Холимор: Темный лес

– Ух, сейчас я тебе врежу!

Я скинул захват брата и хотел дать ему пинка, но тот он рванул к двери. Я погнался следом и снес его с ног. Входная дверь распахнулась, ударившись о стену, мы ввалились в прихожую. Я придавил Дугласа к полу.

– Что за грохот? Мальчики, это вы? – донеслось с кухни.

– Привет, мам, да, мы! – крикнул я, дразня брата.

– Джесси, свали с меня! – зашипел Дуглас, выворачиваясь.

– Как же! Уже разбежался! – я ухватил брата за нос.

Коронный прием. Дуглас ненавидел, когда хотя бы кончиком пальца дотрагиваются до его носа. Он трепыхался как рыбина, которую только что выбросили на берег. В конце концов брат повернулся на бок, и я съехал на пол по его спине.

На кухне загремели кастрюли, потом строго зацокали каблуки. Мама шла к нам.

Сквозь тишину, поглотившую наш дом на Ривер Драйв, любой шорох было слышно, как гром. Только шум улицы со стороны открытой двери едва маскировал беззвучную скованность.

Эвелин появилась в проходе в красном фартуке поверх длинного синего платья с собранными в тугой хвост светлыми волнистыми волосами.

– Привет, мам! – я вскочил и поправил задравшуюся под рюкзак куртку, стараясь выглядеть приличным, разве что красный румянец на щеках выдавал мою детскую непосредственность. Дуглас остался лежать на боку, подперев рукой голову.

Мне нравилось бороться с братом, особенно, когда я одерживал верх, и мне удавалось хоть немного подразнить его своими ребяческими издевками. Но при маме старался так себя не вести. Она любила, когда мы были спокойными и послушными.

– Привет, малыш, – она взяла мою куртку. – А ты почему лежишь на полу? Встань немедленно, это неприлично. И закрой дверь, холодно!

Дуглас покосился на меня, пряча улыбку. Он поднялся, толкнув деревянную белую дверцу, и стянул куртку с рюкзаком. Мама повесила одежду в шкаф и повернулась к нам:

– Ужин будет готов через час, ровно в шесть, приведите себя в порядок и отдохните, – Эвелин чопорно сложила руки в замок у живота костяшками вниз.

– Хорошо, мам, – одновременно произнесли мы с Дугласом.

Едва она скрылась на кухне, брат шепнул мне на ухо:

– Джесси… Малыш… Рассказать тебе сказку на ночь?

Я закатил глаза. Он ткнул меня пальцем в губы.

– Не дуй губки.

– Ну, ты и придурок, – я дернулся ударить, но он отпрыгнул, кулак проскользнул вдоль живота по футболке.

– Промазал! – Дуглас расхохотался и убежал.

Из кухни послышался недовольный голос мамы:

– Сию же секунду прекратите и поднимайтесь к себе!

– Прости, мам, – протянул я и пошел в спальню.

Брови сами собой хмуро набухли над глазами, да так, что я их немного различал, когда задирал глаза вверх.

Пройдя в просторную, серую гостиную, я увидел отца. Он сидел на своем любимом кресле, обшитым шершавой тканью с узорами из лепестков, рядом со стеклянным журнальным столиком, за которым стояла широкая тумба и выключенный огромный телевизор с антеннами на ней. В нашем доме его смотрели крайне редко.

Страницы толстой газеты, что была развернута перед отцом, по углам поползли вниз. Он встряхнул ее, поставив колом, и спрятал голову до самой макушки, только широкие статные плечи, одетые в белоснежную рубашку, выглядывали из-за бумажного укрытия. Видимо, недавно вернулся с работы. Еще не переоделся.

– Тише-тише, не бегай по дому, Дуглас! – отстраненно сказал отец брату, топот которого скрылся на втором этаже, где располагались спальни: наша, родительская и гостевая.

– Привет, пап! – произнес я, шагая мимо.

