Цена забвения

Это были ходячие трупы.

Они смеялись, отплясывали, отражая от пустых стен бряцанье костей и зубов. Тот сладковато-гнилостный запах, что витал в замке, здесь, в зале, ударил в нос настоящей волной — теперь в нем явственно читались ноты разложения и старой, запекшейся крови. Один из кавалеров, лихо выписывая пируэт, оставил на полу три своих пальца, даже не заметив этого. Его дама, с лицом, наполовину скрытым порвавшейся кожей, весело хохотала, и ее челюсть от этого смеха опасно перекашивалась, грозя отвалиться.

Музыка, которую играли ее музыканты, превратилась в хаотичный, сбивчивый вой. Флейта Ирины выла на одной ноте, а Степан, бледный как полотно, тыкал в струны бас-гитары дрожащими пальцами, издавая глухие, бессвязные булькающие звуки.

Она обернулась к ним, не прерывая песни, переглянулась. Не останавливаться. Не показывать страха. Не дать им понять, что они видят.

И тут взгляд Лиды упал на бокалы в руках у гостей. То, что она приняла за вино, было густой, почти черной жидкостью, в которой копошились личинки. Одна из «дам», сидевшая в первом ряду, с изяществом поднесла бокал к тому месту, где когда-то были губы, и сделала глоток. Темная жидкость вылилась ей на истлевший лиф платья, оставляя расползавшийся кровавый след.

Степан не выдержал. Боковым зрением Лида увидела, как он судорожно дернулся, глаза закатились, и парень будто замертво упал на каменный пол. Ирина взвизгнула, Лида замолчала.

Танец прекратился. Все гости разом замерли и повернули головы в сторону сцены, десятки пар пустых глазниц уставились на Лиду. В наступившей тишине был слышен лишь треск факелов и противный, влажный хруст — это один из гостей, у которого отвалилась челюсть, пытался руками «поправить» ее.

Ирина и Лида, не сговариваясь, бросились со сцены. Они оставили там все —дорогое оборудование, собственные вещи в подвале, бессознательного Степана. В голове набатом стучало «Бежать. Бежать!»

Вся любовь Лиды к оккультному, все ее романтичные фантазии о древних тайнах в тот миг испарились, оставив после себя лишь леденящий, животный ужас. Она бежала и молилась всем богам, чтобы те позволили ей выжить.

«Я никогда больше в это не сунусь. Только бы сбежать, только бы не поймали!»

Но погони не было. Они выскочили из замка, запыхавшиеся, мокрые, и, утопая в грязи, помчали к автобусу. Впереди, освещенная лунным светом, показалась фигура.

Девушки замерли. Нашли? Догнали?

Фигура приближалась. Это был не труп. Молодая девушка, с головы до ног обвешанная какими-то подвесками и амулетами, с топором в руке и портупеей для ножа. Черные кудрявые волосы будто поглощали свет, облаком рассыпались по плечам. Сверкающие в темноте, как у кошки, зеленые глаза смотрели удивленно и настороженно.

—Вы что тут делаете? — спросила она.

—М-м-м-музыкан-ты, — с трудом проговорила Лида, а потом схватила девушку за руку. Кожа у той была мягкой и горячей, и Лида немного успокоилась, — Там, там! — тыкала она пальцем в сторону замка, — Трупы! Много! Ходят! Живые!

—Да, живые трупы бывают очень подвижны, — согласилась девушка, мягко отцепляя от себя оцепеневшие Лидины пальцы.

Покопалась в карманах, достала оттуда какой-то холщовый мешочек. Вгляделась в этикетку, с сомнением перевела глаза на Лиду и Ирину, и спрятала мешочек обратно.

—Девочки, все хорошо, все уже закончилось, — успокаивающе проговорила она, — Вы на чем приехали?

—Микроавтобус… — заторможено ответила Ирина, — Где-то там стоит…. Степа! — она в ужасе распахнула глаза, повисла на Лиде, — Мы оставили там Степу! Они его сожрут!

—Подавятся, — со вздохом ответила девушка, а потом опустила голову и что-то забормотала.

Стало вдруг так спокойно. Лида с Ириной непонимающе переглянулись. Что они делают возле леса? Почему такие уставшие?

