Пока цветет жасмин

Мы медленно переходим из помещения в помещение. Будущие переговорные пока представляют собой голые бетонные коробки, где вместо стен натянуты яркие строительные шнуры, а на полу белой краской отмечены контуры мебели. Я присаживаюсь прямо на корточки возле разметки большого переговорного стола, быстро сверяюсь с планшетом и снова перевожу взгляд на помещение.

— Здесь будет тесно, — спокойно говорю я, проводя ладонью вдоль линии разметки. Потом поднимаю голову на Эйдена и добавляю уже увереннее: — Если увеличить проход хотя бы на сорок сантиметров, людям станет гораздо удобнее двигаться вокруг стола.

Он не отвечает сразу.

Вместо этого тоже приседает рядом, снимает рулетку с пояса инженера и несколько секунд молча делает замеры. Я внимательно наблюдаю за ним. Еще недавно я была уверена, что он просто богатый руководитель, который принимает решения, опираясь исключительно на цифры. Сейчас же он самостоятельно проверяет каждый размер, безошибочно читает рабочие чертежи и задает подрядчикам вопросы, которые обычно задают только опытные инженеры.

Закончив измерения, Эйден медленно выпрямляется и кивает.

— Вы правы, — спокойно говорит он, делая отметку на плане. Потом поворачивается к инженеру и уже деловым тоном добавляет: — Сдвигаем перегородку на сорок сантиметров. Исправьте рабочую документацию до конца дня.

Я несколько секунд молчу.

Это уже второй раз за сегодняшний день.

И почему-то признание моей правоты удивляет меня гораздо сильнее, чем спор.

Мы продолжаем обход. Теперь обсуждаем мебель для будущих зон отдыха. Перед нами лежат каталоги производителей, образцы тканей и деревянных шпонов. Я раскладываю несколько вариантов отделки прямо на длинном строительном столе, пытаясь представить, как они будут выглядеть при дневном свете. Эйден становится рядом. Он больше не спорит автоматически. Берет один образец, затем второй, прикладывает их к бетонной колонне, оценивает сочетание материалов и неожиданно первым нарушает молчание.

— Этот шпон выглядит дороже, — спокойно говорит он, проводя пальцами по теплой древесной текстуре. — Но через пару лет на нем будут заметны любые повреждения. А этот... — он берет соседний образец и слегка постукивает по нему костяшками пальцев, — менее эффектный, зато выдержит гораздо больше.

Я внимательно смотрю сначала на материал, потом на него.

— Вы сейчас рассуждаете как дизайнер, — говорю я с легкой улыбкой.

Эйден коротко усмехается.

— Не привыкайте.

— Уже поздно, — отвечаю я, чуть улыбнувшись. — Кажется, мне придется признать, что вы действительно разбираетесь в строительстве.

Он поворачивается ко мне и едва заметно приподнимает бровь.

— Кажется?

— Не пользуйтесь моментом, мистер Локвуд, — отвечаю я уже откровенно смеясь. — Это был очень редкий комплимент.

— Значит, стоит его записать, — спокойно говорит он, но в уголках его губ появляется улыбка. Настоящая. Не едва заметная, как раньше. На секунду он вообще перестает быть строгим генеральным директором крупнейшей компании. Просто молодым мужчиной, которому неожиданно приятно слышать мои слова.

Я сама не замечаю, как начинаю смеяться вместе с ним. Совсем тихо. Без напряжения. Без желания тут же придумать новую колкость.

Оставшаяся часть дня проходит удивительно быстро. Мы обсуждаем освещение, выбираем ткани для акустических панелей, спорим о форме журнальных столиков в зоне ожидания, несколько раз одновременно тянемся к одному и тому же каталогу и каждый раз невольно улыбаемся этой нелепой случайности. Иногда подрядчики уже не понимают, спорим мы или просто обсуждаем проект, потому что в наших голосах больше нет прежней резкости. Даже Райан, заглянувший на стройку ближе к вечеру, на несколько секунд останавливается в стороне и с искренним удивлением наблюдает, как мы вдвоем стоим над огромным чертежом, одновременно что-то объясняя инженеру.

— Кажется, вы наконец перестали пытаться убить друг друга, — с усмешкой замечает он, подходя ближе.

Я перевожу взгляд на Эйдена. Он смотрит на меня. Потом неожиданно тихо смеется.

