Двойной капкан

Глава 8

Через неделю после того, как моя подпись застыла внизу контракта, за который мне не заплатили, а просто приказалисуществовать, Александр устроил ужин.

«Познакомишься с моим окружением», — сказал он по телефону. Его голос не предполагал вопросов. Он был ровным, как лезвие гильотины, и таким же окончательным. «Будешь учиться быть моей женой».

Я не хотела.

Я хотела одного: забиться в угол своей съемной квартиры, которая пахнет дешевым стиральным порошком и свободой, обхватить колени руками и забыть. Стереть из памяти дату свадьбы. Заблокировать номер Александра. Раствориться в серых буднях, где никто не требует от меня улыбаться, когда внутри — сплошная пустота.

Но Александр прислал машину за десять минут до назначенного времени. Черный «Мерседес» с тонированными стеклами остановился у подъезда, как ворон, севший на погост. Водитель — мужчина с лицом, не выражающим ничего, кроме усталости — вручил мне коробку.

Коробку от «Dolce &Gabbana».

Я открыла ее трясущимися пальцами. Внутри, на шелковой бумаге, лежало платье. Бордовое, как запекшаяся кровь. Вечернее, длиной в пол, с разрезом до бедра и полностью открытой спиной. Ниже — коробка поменьше, от «Jimmy Choo»: туфли на немыслимой шпильке, больше похожие на орудие пытки, чем на обувь. И третья — самая маленькая, в которую я побоялась заглядывать сразу. А зря. Там оказалось белье. Чёрное, кружевное, прозрачное настолько, что его существование казалось неприличным. Бюстье, которое больше оголяет, чем прикрывает, и стринги, которые даже не стринги, а пара шелковых нитей, соединенных грешным кружевом.

Меня замутило.

Я представила, как Александр выбирал это. Представила его длинные пальцы, перебирающие вешалки в бутике, его ледяные серые глаза, оценивающие, как будет смотреться та или иная ткань на теле, которое он купил. Меня стошнило бы, если бы в желудке хоть что-то было.

Водитель ждал. Терпеливо, как ждут похоронные агенты.

Я взяла коробки, поднялась в квартиру, и первым делом выкинула белье в мусорное ведро. С таким остервенением, будто это была ядовитая змея. Пусть лежит там, среди огрызков яблок и кофейной гущи. Туда ему и дорога.

Я надела свое. Простое черное платье, купленное три года назад в «H&M» за две тысячи рублей. Оно сидело идеально — не потому, что было дорогим, а потому, что я знала свое тело. Ткань облегала талию, открывала плечи — ключицы, ложбинку, ту самую ложбинку, которую Александр потребовал бы подчеркнуть декольте до пупа. Длина — чуть выше колена. Скромно. Элегантно. По-своему.

Минимум макияжа. Я вообще не умела краситься, как светская львица. Только тушь — два слоя, чтобы глаза не казались испуганными мышами. И помада цвета вишни. Не кроваво-красная, не бордовая — именно вишневая, терпкая, с легкой кислинкой. Как мой характер, который никто не смог сломать. Волосы я распустила. Они упали на спину тяжелой волной — темно-русые, с рыжими искрами, которые появлялись только на солнце.

Перед выходом я посмотрела на себя в зеркало. Не в то, что висело в прихожей, а в старое, треснутое, которое я не выкинула только потому, что оно напоминало: я была целой когда-то. А теперь треснула. Как это зеркало.

— Ты справишься, — сказала я отражению. — Ты всегда справлялась. — Отпрожение, конечно же, мне не ответило.

В машине я села на заднее сиденье, подальше от водителя, и уставилась в окно. Город проплывал мимо — витрины, люди, жизнь, которая продолжалась без меня. У них были заботы: кредиты, любовь, измены, счастье, разводы. У меня — контракт на брак с человеком, который называет меня «экземпляром».

В зеркале заднего вида я поймала взгляд водителя. Он смотрел на меня с чем-то, похожим на сочувствие. Или предупреждение. Я не могла разобрать — его лицо было слишком неподвижным, слишком профессиональным. Но что-то в его глазах... что-то, что говорило: «Не езди туда, девочка. Там не место таким, как ты».

