Униженная эльфами

ГЛАВА 5. ПЕРВАЯ КРОВЬ, ПЕРВЫЙ СВЕТ

Допрос начался утром.

Ника спала плохо.

Не то чтобы спала вообще – она проваливалась в короткие, рваные обморочные сны, в которых её то опять вытаскивали через Завесу, только обратно, на её собственную кухню, где капал кран; то снова стояла в зале перед Вэйроном; то почему-то была с мамой в очереди в Сбербанк, и мама спрашивала: «Ты суп ела?», а Ника не могла ответить, потому что во рту у неё была кровь.

В одну из таких пауз между снами она проснулась от шагов.

Шаги были тяжёлые. Два человека. Может, три. Они спускались по лестнице.

Ника медленно села. Сердце забилось у неё в горле. Она подтянула плащ под подбородок, как одеяло. Посмотрела на соседнюю камеру.

Ллиэна уже не спала.

Она сидела на краю своего настила, спина ровная, руки сложены на коленях. Лицо у неё было такое, какого Ника у живого человека никогда раньше не видела. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое – спокойное, аккуратное приготовление. Так, наверное, готовятся к смерти те, кому уже несколько раз случалось.

Она повернула голову к Нике.

– За мной идут, – сказала Ллиэна одними губами.

– Как ты узнала?

– Я слышу шаги. Левый чуть тяжелее правого. Это Тарок, старший дознавателя. Он всегда идёт за теми, кого ведут на первый круг.

– Что такое «первый круг»?

– Это когда тебя ещё спрашивают, прежде чем начать делать с тобой то, после чего ответов уже не остаётся.

Ника подалась к решётке.

– Ллиэна. Ллиэна, послушай меня.

– Послушай ты меня, – перебила её эльфийка шёпотом, но торопливо. – Сейчас у нас минуты. Слушай. Тебе нельзя в Карн-Дур. Слышишь меня? Нельзя. Если они тебя посадят в караван – даже если Кассиэль будет там, даже если он с тобой будет вежлив, – ты до юга не доедешь как Ника. Не в смысле «не доедешь живой». В смысле – не доедешь собой. Они умеют ломать в дороге.

– Я… я не знаю, что мне делать.

– Запоминай. Если будет шанс – беги. Если шанса не будет – провоцируй Аэлинора. Не Вэйрона, Вэйрон сломает тебя ради удовольствия. Аэлинор сломает только ради дела. Если у Аэлинора появится дело, в котором ты ему полезнее живая и при имени, чем на торгах, – он передумает. Поняла?

– Какое дело? – прошептала Ника.

– Я не знаю, какое. Знаю только, что ты странная. Я смотрела на тебя всю ночь. От тебя пахнет тем, чем не пахнет от людей. Я не понимаю, что это, но это есть. Если в тебе это есть – рано или поздно это покажется. Когда покажется – пусть это покажется Аэлинору, а не Вэйрону. Понимаешь разницу?

Шаги приближались.

– Понимаю, – прошептала Ника. – А Кассиэль?

Ллиэна на миг замерла.

– Кассиэль, – повторила она. – Чёрноволосый? Бастард?

– Да.

– Откуда ты знаешь его имя? Он сам сказал?

– Да.

Ллиэна не ответила сразу.

Потом сказала почти без голоса:

– Любопытно. Бастарды Серебряного Дома обычно не говорят пленным своих имён. Очень любопытно. – Она подняла на Нику зелёные глаза. – Если что – он не самый худший вариант. Но и не самый безопасный. Бастард, который заступается, – это всегда бастард, у которого есть свои планы. Помни это.

Шаги были уже у двери.

– Ллиэна…

– Дай руку.

Ника просунула руку сквозь прутья. Ллиэна сжала её ладонь. Сжала сильно, по-мужски, как сжимают руку перед боем.

– Если меня не вернут, – сказала она, – поищи в моём углу. Под третьим камнем от стены, отсчитай от настила. Я там спрятала кое-что. Это не оружие. Это знак. Если ты когда-нибудь выйдешь к Сердцевине – покажи его любому Зелёному. Тебя проведут к Королеве. Скажешь, что от Ллиэны из дома Долгой Воды. Скажешь, что я держалась.

– Я скажу.

– Скажи громко. Чтобы все слышали.

– Скажу громко.

Дверь подземелья наверху открылась. Шаги загудели по лестнице.