— Не торопитесь с выводами, Райан, — спокойно отвечает он, складывая чертеж. — Мисс Монро еще не видела смету на мебель.

Я закатываю глаза.

— Если вы опять предложите заменить дерево пластиком, я действительно уйду.

— Вот видишь, — говорит Эйден, поворачиваясь к Райану с совершенно серьезным лицом. — Все еще под угрозой.

Я не выдерживаю и снова смеюсь. И только спустя несколько секунд понимаю одну простую вещь. Впервые за все время нашего знакомства мы разговариваем друг с другом совершенно спокойно. Без желания победить.

Просто как люди, которым неожиданно оказалось... легко работать вместе.

***

Неделя пролетает так быстро, что я перестаю замечать дни. Каждое утро начинается одинаково: строительная каска, планшет, кофе, который успевает остыть раньше, чем я сделаю второй глоток, бесконечные звонки подрядчиков и километры бетонных коридоров, по которым за день приходится пройти столько раз, что к вечеру ноги начинают гудеть сильнее, чем перфораторы на первом этаже. Иногда мне кажется, что я уже знаю этот строящийся офис лучше собственного дома. Я могу с закрытыми глазами сказать, где через несколько месяцев будет переговорная, где появится кофейная зона, а где сотрудники будут сидеть с ноутбуками возле панорамных окон. Каждая стена, каждая колонна, каждый дверной проем постепенно перестают быть просто строительными конструкциями и превращаются в пространство, которое уже существует в моей голове.

Сегодня особенно тяжелый день. С самого утра приходится переделывать часть проекта из-за задержки поставок, потом почти час объяснять подрядчикам, почему нельзя заменить натуральный шпон более дешевым аналогом, затем снова подниматься на верхние этажи, потому что монтажники начали устанавливать перегородки по старой версии чертежей. Жара внутри здания становится почти невыносимой. Система вентиляции еще не работает, открытые окна почти не спасают, а строительная пыль висит в воздухе тонкой дымкой, оседая на одежде, волосах и коже. Кажется, сколько ни стряхивай ее с рукавов, через пять минут она появляется снова. К середине дня моя белая рубашка уже перестает быть белой, на джинсах остаются серые следы бетона, а волосы окончательно выбиваются из хвоста, несмотря на все попытки собрать их аккуратно.

Я даже не замечаю, что сегодня почти ничего не ела.

Утром успела выпить только кофе. Потом был созвон с поставщиками, после которого сразу началось совещание на объекте. Кто-то принес коробки с пиццей для рабочих, инженер несколько раз предлагал сделать перерыв, но каждый раз находилось что-то срочное. То нужно проверить размеры мебели, то утвердить образцы плитки, то срочно подписать изменения в проекте. В какой-то момент организм перестает напоминать о голоде. Остается только усталость, которая медленно накапливается где-то глубоко внутри.

К вечеру солнце начинает опускаться ниже, и строительная площадка постепенно пустеет. Один за другим замолкают инструменты, рабочие складывают оборудование в контейнеры, прорабы сверяют планы на завтра, а в длинных бетонных коридорах становится неожиданно тихо. Сквозь панорамные проемы внутрь льется теплый золотистый свет, окрашивая серые стены в мягкий медный оттенок. Именно в такие моменты стройка перестает казаться хаотичной. Уже можно представить, какой она станет через несколько месяцев.

— Остался только четвертый этаж, — говорит Эйден, подходя ко мне с планшетом в руках. Его голос звучит заметно спокойнее, чем обычно. Наверное, устал не меньше моего. Он расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, снимает каску и машинально проводит рукой по волосам, которые уже успели растрепаться за день. — Проверим его и можем заканчивать.

Я молча киваю.

Честно говоря, сил спорить уже просто не осталось.

Мы поднимаемся по временной металлической лестнице, потому что часть лифтов все еще отключена. Каждый шаг отдается легкой болью в ногах, и только сейчас я понимаю, насколько сильно устала. На четвертом этаже почти никого нет. Лишь где-то в дальнем крыле двое рабочих собирают инструменты, а из открытых окон внутрь врывается теплый вечерний ветер, принося с собой запах нагретого асфальта и свежескошенной травы. После душного воздуха внутри здания он кажется почти спасением.

