек: если у меня в этом доме что-то получится изменить, начнётся это с тебя? Или с кого-то ещё?

– А ты бы предпочёл, чтобы с меня?

– Сегодня – да.

Это «сегодня – да» он сказал шёпотом.

Так тихо, что Ника не сразу поняла, что оно прозвучало.

Между ними – между прутьями, между двумя метрами камня, между его властью и её бесправием – что-то было.

Не любовь. До любви было ещё бесконечно далеко. И даже не желание – Кассиэль смотрел на неё в этот момент не так, как Тэрион через стол вчера, и не так, как Вэйрон. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, в котором впервые за долгое время видят возможность чего-то нового.

И Ника впервые за два дня поняла, что она в этом подземелье, на этом холодном настиле, в этом плаще, больше, чем товар.

Она ещё кто-то.

Она ещё, может быть, чья-то возможность.

Это было опасно – гораздо опаснее, чем угроза Вэйрона. Опаснее, чем караван в Карн-Дур.

Это было то самое, через что её можно было поймать прочнее, чем железными прутьями.

– Кассиэль, – сказала она.

– Да?

– Уходи.

Он не обиделся. Не удивился. Он медленно кивнул, как человек, который ждал именно этого слова.

– Хорошо, – сказал он. – Я ухожу.

Он встал. Размял плечи – за это время, что он сидел на холодном камне, у него, видимо, занемела спина. Это было такое до ужаса бытовое движение, что Ника снова невольно отметила, как мало он похож на лорда из того зала и как сильно похож на человека.

У решётки он остановился.

– Я приду ещё, – сказал он. – Не каждую ночь. Когда смогу. Поговорить – или, может быть, иногда – посидеть тихо.

– Хорошо.

– И ещё. Утром тебе принесут одежду. Не плащ. Настоящую одежду. Робу, как у Ллиэны, но новую. Это часть товарной подготовки. Я просил, чтобы тебе принесли поскорее. Сегодня ночь третья – ты сидишь в одном белье и моём плаще уже третью ночь, это, – он на секунду замолчал, подыскивая слово, – это нельзя.

– Спасибо.

– Не за что.

Он повернулся и пошёл к лестнице.

У первой ступени остановился ещё раз.

– Ника Светлановна, – сказал он, не оборачиваясь.

– Да?

– Подумай.

И ушёл.

Ника долго сидела на настиле, глядя на пустой коридор, на белый ровный огонь факела, на то место, где он сидел.

Под кожей у неё жар больше не гудел. Зверь свернулся клубочком где-то у самого сердца и слушал.

А она думала.