Особняк встретил меня светом. Он стоял в дальнем конце Рублевки — огромный, белый, с колоннами, с газоном, который стригут каждые три дня, с фонтаном, который не включают, потому что Александр считает журчание воды «вульгарным». Окна горели, как витрины ювелирного магазина. Из распахнутых дверей доносилась музыка — тихая, классическая, безликая. Что-то из Моцарта. Идеальный фон для идеального вечера в идеальном доме идеального человека. Идеальный. Мертвый. Как музейная экспозиция.

Дворецкий — сухой старик с лицом, которое помнило еще советскую элиту — проводил меня в гостиную. Я вошла, и на секунду мне показалось, что я попала на светский раут из глянцевого журнала. Тот самый, где все счастливы, богаты и бессмертны. Хрусталь. Серебро. Фарфор ручной работы. Цветы в высоких вазах — белые орхидеи, по пять тысяч рублей за стебель. Десятки свечей в канделябрах, отливающих золотом. Мужчины в смокингах от Brioni и костюмах от Kiton. Женщины в платьях от Zuhair Murad и Elie Saab — с открытыми спинами, с декольте до пупа, с разрезами, которые оголяли бедра при каждом шаге. Бриллианты на шеях. Улыбки на лицах.

Всё фальшивое. Всё напоказ. Всё — театр, где каждый играет роль, а зрителей нет, потому что зрители — те же актеры.

Я почувствовала себя ряженой.

Глава 9

Александр стоял у камина, окруженный гостями. На нем был темно-серый костюм-тройка, белая рубашка, запонки с рубинами — его любимый камень. Цвета крови. Он выглядел как король — прямой, неподвижный, с легкой улыбкой, которая не трогала его глаз. Улыбка акулы. Улыбка палача, который уверен, что его жертва уже на эшафоте.

Он заметил меня сразу. Я даже не успела сделать шаг. Его глаза скользнули по моему платью — от плеч к талии, от талии к коленям. Оценили. Сравнили с тем бордовым, что он выбрал. Я увидела, как на его лице мелькнуло недовольство — короткое, как вспышка. А потом — что-то другое. Одобрение.

Да, я ослушалась. Да, я надела свое. Но я выглядела так, что он не мог назвать это ошибкой. И еще я увидела голод. Тот самый, который он прятал за маской холодного спокойствия. Голод, который не имел ничего общего с любовью. Только с собственностью. Только с желанием сломать, присвоить, сделать частью себя.

— Моя невеста, — сказал он, когда я подошла. Он взял меня под руку и притянул к себе так резко, что я споткнулась на каблуках. Его пальцы сжали мое запястье — не просто взяли, а сдавили, впились, оставив пять отметин, которые проступят синяками к утру. — Анна.

Я почувствовала боль. Сухую, костяную. Под кожей заныли кости, и я с трудом удержала лицо.

— Очень приятно, — сказала я гостям. Голос не дрогнул. Я научилась этому за последнюю неделю — не показывать, что мне больно.

Гости заулыбались. Кто-то искренне — те немногие, кто еще не забыл, что такое настоящие эмоции. Кто-то с завистью — женщины, которые мечтали оказаться на моем месте, не подозревая, что это место — клетка. Кто-то с любопытством — сплетники, которые уже сейчас прикидывали, сколько я продержусь.

Я кивала. Улыбалась. Пожимала протянутые руки — сухие, горячие, в перстнях и без. Я не запомнила ни одного лица. Только мельтешение масок, только блеск бриллиантов, только запах дорогих духов, смешивающийся с запахом страха. Моего страха. Я чувствовала себя экспонатом в музее. На меня смотрели, меня оценивали, меня обсуждали — за моей спиной, шепотом, но я слышала каждое слово.

— Слишком простая...

— Александр мог найти и получше...

— Интересно, сколько он заплатил...

Никто не знал про контракт. Они думали, я — очередная охотница за деньгами. Они не понимали, что я — заложница.

— Выпьешь? — спросил Александр, поднося к моим губам бокал с шампанским. «Dom Pérignon», 2013 год. Я помнила этикетку, потому что видела такую же в фильме, который смотрела в прошлом году, лежа на диване с чашкой дешевого кофе. Я сделала глоток. Пузырьки обожгли горло — не холодом, а кислотой. Шампанское было идеальным. Но оно не принесло облегчения.