Наверху хлопнула дверь, и я поджал плечи к ушам, испугавшись громкого звука.

– Привет, Джесси, как дела в школе? – спросил отец, встряхнув газетой и скрыв ею недолгий взгляд.

– Все хорошо, – ответил я и стал неспешно подниматься к себе, слышно наступая на ступени. Так получалось не специально, в гостиной было слишком тихо. Ломаное шуршание прессы и мои шаги бередили громоздкое молчание. Как будто никого тут и нет вовсе.

Поднявшись, я открыл дверь нашей с братом комнаты, она находилась сразу за углом после лестницы.

Голубые стены спальни облупились, они были выкрашены еще в то время, когда мне стукнуло четыре года и меня переселили к Дугласу.

Кажется странным, что я помню себя в то время. Воспоминания иногда приходят ко мне яркими вспышками. Иногда они незначительные и мутные, порой яркие и четкие, реже мучительные и похожие на сны.

В детстве я очень просил у родителей жить со старшим братом, они разрешили, да и брат был не против, все равно каждую ночь я прибегал к нему, и мы спали вместе на одной кровати. Позже мою старую спальню переделали в гостевую. В ней иногда останавливался дед, когда приезжал проведать маму.

Глубокие трещины на стенах мы заклеили постерами из журналов любимых актеров и певцов. Это добавляло нашему уголку в доме особый характер: в музыке и героях мы прятали наши надежды, волю и мечты.

Дуглас уже сидел ко мне боком за письменным столом, перед ним лежали учебник и тетрадь. Он мельком посмотрел на меня и почесал нос большим пальцем, чтобы скрыть свою наглую ухмылку.

– Ненавижу, когда ты так делаешь! – проворчал я, пересекая порог, и бросил рюкзак на пол.

Мебель в нашей комнате стояла зеркально. От двери тянулись две узкие кровати, придвинутые к стенам по обе стороны комнаты, у изножья их подпирали письменные столы, а к столам, ближе к окну, прижимались открытые шкафы. Свой шкаф Дуглас заставил книгами, он любил читать. Множество прочитанных историй пылились в стопках. Мой же был забит всякой всячиной: старыми комиксами, игрушками, карточками с машинами, камнями. Но было там припрятано кое-что еще. Толстая энциклопедия. В детстве я перечитывал ее много-много раз, особенно, те разделы, где были описаны животные. Сейчас в ней хранятся красивые листья из леса, которые мне попались на глаза. Мой самый любимый – большущий, размером с три моих ладони, фиолетовый кленовый листок. Видели когда-нибудь фиолетовые листья? А я нашел. Он – один единственный на свете.

– Как? – Дуглас повернулся ко мне.

– Вот так! Вечно цепляешься, когда мы дома, – я вытаскивал на кровать вещи из рюкзака, демонстративно отвернувшись. – Я не мелкий! И перестань корчить из себя взрослого. Думал, мы друзья… И зачем ты все время бесишь родителей? Шумишь, бегаешь по дому, валяешься на полу. Знаешь же, что мама злится.

– Прости, Джесси, я не хотел. Думал, ты понимаешь – я просто валяю дурака. А родители… – Дуглас вздохнул, – Да просто… Не знаю. Они меня раздражают.

– Из-за того случая в столовой? Когда ты… Ну это… Врезал Мерфи? – я посмотрел на Дугласа, кинув последнюю книгу на собравшуюся кучу.

– И да, и нет! – он дергано скривился и отвернулся.

Я собрал учебники и положил на стол. В ящике, среди хлама, который я складывал перед мамиными проверками, лежал новый комикс про Человека паука. Выменял его у Гарри, с ним мы часто находили общий язык как раз на фоне любви к комиксам. Я устроился поудобнее на кровати, закинув ногу на ногу, и открыл первую страницу.

– Зубрила, ты мешаешь мне листать комиксы! – фыркнул я, когда монотонное бормотание Дугласа пробилось сквозь картинки.