—Сейчас вы пойдете в свой автобус, дождетесь вашего Степу, поедете по домам и навсегда забудете о том, что сегодня произошло. Поняли?

Девушки кивнули и побрели дальше по дороге.

Вея проводила их глазами и пошла дальше. С ноги выбила дверь в замок.

—Жмурики, вы чё, совсем ополоумели?! — заорала она, — С вами, значит, по-хорошему, не упокаиваешь, даешь нагуляться перед зимовкой, а вы бунтовать?! Чья идея была?

Вперед робко, гремя костями, вышел полуразложившийся мужчина в старинном фраке.

— Не серчай, хозяюшка, — неловко улыбнулся он, и его нижняя челюсть опасно перекосилась. — Со скуки всё... Века лежим, а тут девки с гудением веселым... Подумали, гости.

— Ну да, прям сами пришли, без приглашения, больно им сарай этот понравился! — Вея ткнула пальцем в его разлагающуюся грудь. — Договор помните? Вам — покой и уважение, вам курганы не раскапывают. Вы — тишина и порядок. А не... это! — она с возмущением обвела рукой зал, где прочие покойники робко жались по углам, пытаясь придать своим останкам подобие приличного вида.

— Да мы ничего... — заныл фрачник.

— Молчать! — её голос прокатился по залу, и свечи на мгновение погасли. — Все. На места. До следующего равноденствия — ни чиха. Поняли? И чтоб этот... — она указала на бесчувственного Степу, которого пара скелетов почтительно подхватила под мышки, — …был у автобуса через пять минут. Живой и невредимый. Без единого намёка на укус.

Покойники закивали с такой энергией, что у одного отвалилась голова и покатилась по полу с глухим стуком.

Вея, ворча себе под нос о безответственности неупокоенных, проследила, чтобы музыканта вынесли, и, бросив последний грозный взгляд на притихшую публику, вышла на задний двор.

Упыри поплелись за ней. Вея подождала, пока все попрощаются друг с другом и разлягутся по склепам и гробам. Заскрежетали крышки. Наступила тишина, полная ожидания.

«Лягайте, косточки, спати,

Земля пухом, песок — перина.»

Она прошлась вдоль могилок, посыпая на каждую травы и очерчивая ножиком символы.

«До самои весны дриматы,

Сомкнуть усталые личины.»

На каждый земляной бугорок капля воска, кусочек хлеба и чуть-чуть вина.

«Забудьте пляски, забудьте мовы,

В жилах стукла вже вся кров.

Ваш сон бережу я словом,

Моею силою, моею любовью.

Спите. Поки не прыйде пора.

Спите. До нового року.

Мир вашому праху. Тихо.»

Напев лился спокойно и властно, как течение самой смерти. Последнее напряжение покидало древние кости. В её бесстрастных словах была вековая магия этой земли — и обещание покоя, и неотвратимость забвения.

Это были не плохие люди. Она знала их — не убийцы, не проклятийники или душегубы. Просто погибшие нечестной смертью, жертвы чужих амбиций, не удостоенные даже правильного погребения. Гости последнего бала.

Загородная усадьба купеческого рода, построенная с претензией на столичную роскошь, отсюда и прозвание «замок». Последний её хозяин, честолюбивый наследник, обрёк своих гостей на мучительную смерть. Он пригласил чужеземных кочевников для выступления, а те привезли с собой лихорадку, от которой люди сгорали за ночь. Чтобы паника не расползлась по губернии, усадьбу заперли на засов, обнесли частоколом и бросили умирать вместе с хозяином, его гордыней и его музыкой.

Буйного наследника она упокоила навеки еще много лет назад. А его гостей, застывший в воспоминаниях той ночи, пожалела.

Вея до самого рассвета просила на земле, прислонившись к стволу старого ясеня. Смерть для нее была непозволительной роскошью. Она не завидовала этим покойникам, но иногда задумывалась — доведется ли и ей когда-нибудь разложить свои косточки в деревянном ложе? Или не деревянном. Вековая ведьма без души — из нее выйдет крайне проблемный покойник. Даже Стрельцов со всей своей спецгруппой вряд ли справится с ней. Будут ли у нее в посмертье те, на кого она будет обижена, кому захочет мстить? Вея помнила каждого человека, встреченного ей в жизни, его лицо и историю, но ни на кого не держала зла по одной простой причине — все эти люди и сущности были чем-то мимолетным в ее жизни, как бабочки-однодневки. Как можно злиться на бабочек?