Ллиэна разжала руку.

– Иди спать дальше, – сказала она громко, поворачиваясь к стене. – Хватит на меня смотреть.

Через минуту в коридоре появились трое.

Двое в кожаных доспехах, с короткими прямыми клинками на поясе. И один без доспеха, в простой серой одежде, лысый, с большими сильными руками. Тот, у кого был «левый чуть тяжелее правого». Тарок.

Тарок открыл решётку Ллиэны без единого слова.

Ллиэна встала сама. Сама протянула вперёд запястья. Один из стражей надел ей на руки тонкую цепочку – не для того, чтобы удержать (она бы и без цепочки никуда не делась), а для протокола.

Они увели её.

Когда железная дверь наверху захлопнулась, в подземелье снова стало беззвучно.

Ника сидела, подтянув колени к груди, обняв их руками, и смотрела на пустой настил в соседней камере.

И тут, впервые за это утро, она заметила одну деталь.

У стены, рядом с тем местом, где Ллиэна показывала про «третий камень», стоял маленький глиняный горшочек с водой. Внутри плавала зелёная травинка. Какая – Ника не знала. Травинка качалась на воде туда-сюда, туда-сюда. Очень мирно. Очень бытово. Как будто кто-то ходил вечером собирать на ужин укроп.

И от этой травинки Нике стало нехорошо больше, чем от всего, что она видела в зале накануне.

Это всё – настоящее.

Не сон. Не кино. Не приключение.

Здесь действительно есть существо, у которого есть имя, мать, дом, цвет волос и зелёная травинка в воде. И сейчас это существо лысый Тарок где-то наверху начнёт планомерно ломать.

И никто не остановит.

Ника спрятала лицо в плащ Кассиэля и сидела так долго.

Сколько именно – она не знала. Подземелье не имело окон, не имело часов, не имело смены освещения. Факелы в коридоре горели всё тем же ровным белым светом.

В какой-то момент сверху загромыхали шаги.

Это были другие шаги. Несвязанные, спотыкающиеся. Они тащили кого-то.

Ника подняла голову.

Это была Ллиэна.

Её тащили двое – те же стражники, только Тарок теперь шёл сзади и вытирал руки о тёмную тряпку. На самой Ллиэне не осталось ничего узнаваемого, кроме зелёного цвета волос и оливковой кожи. Серая роба была разорвана сверху и снизу. На животе – длинная резаная отметина, не глубокая, но шла она от рёбер до бедра, и из неё медленно сочилась тёмная, почти чёрная кровь. На правой ноге – выше колена – кожа была обожжена. Левая рука висела как-то неправильно, кажется, в плече.

Они открыли её решётку и втащили её внутрь. Бросили на настил, как мешок. Один из стражников зачем-то расправил её косички на каменном полу – может, это было какое-то насмешливое движение, может, профессиональное, чтобы потом проще было снова брать за волосы.

Тарок постоял у решётки минуту.

– Через час – второй круг, – сказал он лениво. – Пусть отдохнёт.

И они ушли.

Когда железная дверь наверху захлопнулась, Ника поняла, что не дышала всё это время.

Она вдохнула – резко, шумно, со всхлипом.

И подползла к решётке.

– Ллиэна, – прошептала она. – Ллиэна, ты слышишь меня?

Ллиэна не отвечала.

Она дышала. Очень мелко. Слышно было это короткое влажное «хх-хх».

Ника просунула руку сквозь прутья. Дотронулась до её плеча – здорового. Плечо было холодное.

– Ллиэна, ну пожалуйста… ну Ллиэна…

И тут случилось то, о чём её предупреждали.

То, чему её никто не учил.

То, что в её собственной памяти потом останется размытым пятном.

Что-то поднялось в ней снизу. Не из живота. Не из груди. Откуда-то ещё ниже, из самого основания, из того места, которому в её мире нет имени, кроме «там, где живёт страх», – только это был не страх.

Это было горячее. Не как страх – как живая искра под кожей.

Оно поднялось по позвоночнику, прошло через шею, скатилось по плечам и вышло – да, именно вышло, – через её ладони. Не как пот. Как свет.

Ника увидела это глазами.

Её правая рука, лежавшая на плече Ллиэны через решётку, светилась.

Не вся.

Только ладонь.