– Джесси, не сбивай, – буркнул мне брат и продолжил тараторить себе под нос, сидя за столом. – Тысяча двести сорок второй… тысяча двести сорок второй год…

– Мы только вернулись, а ты сразу за уроки, – не переставал я.

– Завтра с самого утра в расписании Вивиан, угадай, кого она заставит отдуваться первым? – Дуглас развернулся ко мне и растянул руки по сторонам, – Конечно, Дугласа Вуда! Как будто мне это нравится. Не всем так легко дается учеба, как тебе. Ты даже толком ничего не учишь, а все знаешь.

– Я просто хитрый и не напрягаюсь. Ладно, так или иначе, скоро идти ужинать, – я отбросил книжку и сел, свесив ноги до пола.

На висевших глянцевых плакатах мерцали последние блики заходившего солнца. Я взглянул за широкое окно. На улице смеркалось. Красные краски зарева перемешались с вечерней синевой. В животе уже расползлась пустота. Надо бы сходить на кухню, помочь маме.

Дверь в комнату оставалась приоткрытой. За нее не очень-то хотелось выходить. Манящий запах жареного мяса, что сочился через зазор, влек наружу в холл, по ступеням вниз, а затем в столовую.

– Жуть, как хочется есть, еще пахнет так вкусно. Дуглас, я спущусь вниз, ты со мной?

– Буду через пару минут, – буркнул он и продолжил дальше штудировать тетрадь по истории.

Подпрыгивая на мягких ногах по ступеням, ведущим вниз в гостиную, я нарочито стряхивал с себя трудноуловимую тяжесть, которая привычно ощущалась во всем доме, кроме нашей комнаты.

В гостиной стало довольно темно, дневной свет не освещал комнату так же, как час назад. Я щелкнул переключателем и увидел, пустое кресло отца. Рядом на стеклянном журнальном столике он оставил свою газету, раскрытую на странице, которую читал, где большими черными буквами было написано: «Спорт».

Из кухни доносилось шкворчание масла и насыщенный запах еды.

– Мам, я голодный. Скоро ужин?

Эвелин стояла возле плиты и жарила отбивные.

– Почти готово, отойди от сковороды, масло брызжет во все стороны, – хмурясь и отклоняясь назад, сказала она, переворачивая мясо.

– Тебе помочь?

– Расставь приборы на столе и позови брата.

Из шкафа у дальней стены я взял тарелки старого хрустального сервиза (его подарила нам бабушка Долорес много лет назад), приборы и салфетки и понес их на стол, который стоял в углу комнаты. Затем вернулся и взял стаканы. Расставив все по местам на оранжевой скатерти, я пошел за братом. Что-то он засиделся.

Когда приблизился к лестнице, дверь нашей комнаты захлопнулась, и из-за угла наверху показался Дуглас.

– Ужин готов, – сообщил я брату, стоя возле первой ступени.

В ответ он кивнул и начал молча спускаться вниз. Дождавшись его, мы вместе прошли в уборную и тщательно вымыли с мылом руки и лица. Когда мы вернулись на кухню, блюдо с отварным картофелем, политым маслом, было готово к трапезе. От него медленно поднимался вверх пар, разнося теплый запах вокруг. Я облизнулся и погладил себя по животу.

Мы уже отодвигали стулья, чтобы уместиться за стол, как мама заговорила. Ноги застыли в полусогнутом положении.

– Дуглас, возьми миску с отбивными и положи каждому по одной, – обратилась она к брату, нарезая салат.

– Хорошо, а где она? – Дуглас выпрямился и оглянулся по сторонам.

Я же сел опустился на сиденье и, пока мама не видит, тихонько ковырял вилкой картофелину в блюде, что стояло на самом углу скатерти.

– Пройди сюда ко мне и посмотри, наверняка она рядом с плитой, – вырвалась сердитая подсказка.