Эти мысли навевали перманентную тоску. Всегда одна, всегда поодаль. Наверно, эта судьба, предопределенная с рождения — даже ее родной дом находился в отдалении от изб других сельчан. Причины она не знала — родителей, которые могли бы объяснить, не было, а Пряха не слишком отягощала себя разъяснениями.

Когда из-за горизонта показались первые робкие лучи, а конечности окончательно продрогли, Вея поднялась. Домой почему-то не хотелось — это спокойное, тихое место с вечной печатью чего-то навеки утраченного действовало на нее странным образом умиротворяюще. Да, грустно, но хотя бы не страшно или тревожно. Меньшее из двух зол, как говориться.

Она бесцельно бродила по заросшей рощи вокруг усадьбы, жмурясь, когда солнечные лучи пробивались сквозь плотную завесу веток и били по глазам. Поэтому, когда впереди показалось что-то расплывчатое и переливающееся, как мыльный пузырь, она подумала,что зрение не успело сфокусироваться и ей просто мерещится. Но пузырь двигался, плыл между деревьями, приближаясь к месту захоронения мертвецов, и, сколько бы Вея не моргала и не щурилась, не исчезал. Существо не издавало звуков, от него ничем не пахло, не чувствовалось ни холода, ни тепла. Просто огромный мыльный пузырь в форме человеческого тела. На Вею оно сперва не реагировало, кочевало от одного дерева к другому, и там, где коры касались полупрозрачные пальцы,она чернела, сочилась какой-то жижей,а затем осыпалась трухой.

Вея затаилась, молча наблюдая и стараясь не издавать ни звука. Это была не нечисть, не дух, и вообще ничего, что она когда-либо видела и знала. Ощущать себя неосведомленной, столкнувшейся с чем-то,для чего у тебя нет даже названия, ярлыка, было непривычно и до одури жутко.

По мере того, как существо приближалось к ней, по его очертаниям начала идти рябь.Сначала мелкая, едва различимая, затем больше, шире,как круги на воде. Наконец, оно тоже это заметило. Резко остановилось и быстро, безошибочно повернуло голову в ее сторону. Ни лица, ни рта не было, но существо завизжало. Не угрожающе, а, скорее… радостно? Как скулит пес, увидев хозяина после долгой разлуки.

Существо начало приближаться, протянуло руку, и Вея оцепенела. Она увидела, как прямо из ее груди выплетается прочная, полупрозрачная нить, и тянется к существу.

— Не подходи… — сдавленно прошептала она, — Не подходи, не трогай!

Вот тебе и вековая могучая ведьма — в момент опасности выпалить не какой-нибудь древний заговор, а просто завопить, как девчонка при виде дворовой псины. Но Вея знала — никакой заговор, никакое заклинание не поможет ей. От этого существа чувствовалось то же, что и ото всех аномалий, которые она встречала — абсолютная, иррациональная пустота и какая-то коренная неправильность. И ее крик был отражением этой неправильности, она отталкивала саму идею приближения этой твари.

Нить оборвалась, растворившись в воздухе. Существо не остановилось,но замедлилось. Его конечности двигались плавно, тягуче,будто застревая в воздухе, как в меде. Вея оглянулась по сторонам в хаотичном поиске хоть какой-то лазейки, идеи, как его остановить. Взгляд зацепился за дерево, мимо которого проходила тварь. Осыпавшаяся кора открывала не древесное нутро, а булькающую вязкую жидкость, как если бы опилки очень долго гнили в земле, разложившись до клейкого состояния. Вею передернуло.

“Дерево забывает, что оно — дерево” — вспомнила она слова Вычи. “Значит, это тварь как бы крадет суть?”

Она бросила взгляд на существо, все еще двигающееся, как в замедленной съемке.

— Земля под ногами — твердь, — крикнула Вея, топнув ногой. Рыхлая от дождей почва стала твердой, упругой. Надежной.

— Воздух в груди — жизнь, — выдохнула она, и вокруг завибрировало, — Я здесь. Я есть.