Тёплым, неровным, золотисто-зелёным сиянием, как если бы за её кожей вдруг включили маленькую тусклую лампу.

Ника замерла.

Сначала она хотела отдёрнуть руку – испугаться, закричать. Но что-то её удержало. Какой-то древний инстинкт, который, как оказалось, был в ней всё это время и просто ждал, пока ему дадут поработать.

«Не убирай, – сказал этот инстинкт. – Положи. Положи всю ладонь. И вторую тоже.»

Ника медленно перевела левую руку через решётку. С трудом, потому что прутья были близко друг к другу. Дотянулась до того места, где у Ллиэны на животе шла резаная рана. Прижала ладонь к коже над раной – там, где её ещё не задело лезвие.

Из обеих её ладоней теперь шёл свет.

Не яркий, не на всё подземелье. Но тёплый.

Ника закрыла глаза.

Внутри стало странно беззвучно.

Она не молилась. Она не «направляла энергию». Она вообще не делала ничего сознательного. Она просто чувствовала, как из неё что-то перетекает – медленно, ровно, как тёплая вода из её ладоней уходит в кожу другого существа.

И в это «что-то перетекает» – на одно короткое мгновение – она поняла, что чувствует другая.

Чужая боль вошла в неё.

Через локоть. По плечу. В рёбра. В живот.

Ника охнула. Зажмурилась сильнее. Это была не её боль – она это понимала ясно – но тело отреагировало как на свою. Её собственный живот сжался. Её собственное плечо заныло. На вкус во рту появилась медь.

«Принимай, – сказал ей тот же глубокий внутренний голос. – Принимай и отпускай. Принимай и отпускай.»

Она держала ладони на Ллиэне минуты три. Или пять. Или десять. Время в подземелье больше не имело никакого отношения к секундам.

В какой-то момент свет в её ладонях стал тусклее. Потом ещё тусклее. Потом исчез совсем.

Ника открыла глаза.

Резаная рана на животе Ллиэны затянулась – не сразу до конца, она ещё была розовая, тонкая, как недавний шрам, но она была закрыта. Кровь больше не сочилась. Ожог на бедре заметно посветлел. Левое плечо Ллиэны как-то само собой вправилось – то ли в процессе, то ли просто Ника не услышала тихого щелчка.

Ллиэна открыла большие тёмно-зелёные глаза без белков.

Долго она просто смотрела на Нику.

Потом сказала шёпотом – на одном дыхании, как будто боялась, что слова услышат стены:

– Эрвэ-Нэи.

– Что?

– Эрвэ-Нэи. – Ллиэна закрыла глаза, как будто это слово причиняло ей физическую боль. – Исцеляющая. Та, что есть. У людей этого не бывает. У людей не бывает Эрвэ-Нэи. Это наше. Это лесное. Это древнее. Очень древнее.

– Я… я не знаю, что это, – прошептала Ника. – У меня этого никогда не было. У меня в моём мире нет никакой магии. Я… я даже не понимаю, как это…

– Тихо, – выдохнула Ллиэна. – Тихо. Тихо. – Она с трудом подняла здоровую руку, дотронулась до ладони Ники сквозь прутья. – Слушай меня, Ника. Слушай внимательно.

– Слушаю.

– Никому. Здесь. Никогда. Слышишь меня? Никогда никому. Ни Кассиэлю. Ни стражам. Ни себе вслух перед стенами. Если они узнают, что у тебя – это, – она показала глазами на её ладони, – тебя не повезут в Карн-Дур. Тебя оставят здесь. Они будут с тебя это снимать всю оставшуюся жизнь, до последней капли. До последнего вздоха. Понимаешь?

– Понимаю, – выдохнула Ника.

– Они уже один раз так делали. Тысячу лет назад. Тогда у них была одна Эрвэ-Нэи. Она была не человек, она была наша, но это неважно. Они держали её в башне восемьдесят лет. Она их всех чинила после битв. Когда она умерла, в её теле не было крови. Они выжали её, как тряпку. Поэтому Эрвэ-Нэи у нас больше нет. Они нас перебили, потому что любая Эрвэ-Нэи – это слишком ценный товар, чтобы оставлять её на той стороне.

В голосе Ллиэны не было трагизма. Только тяжёлая старая усталость.

– Значит, – прошептала Ника, – это никому, никогда…

– Никому. Никогда. Даже если будут пытать. Даже если будут резать у тебя на глазах кого-то. Даже если – мне или кому-то ещё. Поняла?