Он взял глубокую миску и распределил поджаристое мясо по тарелкам. Закончив, брат отнес пустую миску в раковину.

– Мог бы сразу помыть, вот Джесси сам всегда вызывается помочь мне по дому, – обиженным тоном проворковала мама, недовольно глянув на испачканное колено джинс Дугласа.

– Мам, давай я помою всю посуду, когда мы поедим, я сильно голоден, – Дуглас, остановился рядом и ждал кивка, мычания, да любого слова кроме тишины, положив локоть на столешницу.

Эвелин непреступно заканчивала резать салат. Брат разочарованно слегка пристукнул кулаком по столешнице и поджал губы в тонкую линию.

Дуглас побрел ко мне, склонив голову. Заняв свое место за столом и украдкой заметив, как я ворую вилкой крохи картошки, брат заулыбался, едва не хихикнув вслух. Он остановил свой порыв, зажав ладонью рот, чтобы мама не услышала.

Вдруг на кухне звонкой дрожью разразился телефон. Эвелин сполоснула руки под краном и развернулась, чтобы подойти к стене у холодильника, на которой он висел. Я резко отпрянул вилкой от картофеля. Брат покосился на меня и похлопал ладонью мне по плечу. Она не заметила.

– Ало. Добрый вечер, сэр… Конечно, завтра с нетерпением ждем вас всей семьей к ужину…. Хорошо. До свидания. – мама положила трубку и вернулась к своим делам. Спираль провода от телефона еще некоторое время пружинила, ударяясь о стену.

– Кто это был? – шепнул я брату.

– Не знаю, – ответил мне одними губами Дуглас. – Но судя по маме – Джозеф.

– Дед? И она зовет его сэр? С каких пор?

– Угу, ты просто не замечал, все зависит от его настроения. – чуть наклонившись, тихо сказал Дуглас.

В столовую вошел отец, когда мама поставила салатник с нарезанными овощами на стол. Он уже переоделся. Рукава рубашки были закатаны по локоть. В глаза бросались старые, потертые временем джинсы в коричневых и желтых пятнах, которые так и не отстирались от мазута и масла. Стало ясно, что все это время он ковырялся в гараже, колдуя над своим пикапом шевроле. Статная фигура отца и широкие плечи загородили проход, да и вообще, в нашей не такой уж и большой кухне, которая вмещала в себя еще и столовую, он казался огромной горой.

Его черные, густые, короткие волосы были аккуратно подстрижены, точно под линейку с разных сторон, как и борода. По лбу отца рассеялись мелкие капли, поблескивая под светом лампочек на потолке. Видимо, он умывался после грязной работы в гараже. Папа мог часами заниматься ремонтом машины, забывая про весь мир. Иногда он звал нас помочь ему. Много рассказывал мне и брату, как работает двигатель, как менять масло, откручивать гайки и болты и что с ними делать, когда они прикипают, и, приходится идти на разные ухищрения, используя слесарные инструменты, чтобы их подпилить.

– Я надеялась, вы переоденетесь к ужину хотя бы в чистые рубашки, – сказала мама недовольным тоном, глянув на старые джинсы отца. – Ох, от осинки не родятся апельсинки, – намекнула она, переведя взгляд на испачканные штаны Дугласа, – Да ладно, имеем, то, что имеем, садитесь.

– Эвелин, дорогая, не расстраивайся, в следующий раз мы обязательно исправимся, – сказал отец, потирая руки, и присаживаясь на стул напротив меня, – Да, ребята?

Мы с братом переглянулись и оба посмотрели на свои самые обычные джинсы и водолазки. Непонятно, чего они вдвоем хотят от нас. Подумаешь штаны немного запачкались.

– Я жутко проголодался, ужин выглядит великолепно, Эвелин! – объявил отец с радушием. Он довольно глянул на накрытый стол, предвкушая сытую трапезу.

– Спасибо, Генри, – равнодушно проговорила мама и села рядом с ним. Мы все вместе взяли светлые салфетки и уложили их себе на колени.