Тварь снова завизжала, но теперь в звуке слышалось раздражение, непонимание. Оно упёрлось в пространство вокруг Веи, не в силах пройти дальше, его полупрозрачные руки делали плавающие движения, будто пытаясь «стереть» саму Вею.

Она не стала ждать. Отступала, продолжая шептать, уже не крича, а вплетая в каждый шаг утверждение:

—Корни глубоки. Стволы крепки. Тень падает вот здесь, и она — моя. — Она указывала на свою тень, и та, казалось, на миг стала гуще.

—Имя мне…— она чуть запнулась, но все же уверенно закончила, — Верея. Я — есть.

Это был единственный способ, который пришел ей в голову. Если что-то крадет суть, то надо эту суть констатировать, укрепить: её присутствие в этом месте, в этот момент — неоспоримо.

Существо, наконец, отпрянуло. Не от страха, а словно от досады. Оно поплыло прочь, к гниющим деревьям, к чему-то более податливому, что можно было легко превратить в абстракцию, что не перечило и не топало ногами.

Вея упала на землю, обхватив горло рукой и тяжело дыша. Что это было? Откуда эта тварь вылезла?

— Пустопряд какой-то, — выдохнула Вея и захихикала от собственного каламбура. Она легла на сырую землю, сквозь ветки рассматривая окончательно посветлевшее небо. — Что ж, дело сдвинулось с мертвой точки.

Накатила смертельная усталость. Голова гудела, тело ныло,и как никогда хотелось напиться и просто уснуть. Вея со стоном поднялась и медленно направилась к машине.

Погруженные в предрассветное спокойствие пейзажи ставших знакомыми улиц пролетали за окнами. Она свернула с грунтовки на асфальтированную дорогу, и мир за окном поплыл, накладываясь сам на себя. Это не была аномалия — Вея специально вспоминала каждый знакомый угол, убеждаясь, что Пустопряд не вынул ничего из ее воспоминаний.

Вот тут, где сейчас стоял безликий жилой комплекс из стекла и бетона, когда-то шумела луговина. Она, семилетняя, бежала по ней босиком, чувствуя, как влажная трава бьет по щиколоткам, а в руке зажат букет из иван-да-марья для Пряхи. Воздух тогда пах дымком и медом. Теперь — выхлопами и пылью.

Светофор заморгал красным. Она остановилась, и сквозь фасад круглосуточного супермаркета проступили контуры старой кузницы.

Она видела его — широкоплечего Кузьму, с лицом, черным от сажи и пота. Он не просто подковывал лошадей. Он ковал обережные гвозди для дверей, обрядовые серпы. Однажды он выковал для нее маленький ножик, «чтоб нечисть боялась». Она провела пальцами по рукояти настоящего ножа на поясе. Того кузнеца и его потомков давно стерло с лица земли время, а его изделие всё еще было с ней. Умели же раньше делать. Светофор переключился на зеленый. Супермаркет снова стал просто супермаркетом.

Она проезжала мимо нового парка с аккуратными дорожками и фонарями, и сквозь него, как сквозь кальку, проступала старая березовая роща.

Там, где сейчас асфальтированная площадка для выгула собак, стоял огромный пень-ветеран. Местные мужики, придя с покоса, садились на него, передавая по кругу деревянную кружку с чем-то кислым и терпким. А старики шептались, что под тем пнем спит дух, хранящий село от лихорадки. Теперь духа, скорее всего, не было. Как и пня. Как и села.

Она свернула на свою улицу, и вот он — ее дом. Островок старины, застрявший между двумя новостройками. Но и он не был неизменным.

Она припарковалась и, выходя из машины, на секунду увидела его другим. Не каменным, а бревенчатым, с резными наличниками, которые ее руки помнили на ощупь. Во дворе не стояла ее японская «иномарка», а была привязана к колышку коза, и дым из печной трубы был гуще и пах не просто углем, а горящей лучинкой и щами в горшке.

Она толкнула калитку, и видение исчезло. Перед ней был ее крепкий, старый, но все же не тот дом. Что случилось с тем, она не знала. Сгнил, наверно.

Вея ненавидела этот город, поэтому так не хотела сюда возвращаться, даже услышав про происходящие здесь странности.. Ни в одном другом у нее не возникало столько больных воспоминаний, как в этом. Городе, в котором она родилась.

—Феня, ты не поверишь… — начала Вея, вешая куртку.