Цена забвения

Вея сделала глоток вина, давая Марте представить эту картину: могущественная ведьма, спускающаяся в затхлый подвал, чтобы найти забившегося в угол духа-хранителя. Феня тоже молчал, даже чавкать перестал.

— Он был похож на выброшенную старую вещь, — голос Веи стал ещё тише. — Почти прозрачный. Я ему говорю: «Дед Федот, дом без тебя умирает. Хочешь назад?» А он на меня посмотрел пустыми глазами и такой: «А к кому

назад? Хозяев нет. Дела нет. Незачем».

Феня кивнул, и в его глазах-угольках вспыхнуло старое, позабытое отчаяние.

— Я сказала,что у меня тоже дома своего нет, — Вея перевела взгляд на домового, — И вряд ли будет. Но мест, которым нужен порядок и покой, много. Будем наводить его вместе.

— И он согласился? — не выдержала Марта.

— Согласился? — Вея усмехнулась. — Нет. Сначала он меня обозвал выжившей из ума девицей. Потом сказал, что у него характер скверный и терпеть меня он не станет. А потом... потом он спросил, есть ли у меня что-то от моего прежнего дома.

— И что ты ему дала?

— У меня была иголка из отчего порога. Затупившаяся, ржавая, я ее на веревочке на шее таскала. Дала ему, он подул на неё... и она превратилась в тот самый веник, с которым он теперь не расстаётся.: «Ладно, уговорила. Но при первой же твоей глупости сбегу!», — передразнила она его старые слова.

— И ведь не сбежал, — с гордостью проскрипел Феня, поглаживая свою метёлку. — Потому что глупостей этих за сто лет было — хоть отбавляй! Кто-то же должен был за тобой прибирать!

—Подожди, так Федот — это Феня? — удивленно воскликнула Марта.

Тот самый Феня—Федот посмотрел на нее очень красноречиво, и Марта потупилась.

— Имя новое хотел, как символ, но и кардинально менять жалко было, — посмеиваясь, объяснила Вея, —Нашли компромисс.

—Тяжело тебе было? — вдруг спросила Марта, и Вея непонимающе подняла на нее глаза от чашки, — Мне бабушка, конечно, говорила, что ты долго уже живешь, сильная, мудрая, и все такое. Но я как-то… Сложно это представить. Баба Лена то старая, морщинистая была. Она рассказывала про революцию, и веришь ей. Веришь, что она жила тогда, видела все это. А ты… Не вяжется как-то, — девушка неловко улыбнулась, не зная, как донести мысль, но Вея поняла.

От других “знающих” она не скрывала особо ни своего прошлого, ни возраста. Захотела бы — смогла,только зачем?

— Тяжело? — она задумалась, медленно поворачивая чашку в руках. Её взгляд снова ушёл куда-то вглубь себя. — Не знаю. Представь, что все, кого ты знала, все, с кем росла, смеялся, ссорился... все они стали фотографиями в старом альбоме. Сначала ты перелистываешь страницы и плачешь. Потом — просто перелистываешь. А потом... альбом становится таким толстым и тяжёлым, что ты боишься к нему прикасаться.

Она отпила глинтвейна, и её лицо на мгновение исказила гримаса, в которой было больше усталости, чем горечи.

— Сложно не от того, что время идёт, а от того, что оно накапливается, как пыль на полках. Иногда кажется, что если я чихну, то подниму вихрь из забытых имён и лиц, и он меня просто захлестнёт.

Феня, слушавший молча, тихо хмыкнул.

— А я вот не жалуюсь, — проворчал он, но без привычной ехидцы. — Мне проще, я к месту привязан, к дому. А если дома нет — так к венику. А она... — он кивнул на Вею, — она ко всему привязана. И ни к чему. Вот и таскает на себе этот свой... альбом.

Вея поежилась. Она уже и забыла, каково это — вот так открывать перед кем-то душу, признаваться в слабостях.

— А как... — Марта осторожно подбирала слова, — А каково это было... при князе? Я читала летописи, конечно, но... ты же помнишь. Ты там была.

Феня, дожевывавший последние крошки, фыркнул.

— О, при князе! — проворчал он. — Грязи, замечу, было поболе, чем сейчас. И холоду.

— Тебе то откуда знать? — поморщилась Марта.

— А я, по твоему совсем зеленый? — в ответ возмутился он, — Или у меня бабушек-дедушек не было?

— А были? — удивилась Марта.

Но Вея уже не слышала их. Вопрос Марты бросил её сознание назад, глаза остекленели, комната поплыла, и её голос прозвучал отстранённо, будто доносясь из глубокого колодца.

Стояла поземка, мелкая, колючая, секла лицо, словно песья морда. Небо — низкое, свинцовое, налитое тяжестью грядущего снега. Вея, тогда ещё не Вея, а Вешня, шла по краю села, подоткнув полы свитки, а в горсти зажата была ветвь можжевельца — для окури, от лихомесия ночного.

Из—за угла крайней избы, крытой дранью, на дорогу вывалилась кучка ребятни. Старшой, парнишка лет десяти, с лицом, вымазанным в саже и соплях, тыкал в неё грязным пальцем.