Мы идем рядом вдоль будущей открытой рабочей зоны, уже почти не обсуждая проект. Иногда я показываю на какую-нибудь мелочь, которую нужно будет исправить завтра, Эйден коротко кивает и делает пометку в планшете. Разговор получается удивительно спокойным. Без привычных перепалок. Без желания во что бы то ни стало доказать свою правоту. Мы просто работаем.

Мы медленно идем к лестнице, обсуждая уже не интерьер, а график строительства. Эйден идет на несколько ступенек ниже меня, держа в одной руке планшет, а второй придерживая каску. Его голос эхом разносится по почти пустому лестничному пролету, отражаясь от голых бетонных стен. После того как рабочие разошлись по домам, здесь становится непривычно тихо. Только где-то далеко продолжает гудеть строительный подъемник, а с улицы доносится приглушенный шум вечернего города.

— Если поставщики не сорвут сроки, — спокойно говорит Эйден, не оборачиваясь, внимательно просматривая какие-то заметки в планшете, — то к концу месяца закончим всю чистовую отделку. Потом останется мебель, оборудование и тестирование инженерных систем. Если честно, я рассчитываю открыть офис раньше, чем планировали. Хотя Райан говорит, что я опять слишком оптимистичен.

Я автоматически киваю, хотя почти не слушаю.

Кажется, воздух вдруг становится тяжелее.

Сначала я не придаю этому значения. За последнюю неделю мы почти каждый день проводим на стройке по десять-двенадцать часов. Здесь всегда жарко. Всегда душно. Всегда пахнет цементом, металлом и строительной пылью. Наверное, я просто слишком устала.

Сначала я не обращаю на это внимания. После недели, проведенной на стройке, постоянная усталость уже стала чем-то привычным. Здесь жарко с самого утра. Система кондиционирования еще не работает, бетон за день нагревается так сильно, что к вечеру кажется, будто стены сами отдают тепло, а строительная пыль висит в воздухе плотной серой дымкой. Она оседает на волосах, на одежде, забивается под воротник рубашки и царапает горло при каждом вдохе. Наверное, организм просто устал. Наверное, стоит выйти на улицу, вдохнуть свежий воздух, выпить воды, и все пройдет.

Я делаю еще один вдох. Потом еще.

Но вместо облегчения чувствую знакомое неприятное давление где-то глубоко в груди. Такое ощущение, будто кто-то медленно, очень медленно затягивает вокруг ребер тугой ремень. Воздуха становится меньше. Совсем чуть-чуть. Пока еще терпимо. Я стараюсь не обращать внимания, продолжаю спускаться, крепче перехватывая рукой холодные металлические перила. Только бы дойти до выхода. Только бы не сейчас.

Эйден продолжает что-то рассказывать. Кажется, теперь речь идет уже о поставке мебели. Или об инвесторах. Я больше не различаю слов. Все мое внимание сосредоточено только на собственном дыхании. Вдох. Еще один. Выдох получается слишком коротким. Следующий вдох оказывается тяжелее предыдущего. В груди появляется едва слышный свист, который всегда приходит первым. Я слишком хорошо знаю этот звук. Он никогда не приносит с собой ничего хорошего.

Нет... Только не здесь.

Я невольно замедляю шаг. Перед глазами на секунду все становится каким-то нечетким, словно воздух вокруг начинает дрожать от жары. Сердце стучит слишком быстро. Ладонь соскальзывает по металлическим перилам, и я тут же снова цепляюсь за них, чувствуя, как начинают дрожать пальцы. Еще несколько ступенек. Всего несколько. Но ноги вдруг становятся непривычно тяжелыми.

Эйден успевает спуститься почти до следующего пролета и только тогда замечает, что больше не слышит моих шагов. Его голос обрывается прямо на середине предложения. Несколько секунд он, кажется, просто ждет, что я снова отпущу какую-нибудь колкость по поводу его очередного идеально просчитанного плана. Но, так и не услышав ответа, медленно оборачивается.

Я никогда раньше не видела, как меняется его лицо настолько быстро. Сначала легкое недоумение. Потом настороженность. А уже через мгновение... Самый настоящий испуг.

Я стою, прислонившись плечом к бетонной стене. Одной рукой так крепко держусь за перила, что костяшки пальцев становятся почти белыми. Каждый вдох дается с трудом. Слишком короткий. Слишком поверхностный. Я чувствую, как начинает кружиться голова, но изо всех сил пытаюсь удержаться на ногах, потому что меньше всего сейчас хочу, чтобы Эйден увидел меня такой.