– Поняла.

Ллиэна попыталась улыбнуться. У неё получилось плохо.

– Ты сейчас, конечно, сделала глупую вещь, – сказала она. – Но я тебе за неё благодарна. Я думала, что не вернусь со второго круга. Сейчас вернусь.

– Может, тебе… может, я ещё немного…

– Нет. – Ллиэна качнула головой. – Если ты заживишь меня полностью, они поймут. Им же положено, чтобы я была сломана. Если я буду слишком целая после первого круга, начнут искать причину. Лучше пусть найдут меня вот такой – еле живой, но живой. Это для них нормально. Они любят, когда живой, но еле.

Она перевела дыхание. И сказала ещё одно, последнее:

– И теперь… и теперь у нас с тобой одна тайна на двоих, Ника. Ты её хранишь от них. Я её храню от своих. Если меня будут спрашивать наверху, видела ли я в тебе свет – я скажу «нет». Если тебя будут спрашивать, видела ли я как ты светилась – ты скажешь «нет». Каждый сам за себя. И это – самая короткая клятва, которую я знаю. Принимаешь?

– Принимаю, – сказала Ника.

Ллиэна закрыла глаза.

– Хорошо, – пробормотала она. – Хорошо. Тогда ложись и тоже спи. Через час за мной снова придут. И я хочу, чтобы у меня было это время.

Ника отползла к своему настилу.

Легла. Накрылась плащом Кассиэля.

И только когда её собственное дыхание выровнялось, она поняла, что у неё дрожат руки. Очень мелко. Очень глубоко. Не от страха.

Где-то под кожей у неё всё ещё оставалось чужое – чужая боль, чужое тепло, чужой голос, шептавший «принимай и отпускай».

И ещё она поняла, что Кассиэль вчера сказал именно про это.

«Если у тебя есть какая-то сила… не показывай её здесь.»

Он знал.

Или, по крайней мере, догадывался.

Ника лежала, уставившись в каменный потолок подземелья, и в голове у неё впервые за сутки появилась мысль, в которой не было слов «домой» или «обратно».

«Третий вариант, – подумала она. – Ллиэна сказала: третий вариант. Не умереть. Не на торги. А третий. Найти Аэлинору во мне дело. Только не то, которое он хочет. Своё.»

Через час за Ллиэной снова пришли.

Её увели на второй круг.

Когда её принесли обратно, на ней снова были новые отметины – и эти новые Ника тоже исцелила сквозь прутья, через всю ночь, по чуть-чуть, по капельке, чтобы не светить слишком ярко и не светить слишком быстро. Чтобы наверху никто не заметил, что в подземелье стало теплее.

К утру в её собственных ладонях остался лёгкий, постоянный гул. Как будто там, под кожей, теперь жил маленький жар, только что проснувшийся после долгого сна.

ГЛАВА 6. КАССИЭЛЬ ПРИХОДИТ НОЧЬЮ

Время в подземелье измерялось не часами и не сменами стражи. Оно измерялось Ллиэной.

После второго круга её принесли на закате – точнее, на том, что наверху, видимо, было закатом, потому что стражник, бросив её на настил, буркнул напарнику: «Поужинаем, и третий круг отменили до утра.» После этого Ллиэну оставили в покое почти до ночи. Третий круг должен был быть на следующий день. До него – ещё одно «отдохнуть».

Ника лечила её всю ночь.

По крупице. Не доводя до конца ни одной раны. По чуть-чуть закрывала ту, что на животе. По капле снимала ожог на бедре. Потихоньку, медленно, чтобы свет в ладонях оставался маленьким, чтобы жар под её кожей не вздрогнул в полную силу и никто наверху не почуял этого вздрога.

К рассвету – опять же, угадываемому ею через какое-то особое падение температуры в коридоре, – Ллиэна уже могла садиться. Раны её всё ещё выглядели страшно. Но внутри они уже не разваливались.

Ллиэна это поняла лучше неё.

– Хорошо, – пробормотала она. – хорошо, Ника. Ты учишься. Утром перестань. Утром тебя кто-нибудь увидит уставшей, и это лучше, чем уставшей и светящейся.

И Ника перестала.

День она проспала.