Мама с папой сидели напротив нас. Они держались спокойно, но между ними чувствовалось некое напряжение. Снова повздорили.

Родители познакомились в колледже. Отец учился на факультете инженерии, мама изучала социологию. Папа всегда выглядел как статный красавец: широкоплечий, добродушный брюнет сразу привлек внимание избалованной Эвелин. Они влюбились, не дотянувшись до глубины друг друга, как они сами говорили, поженились на последнем курсе, завели детей и переехали в Сенсшвил, где отцу предложили должность младшего инженера на рыбном заводе.

Эвелин детство и юность прожила в изобилии. Оглядываясь на прежнюю жизнь, что давал ей ее отец Джозеф, она часто кричала на Генри, говорила, ей здесь тоскливо в крохотном городке. Не хватает той самой приличной жизни. Джозеф – дед, всегда был против этого брака, он никогда не скупился на оскорбления и колкости в адрес Генри и нас с братом. Мы были недостаточно благородны, по его мнению, называл дворнягами или щенками. В общем, я и брат считали его чудовищем. Мы его ненавидели. Как-то раз, я и Дуглас наткнулись в гараже на старые фото деда. Мы изрисовали карточки и сунули их в бардачок мерседеса Джозефа перед его отъездом. Как же мы тогда от души посмеялись. Он обнаружил их только спустя месяц. Старый хрыч так орал в телефонную трубку, что его крик мы отчетливо слышали, когда он позвонил маме. Тогда даже папа довольно ухмыльнулся.

Однажды Генри сильно поругался с Эвелин, ушел в гараж, где мы с Дугласом искали гвозди для будки. Тогда он сорвался и выдал, что было время, когда Джозефа несколько останавливала бабушка Долорес, но, когда та умерла, его мало что могло удержать в узде. Долорес мало-мальски, но умела уважать чувства других людей.

Я видел, мама хранит ее черно-бело-желтое фото. Она вставила его между рамой и зеркалом в своей спальне.

Джозеф всегда был снобом. Единственное, что отличало меня от брата в отношении деда по материнской линии, я пытался не отсвечивать, когда приходилось общаться с ним, а Дуглас, наоборот, лез на рожон, впрочем, так он вел себя практически со всеми.

Пока бабушка Долорес была жива, я любил расспрашивать ее, как Эвелин и Генри встретились и поженились. Так вышло, что мама в юности бунтовала и шла наперекор каждому слову Джозефа. Она влюбилась в бедняка Генри – сына фермеров по самые уши. Бабуля хихикала и говорила, что будь она помоложе, сама бы обратила внимание на такого высокого, видного красавца.

Сейчас же мама бесконечно пыталась сгладить углы между своей нынешней семьей и той, в которой выросла. Каждый раз, когда ее отец навещал нас в своем наглаженном костюме тройке и загнутыми седыми усами, сующимися не в свои дела, она драила весь дом до блеска и готовила настоящий пир, лишь бы тот не воротил нос. Мы с братом переживали время с Джозефом затаившись, как в самих себе, так и в нашем убежище на втором этаже дома. Генри отсиживался в гараже.

Родители отца редко приезжали. У Брайана и Патриции было свое большое хозяйство. Работы много, трудно оставить на кого-то. Да и Эвелин всегда прогоняла их своим леденящим холодом и презрением. С возрастом мама становилась все больше и больше похожа на дедушку Джозефа. Считала Брайана, Патрицию, и, что уж мелочиться, Генри деревенщинами и частенько срывалась на грубость.

Дедушка Брайан в своей привычной, выцветшей, клетчатой рубашке постоянно шутил незамысловатые шутки, над которыми звонко и заразительно хохотала его жена – Патриция. Ее седые кудряшки на голове пружинили вместе с несдержанным смехом. Надо сказать, что рядом с ними отец оживал, был как никогда общительным и внимательным, даже доставал старую, бейсбольную перчатку из пыльных ящиков в гараже и кидал с нами мяч на заднем дворе. И все же бабуля с дедулей смотрели на меня и Дугласа с жалостью. Может поэтому они старались казаться настолько веселыми и жизнерадостными. Это помогало, но лишь на время. Да и мама все портила как минимум своей кислой миной.