— Эстелла? — зовет он уже совсем другим голосом. В нем больше нет привычной холодной уверенности руководителя. Только тревога. Он быстро поднимается обратно по ступеням, останавливается совсем рядом и внимательно всматривается в мое лицо. — Что случилось? — спрашивает Эйден уже тише, стараясь поймать мой взгляд. Его голос звучит удивительно спокойно, словно он сознательно не позволяет себе паниковать. — Посмотри на меня. Ты меня слышишь?

Я медленно поднимаю голову. Очень хочу сказать, что все в порядке. Что сейчас пройдет. Что это просто усталость. Но легкие словно перестают меня слушаться. Вместо слов получается только судорожный вдох, после которого в груди становится еще больнее.

Эйден осторожно касается моей руки чуть выше локтя. Совсем легко. Так, будто боится сделать мне больно. Его пальцы теплые, уверенные, и почему-то именно это неожиданно помогает не поддаться панике окончательно.

Я качаю головой, пытаясь сделать глубокий вдох, но вместо него получается только болезненный короткий всхлип. Горло будто сжимается все сильнее, легкие отказываются наполняться воздухом, а сердце начинает биться так быстро, что его удары отдаются где-то в висках. Я открываю рот, пытаясь хоть что-то объяснить, но понимаю, что длинную фразу сейчас просто не смогу произнести. В голове остается только одна мысль. Сумка. Ингалятор. Машина.

— Сумка... — едва слышно выдыхаю я, почти не узнавая собственного голоса. Это больше похоже на шепот, который сразу растворяется в пустом лестничном пролете.

Эйден непонимающе хмурится. Он быстро оглядывается по сторонам, словно ожидает увидеть рядом мой рюкзак или папку с документами, потом снова смотрит на меня. Его ладони по-прежнему осторожно удерживают меня за плечи, и я чувствую, как они становятся напряженнее.

— Что? — спрашивает он уже совсем спокойно, хотя по взгляду понятно, что внутри у него происходит совсем другое. Он старается говорить медленно, будто боится, что любое лишнее слово только сильнее меня напугает. — Какая сумка, Эстелла?

Я снова пытаюсь вдохнуть. Перед глазами начинает темнеть. Кажется, что на это простое движение теперь уходит слишком много сил. Мне удается произнести всего несколько слов.

— Сумка... — повторяю я почти беззвучно, делая короткую паузу между каждым словом. — В... машине...

Он продолжает смотреть на меня еще секунду. Я вижу, что он ничего не понимает. Не знает, зачем мне понадобилась сумка именно сейчас. Не знает, что лежит внутри. Не знает, насколько быстро заканчивается время, если приступ начинает усиливаться. Я больше не могу говорить, поэтому лишь с огромным трудом поднимаю руку и указываю куда-то вниз, в сторону парковки. Этого жеста оказывается достаточно.

Эйден больше не задает ни одного вопроса.

Он действует быстрее, чем я успеваю что-либо осознать. Одним движением убирает планшет на ближайшую ступеньку, второй рукой подхватывает меня под колени, а через мгновение я уже оказываюсь у него на руках. Все происходит настолько неожиданно, что я машинально хватаюсь за его плечо, пытаясь удержать равновесие. Мне становится неловко. Совершенно не вовремя. Я ненавижу чувствовать себя беспомощной, ненавижу, когда кто-то видит меня такой.

— Я... сама... — с огромным трудом произношу я, пытаясь возразить. Голос едва слышен, а слова обрываются раньше, чем я успеваю закончить предложение.

Эйден даже не смотрит на меня. Он уже быстро спускается по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, и только крепче прижимает меня к себе, словно боится, что я выскользну из его рук.

— Даже не думай, — коротко отвечает он хриплым, непривычно жестким голосом. Эти слова звучат почти как приказ, но в них нет ни капли раздражения. Только страх. Настоящий, неподдельный страх человека, который не понимает, что происходит, но готов сделать все, лишь бы успеть вовремя.

Я чувствую, как быстро бьется его сердце где-то совсем рядом, чувствую напряжение каждой мышцы в его руках, слышу его тяжелое дыхание, пока он практически бежит вниз по бетонным пролетам.