— Ведьма! Ведьма лесная! — залихватски кричал он. — Носу в село не кажи, а то попам сдадим!

Младшие, семи—восьми лет, подхватывали, дразнясь и показывая кукиши:

— Ведьма! Ведьма! У—лю—лю!

Вешня остановилась. Не из страха. Из привычной, горькой усталости. Она глянула на старшого, и взгляд её на миг вспыхнул.

— А тятька твой, Мирон, почётся с пятницы на субботу? — тихо спросила она. Голос был молодой, но уже с той металлической прожилкой, что режет слух. — И щёку свою правую чешет, небось, до крови?

Лицо парнишки вытянулось. Он отступил на шаг. Он—то знал, что батя его вторую неделю в лихорадке бьётся, и знахариха шептала, что это порча. А тут ведьма... да она всё видит.

— Ты... ты... — залепетал он.

— Я, — коротко кивнула Вешня. — А ты, Ванька, беги да матери скажи, пусть на перекрёстке горшок с молочивом ночь проставит. А не то тятька твой до весны не дотянет. Ишь, уж и дух от него пахнет, словно с того света.

Она не ждала благодарности. Прошла мимо онемевшей ватаги, оставив за спиной гробовую тишину. Её дело было не в спасении Мирона. Её дело было — чтобы не мешали. Чтобы боялись на расстоянии, а не кидались камнями. Страх был её единственной защитой.

На краю села, у развилки, где старая берёза склонилась над дорогой, её ждал дед Степан, отец Миронов. Старик, высохший, как гриб—дождевик, в выцветшей шапке и лаптях. В руках он сжимал тот самый глиняный горшок, завёрнутый в тряпицу.

Увидев её, он не перекрестился, не отпрянул. Лицо его было серым от бессонницы и горя.

— Внученька... — просипел он, и в голосе его не было страха, только отчаяние. — Принял... Сделай, как знаешь... Молви, чего за труды…

Вешня молча взяла у него горшок. Внутри плескалось парное молоко, пахнущее дымком и теплом хлева.

— Ничего не надобно, дедко, — сказала она, уже отходя к берёзе. — Ступай. Да смотри, чтобы до петухов никто не смел на перекрёсток глаз катить.

Она поставила горшок в развилку корней, обошла берёзу трижды посолонь, шепча старые слова, что круче и старше любой поповской молитвы. Воздух звенел, иней на ветвях трещал. Она была здесь проводником, шептуньей, тем, кто знает цену и жизни, и смерти. Одинокая. Всегда одна.

Вея моргнула. Комната, Марта, пирог... Всё вернулось на свои места. Она была снова здесь. Веку спустя.

— По-разному было, — её голос был хриплым, будто она на самом деле только что вернулась с того зимнего ветра. — Кто уважал да помощи просил, кто камни бросал. Людская суть неизменна, Марта. Что тогда, что сейчас — люди остаются заложниками своих страхов перед неизвестным.

Марта сидела, заворожённая, с открытым ртом. Таких историй в летописях не пишут.

—А почему Вешня? — тихо спросила она, — Ты имя сменила, чтобы звучало привычней?

— Нет, не меняла, — ответила Вея и нахмурилась, её пальцы замерли на ободке кружки. — Меня Вешней сельские назвали, за то, что по весне родилась, когда первые ручьи побежали. А Вереей... — она замолчала, и в её глазах промелькнула та самая знакомая пустота, будто она вновь пыталась разглядеть что-то в густом тумане. — Вереей... кто-то... назвал. Не помню.

Она обвела пальцем ободок холодной пустой кружки. Это имя, это ласковое, певучее «Верея»... оно звучало не как деревенское прозвище. Оно звучало как обращение. Как имя, данное одним человеком — другому. Тому, с кем говорили наедине. Тому, кого любили.

И это осознание ударило прямо в грудь. Кто ее так назвал? Не Пряха точно, но кто тогда мог взять на себя смелость крестить ее новым именем? И кому она могла это позволить, принять, и использовать до сих пор? Почему она раньше об этом не задумывалась?

Феня, сидевший на своём стуле, перестал жевать. Его мохнатая морда выразила нечто сложное, не то вину, не то смущение.

— Имена... — вдруг проскрипел он, заставляя обеих женщин вздрогнуть. Его голос был тихим и лишённым привычного ворчания. — Они не с неба падают. Их даруют. Чаще всего — те, кому ты небезразличен. Чтобы привязать к себе, или... чтобы отпустить с частичкой себя.

Он не смотрел на Вею. Уставился в стену, рассматривая что-то, видимое только ему одному.

— А когда дарящий уходит... имя становится как чужой тулуп. И носить его холодно, и скинуть — себя потерять.

Вея резко встала из-за стола.

— Марта,извини, у меня дел еще много… Было очень приятно пообщаться, правда, надо будет повторить, — она не лукавила. После этого разговора, казалось бы, тяжелого и гнетущего, на душе стало легче.

Девушка понимающе кивнула и, попрощавшись, выпорхнула за дверь.

А Вея стала перерывать шкафы и сундуки. Что-то в словах Фени, с невозмутимым видом убиравшем со стола, заставило ее напрячься. Тулуп, тулуп… Почему она не помнит?

Примечания