Каждое лето я и Дуглас ездили на пару недель погостить на ферму. Мы пили молоко с утра до ночи, бегали по полям, кормили пугливых куриц, пасли обросших овец. Бескрайняя свобода. Брайан с Патрицей были самыми добрыми и милыми стариками. По вечерам, когда работа на поле и со скотом подходила к концу, дедушка звал меня и Дугласа покататься по очереди на Звезде – пахотной лошади. У Звезды был темно-коричневый окрас, густой чуб и громадные копыта. Бабушка Патриция вечером, после ужина, всегда усаживалась в кресло на деревянном крыльце, вязала крючком салфетки для украшения стола и пела старые песни о любви. Набегавшись днем по ферме, мы с Дугласом садились подле нее на ступени, гладили рыжего толстого кота Персика и черно-белого пса Жучка. Лето на ферме было лучшим временем в году.

– Как в школе ребята? – мама посмотрела прямо на Дугласа, сидящего напротив нее за обеденным столом.

– Все хорошо мам, – ответил брат, цокая вилкой и ножом по тарелке, пока отец накладывал себе вареный картофель из широкого гладкого хрусталя.

– И у меня хорошо, – сказал бодро я. – Мам-мам, у меня же через несколько недель день рождения, мне же будет одиннадцать, в следующем году я перейду в средние классы к Дугласу, значит – буду взрослый. Можно… Я бы хотел… Подарите мне кассету с новым альбомом Бон Джови? Это моя любимая группа! Пожалуйста! – страшно умолял я.

– Конечно, сынок, это ведь день рождения, – подмигнул мне отец, попивая компот из ягод.

– Мы подумаем, Джесси, – сказала мама, подтянув снисходительно уголки губ.

Я с обнадеживающей радостью откинулся на спинку стула и с усилием стал нарезать на маленькие кусочки поджаристое мясцо.

– Дуглас, подготовься к завтрашним урокам как следует. Тебе надо исправлять историю, – сказала мама, принимая от отца блюдо с картофелем.

– А что исправлять? У меня балл выше среднего, – ответил ей Дуглас, взяв от нее глыбистый хрусталь.

– Но не отлично, – подметила она ровным тоном.

– Можно я поем? – Начинал злиться, Дуглас, накладывая в тарелку три круглых блестящих от масла картофелины и протягивая мне почти опустевшую, но тяжелую глыбу. Я смахнул оставшийся картофель себе к отбивной и поставил, наконец, это тяжелое и пустое, хрустальное блюдо на стол. Тем временем, отец наспех уже доедал свой ужин, жуя с набитым до круглых щек ртом.

– Мам, я новый комикс выменял у Гарри Дримера, – дожевывая кусок отбивной, хвалился я, – про человека-паука! Представляешь?

– Здорово, Джесси, но это не та литература, которой стоит хвалиться, дорогой. – Мама снисходительно улыбнулась и продолжила, – Вот видишь, Дуглас, мы просто разговариваем, я хочу знать, как у тебя дела, – сказала она и протиснула крупинку картошки между зубами.

– Тогда плохо у меня дела, – со вздохом, сдаваясь, ответил, Дуглас.

– Почему? – коротко и легко спросила Эвелин, провожая взглядом вилку отца, воткнувшуюся в салат и отправившуюся напрямик ему в рот. – Ну и манеры, – прошептала она себе под нос, как будто бы неслышно для всех.

– Дуглас? – обратилась она снова к брату: – Почему? Будь добр ответить.

Дуглас молчал. Я чувствовал, он хочет рассказать про все, что с ним творится. Я был уверен, родители поймут, увидят правду, помогут, все решат, все будет хорошо.