Парковка встречает нас прохладным вечерним воздухом, но я почти не чувствую этой разницы. Перед глазами все еще плывет, в ушах глухо шумит кровь, а каждый вдох остается таким же тяжелым, будто я по-прежнему стою в душном бетонном здании. Эйден практически бегом пересекает несколько рядов машин, ни на секунду не замедляя шаг. Я чувствую, как напряжены его руки, чувствую, как быстро поднимается и опускается его грудь от быстрого дыхания, но он даже не пытается остановиться. Только когда мы оказываемся возле моей машины, он осторожно опускает меня на землю, продолжая придерживать за талию, словно боится, что я не удержусь на ногах.

Я едва стою. Ноги предательски дрожат, ладонь автоматически цепляется за дверцу автомобиля, чтобы не потерять равновесие. Воздуха все еще катастрофически не хватает. Перед глазами мелькают темные пятна, но я заставляю себя сосредоточиться на одной-единственной цели. Дрожащей рукой указываю на переднее пассажирское сиденье. Именно там, у самого края, лежит моя сумка.

Эйден мгновенно понимает этот жест. Не задавая больше ни одного вопроса, он резко открывает дверь машины. Его движения становятся быстрыми, почти резкими — совсем не такими, какими я привыкла их видеть. Обычно он делает все размеренно, спокойно, будто полностью контролирует любую ситуацию. Сейчас же контроль исчезает. Он хватает сумку обеими руками и буквально высыпает ее содержимое на сиденье, даже не думая о порядке.

Первой ему попадается небольшая косметичка. Он быстро отбрасывает ее в сторону. Потом блокнот с моими эскизами, несколько папок с образцами тканей, связка ключей, зарядное устройство, ручки, свернутые строительные планы. Все это одно за другим оказывается на сиденье, пока он продолжает лихорадочно искать то, о чем сам пока еще ничего не знает.

— Эстелла... — тихо произносит он, даже не поднимая головы. Его голос звучит непривычно хрипло, а каждое движение становится все быстрее. — Что именно? Что мне искать? — спрашивает Эйден, впервые признаваясь в собственном бессилии. Он привык находить решения за считанные секунды, но сейчас чувствует себя человеком, который отчаянно пытается собрать пазл, не видя всей картины.

Я хочу ответить. Правда хочу. Но легкие снова болезненно сжимаются, не позволяя произнести ни слова. Мне удается лишь едва заметно поднять руку и указать куда-то внутрь сумки. Этого оказывается недостаточно. Эйден снова начинает перебирать вещи, уже почти не разбирая, что держит в руках. Его пальцы заметно дрожат. Наверное, впервые за очень долгое время он понимает, что не контролирует происходящее.

И вдруг... Он замирает. Между документами и небольшим ежедневником оказывается маленький синий ингалятор.

Несколько секунд Эйден просто смотрит на него. Не двигается. Не говорит ни слова. Я вижу, как в его глазах что-то меняется. Будто все наконец становится на свои места. Моя тяжелая одышка. Судорожные попытки вдохнуть. Слово «сумка».

И то, почему я не могла объяснить ему ничего больше.

Он медленно поднимает взгляд на меня. В его лице больше нет растерянности. Только болезненное понимание того, насколько серьезной оказалась ситуация. Он ничего не спрашивает. Не говорит: «Почему ты сразу не сказала?» Не упрекает. Не паникует.

Он просто делает шаг ко мне и очень осторожно вкладывает ингалятор в мою дрожащую ладонь. Его пальцы на мгновение накрывают мои, помогая крепче удержать маленький пластиковый корпус.

— Дыши, — тихо произносит Эйден, глядя мне прямо в глаза. Его голос снова становится удивительно спокойным, хотя я отчетливо вижу, каких усилий ему это стоит. Он осторожно сжимает мою руку вокруг ингалятора и добавляет уже почти шепотом: — Не торопись. Я здесь.

Я несколько раз глубоко вдыхаю лекарство, крепко сжимая ингалятор дрожащими пальцами. Первые секунды ничего не меняется. В груди все еще остается знакомая тяжесть, дыхание срывается, а сердце продолжает колотиться так быстро, будто до сих пор пытается догнать Эйдена, который нес меня через всю парковку. Я закрываю глаза и заставляю себя сделать еще один медленный вдох. Потом еще один. Постепенно становится легче. Совсем понемногу. Словно кто-то медленно ослабляет тугой узел, который все это время сжимал мои легкие. Воздух наконец начинает проходить свободнее, шум в ушах стихает, а дрожь в руках постепенно становится менее заметной.