Не от чувства безопасности – она спала так, как спят люди после тяжёлой работы. Под кожей у неё всё ещё гудел жар, но гудел едва заметно, отдыхая. Где-то на границе сна она слышала, как наверху сменилась стража, как пронесли по коридору ведро с водой, как кто-то ругнулся – голос был чужой, не Тарок, не Кассиэль. К ней никто не спустился.

Когда она снова открыла глаза, в подземелье было то же самое – белые ровные факелы, никакого окна, никаких часов, – но что-то изменилось. Воздух стал немного другим. Стих. Замер.

Это была ночь.

Ника не знала, откуда она это поняла. Но это была ночь.

И она поняла ещё одно – за решёткой её камеры, у самого края светового пятна от факела, стоял человек.

Один.

Без сопровождения.

Без шагов, которые бы выдали его приход.

Кассиэль.

Он стоял спокойно, заложив руки за спину – Ника уже начинала узнавать эту его стойку. На нём не было сегодня вышитого камзола, как накануне в зале. Только тёмная льняная рубаха с открытым горлом, узкие штаны, мягкие сапоги. На поясе – короткий нож в простых ножнах. Никаких украшений, кроме одного: тонкого серебряного браслета на левом запястье, такого тонкого, что в полумраке он казался не металлом, а полоской света.

Он смотрел на неё.

Не оценивающе.

Просто смотрел.

– Ты не спишь, – сказал он негромко. – Я слышу.

– Я не сплю.

– Хорошо.

Он не делал движения войти в камеру. Не доставал ключа. Просто стоял. Это было странное «просто стоять» – оно не ощущалось как угроза. Оно ощущалось как разговор, который мог бы быть, если бы кто-то из них первым решил его начать.

Ника села. Подобрала под себя ноги. Плащ Кассиэля – его собственный плащ – соскользнул с её плеч на настил. Она почему-то его не подняла. Так и сидела, в одном тёмно-синем белье и каком-то странном спокойствии, которое сама не понимала, откуда взялось.

Он это заметил. Заметил, что она не подняла плащ.

– Холодно? – спросил он.

– Очень.

– Ллиэна спит?

– Спит.

Он покосился на соседнюю камеру через прутья.

– Она выглядит лучше, чем я ожидал, – сказал он спокойно. – Тарок неаккуратен. Я думал, после первого круга она будет хуже.

– Может, она крепче, чем он считает.

– Может.

Кассиэль помолчал.

– Я пришёл говорить, – сказал он. – Если ты сейчас не хочешь, я могу прийти позже.

– Не уходи, – сказала Ника быстрее, чем подумала.

Это «не уходи» вырвалось у неё само. Она тут же пожалела. Это прозвучало слабо, как из старого фильма, где женщина что-то умоляет у мужчины, который не любит, чтобы у него умоляли. Она ждала, что Кассиэль усмехнётся. Или промолчит. Или скажет холодно: «как пожелает товар».

Он не сделал ничего из этого.

Он сел.

Прямо там, в коридоре, на холодный камень напротив её решётки. Сел не на корточки – сел на самом деле, скрестив ноги, привалившись спиной к противоположной стене коридора. Это было совсем не похоже на лорда. Это было похоже на студента в общежитии, который пришёл к подруге, у которой не работает домофон, и устроился под её окном.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я останусь.

Между ними была решётка. Между ними был коридор. Между ними была вся эта подземная сырая ночь. И всё-таки то, что он сел, изменило что-то существенное в воздухе между ними.

– Расскажи мне, как тебя зовут полностью, – сказал он.

– Ника Соколова, – сказала она. – Дочь… ну, у нас нет «дочь того-то» в имени. Но мою маму зовут Светлана. Если по-нашему – я Ника Светлановна, наверное.

– Ника Светлановна, – повторил он. У него получилось коряво – на «вн» он чуть споткнулся, но потом выговорил. – Это «Светлановна» – это от слова, которое значит «свет»?

– Да.

– Это, – сказал он негромко, – мне будет легко запомнить.

– А тебя как зовут полностью? – спросила Ника. – В круге называли только имя.

Он замолчал на секунду.

– Кассиэль из Серебряного Дома, – сказал он. – Сын лорда Эриона, ныне покойного. Я… ну, у нас это сложно. Я не сын старшей жены, поэтому я не «такой-то Серебряный». Я просто «Кассиэль из Серебряного Дома». Это разница, которую вы у себя, возможно, не понимаете.