– Мисс Андерсен, постоянно занижает мне оценки, как бы я не старался, всегда находит, к чему придраться. Она меня ненавидит.

– Сынок, она тебя не ненавидит. Она… немного разочарована, после последней твоей выходки с тем мальчиком из семьи Мерфи. Впрочем, как и все мы. Как можно было такое вытворить… – она вздохнула и покачала головой. – Ты же приличный молодой человек, из благополучной семьи, хорошо учишься и…

– Эвелин, милая, он все понял, – сковано вмешался отец, – Больше такого не случится, правда ведь Дуглас? Мы хотим тобой гордиться, сынок, – отец по-детски улыбнулся Дугласу, ожидая его согласия.

– Конечно, пап!

– Дуглас, я надеюсь, ты извинился перед тем мальчиком? – не успокаивалась мама.

– Нет. И не собираюсь, – брат встал в позу в разговоре. Я чувствовал, его предел близко. Ковыряя вилкой в картошке, он не поднимал взгляда.

– Дуглас, посмотри на меня.

– Эвелин, мне кажется, это лишнее, уже несколько недель прошло с того инцидента, – снова встрял отец, – Парни сами разберутся.

Мама лишь на секунду холодно глянула в его сторону.

– Молчу-молчу, тебе виднее… – подчинился отец.

Он нелепо поежился перед пустой тарелкой, сделав глоток из стакана, и вышел из кухни, наспех поблагодарив маму за вкусный ужин.

– Чтобы завтра же пошел и извинился перед ним! – мама, сбросив беспристрастную маску, почти прорычала указание Дугласу, не оглянувшись на мужа, который только что сбежал.

– Нет.

– Мам, Джеймс Мерфи – полный кретин, – пискляво зазвучал я.

– Что за выражения, Джесси?!

– Он постоянно нас достает. Дугласу не за что извиняться, – не обращая внимания на возмущения мамы, вступился за брата я, стремительно вывалив то, что хотел сказать давно.

– Да, почему ты так прицепилась к этому Мерфи, я его ненавижу! – вскрикнул, Дуглас. – Чтоб он провалился!

– Потому что я считаю, так правильно! Мне плевать, кто этот мальчик, – начала повышать тон она, мечась взглядом от меня к брату: – Главное, чтобы мои дети вели себя прилично!

– Мам… – пытался встрять я блеющим голоском.

– Мне пришлось, ясно тебе? Я защищал себя и Джесси! Слышала бы ты, что он говорил! – Дуглас перебил меня и вскочил из-за стола, демонстративно, скинув салфетку с колен на стул, и уже намеревался уйти.

– Сядь сейчас же! – раздался мамин крик.

Дуглас остановился возле стола полу боком, не решаясь двинуться дальше.

– Мисс Мерфи хорошая женщина из состоятельной семьи, мы с ней пару раз встречались в городе, – мама, положила приборы на стол и, обернувшись к брату с округлившимися глазами и вздернутыми бровями, развела ладони, – Я даже представить не могу, что пойду к ней разбираться в ваших мальчишечьих склоках.

– Мам, но… ведь… Он же первый начинает, – отчаянно влезал я, держа вилку с ножом в руках, не в силах отправить кусок в рот.

– Как и всегда, как и всегда! Тебя волнует, только картинка, мы хорошие мальчики, а мы нехорошие! Мы плохие! Я плохой! На нас, как ты и выразилась, тебе все равно плевать, – стоя над мамой, почти рыдал, Дуглас.

Она потерла лицо ладонями.

– Если бы мне было плевать на вас, я бы не отдавала столько сил вашему воспитанию, Дуглас! – мама почти шипела на брата, облокотив руки на стол и убедительно вытянув свою голову к лицу Дугласа: – Неужели так трудно, следить за своим поведением? Это и тебя касается Джесси Вуд! Твое сквернословие меня настораживает.