Эйден все это время не произносит ни слова. Он стоит совсем рядом, опершись ладонями о крышу машины, и внимательно наблюдает за мной. Кажется, он даже не замечает, что до сих пор тяжело дышит сам. Его галстук давно ослаблен, несколько верхних пуговиц рубашки расстегнуты, волосы окончательно растрепались, а на виске выступили мелкие капли пота. Я впервые вижу его таким. Не идеально собранным генеральным директором, который всегда держит ситуацию под контролем, а просто человеком, который несколько минут назад по-настоящему испугался.

Проходит еще немного времени. Я наконец опускаю ингалятор и медленно выдыхаю. Воздух все еще обжигает легкие, но теперь хотя бы получается дышать без боли. Между нами повисает удивительная тишина. Не неловкая. Не тяжелая. Просто очень спокойная. Где-то неподалеку хлопает дверь соседней машины, кто-то заводит двигатель, вечерний ветер шелестит листьями деревьев вдоль парковки, но все эти звуки кажутся невероятно далекими. Мы оба молчим, словно никому из нас не хочется нарушать этот момент.

Эйден первым отводит взгляд. Он медленно проводит ладонью по лицу, глубоко вдыхает, будто только сейчас разрешает себе сделать это нормально, а потом снова смотрит на меня. В его глазах больше нет паники, но остается что-то другое. Что-то очень тихое. Почти болезненное.

— Это часто случается? — наконец спрашивает он негромко. Его голос звучит удивительно мягко, без привычной деловой уверенности. Он не требует ответа. Не допрашивает. Просто хочет понять.

Я медленно качаю головой. Сил говорить все еще немного, поэтому слова приходится произносить короткими фразами.

— Нет... — тихо отвечаю я, стараясь выровнять дыхание. — Только... когда сильный стресс... или много пыли... Иногда... если слишком долго забываю отдыхать.

Последние слова я произношу почти с виноватой улыбкой, прекрасно понимая, что именно это сегодня и произошло. С самого утра я носилась по этажам, спорила с подрядчиками, забывала пить воду, даже не вспомнила про обед. Организм просто решил остановить меня раньше, чем это сделаю я сама.

Эйден медленно закрывает глаза и очень тихо выдыхает. Только сейчас я понимаю, что все это время он тоже почти не дышал. Его плечи едва заметно опускаются, будто вместе с моим приступом наконец отпускает и напряжение, которое он держал внутри последние несколько минут. Он молчит еще немного, потом переводит взгляд на маленький синий ингалятор в моей руке и снова смотрит мне в лицо.

— Почему ты не сказала? — спрашивает он почти шепотом. В его голосе нет упрека. Только искреннее непонимание. — Все это время... Почему ты ничего не сказала?

Я опускаю глаза на собственные ладони. Ингалятор кажется неожиданно тяжелым. Несколько секунд я просто кручу его между пальцами, пытаясь подобрать слова. Наверное, впервые за долгое время мне действительно хочется ответить честно.

— Потому что... — начинаю я тихо, делая короткую паузу. Потом невольно усмехаюсь, хотя улыбка получается очень грустной. — Потому что люди меняются, когда узнают.

Я поднимаю на него взгляд.

— Сначала говорят, что это ничего не меняет. А потом начинают постоянно спрашивать, не устала ли я... не тяжело ли мне... предлагают сделать все за меня. Смотрят так, будто я в любой момент могу сломаться. — Я ненадолго замолкаю, чувствуя, как неприятно сжимается горло уже совсем по другой причине. — Я не хотела... чтобы на меня смотрели как на больную, — заканчиваю я почти шепотом.

Эйден ничего не отвечает сразу.

Он просто стоит напротив, внимательно глядя на меня. Очень долго. Так долго, что я уже начинаю жалеть о собственной откровенности. Может быть, зря сказала. Может быть, теперь и он будет относиться ко мне иначе.

Но вместо этого он делает всего один небольшой шаг ближе. Совсем небольшой. Настолько, что между нами остается меньше полуметра.