— Расслабься, — шепнул он мне на ухо. Его дыхание коснулось моей шеи, и я почувствовала, как по коже побежали мурашки — не от возбуждения, от отвращения. — Ты слишком напряжена. Люди видят.

— Я не умею притворяться, — ответила я так же тихо. Слова вырвались сами, без фильтра. Глупо. Опасно.

— Научишься, — отрезал он. В его голосе не было угрозы. Была констатация факта. Как у тренера, который говорит новобранцу: «Будешь бегать быстрее». Или умрешь.

После чего, поцеловав меня в висок, он вновь отошел к гостям, оставляя меня одну.

Я осталась стоять у окна, сжимая в пальцах бокал. Хрусталь был холодным, скользким от моих вспотевших ладоней. Я смотрела на сад — на идеально подстриженные кусты, на дорожки, посыпанные белым гравием, на статую какого-то греческого бога без головы. Метафорично. Очень.

Здесь люди говорили о деньгах так, как другие говорят о погоде. «Акции упали» — «Да, ветер сегодня сильный». «Я купил нефтяную компанию» — «Зонт не забудь». Это был другой мир. Мир, где улыбки не касались глаз. Где каждый взгляд был расчетом. Где слова «люблю» не произносили, потому что они были лишними.

Я уже собиралась выйти на террасу — вдохнуть свежего воздуха, подышать без этого коктейля из пота, духов и фальши — когда услышала, как хлопнула входная дверь. Громко. Нагло. Не так, как хлопают вежливые гости. Не так, как хлопают люди, которые боятся потревожить хозяина. Это был удар. Удар, который прозвучал, как выстрел в тишине.

Я обернулась. И замерла. В дверях стоял мужчина.

Он был высоким — под метр девяносто, не меньше. Широкоплечим, с разворотом, который не скрывал даже свободный крой. Волосы — цвета воронова крыла — падали на лоб небрежной прядью, и я увидела, как в этой пряди отражается свет свечей, отливая синевой. На нем была черная кожаная куртка — потертая, с застежкой-молнией, расстегнутая на груди. Под ней — простая белая футболка, обтягивающая мышцы так, что я могла пересчитать каждый кубик пресса, каждое движение его дыхания. Джинсы — потертые, сидящие низко на бедрах, подчеркивающие длинные ноги. Тяжелые ботинки — «Dr. Martens», с белыми шнурками, в грязи, будто он только что перешел через стройку, а не вошел в особняк своего отца.

Он выглядел так, будто только что слез с мотоцикла. Или с войны. Но дело было не в одежде. Дело было в нем. В его лице — резком, хищном, с острыми скулами, которые могли резать стекло. В его челюсти — квадратной, волевой, с легкой щетиной, которая делала его похожим на пирата. В его бровях — чуть сдвинутых, с легкой складкой между ними, которая говорила о том, что этот мужчина привык принимать решения. Быстро. Бесповоротно.

В его глазах. Темно-карих. Почти черных. С таким глубоким, диким огнем, что у меня перехватило дыхание. В них не было тепла. В них не было покоя. В них была буря — та самая, которая срывает крыши и вырывает деревья с корнем.

В его губах. Чувственных. Полных. С четкой линией верхней губы, которую хотелось обвести пальцем. С насмешливым изгибом — кривая улыбка, которая обещала проблемы. Большие проблемы. Те, от которых не отмахиваются, а бегут. Бегут, не оглядываясь.

И в татуировках. Они выглядывали из-под расстегнутого ворота футболки — спускались по шее, по ключицам, по плечам, покрытым смуглой кожей и четким рисунком мышц. Я видела фрагменты: череп с розами, чьи-то крылья, пламя, цифры, которые могли быть датами, имена, которые могли быть проклятиями. Рукава — да, у него были полные рукава татуировок, уходящих под ткань футболки, исчезающих на предплечьях, чтобы снова появиться на пальцах — там, где черной тушью были выведены символы, смысла которых я не понимала.

Я не могла разобрать, что именно набито, но это не имело значения. Татуировки говорили о нем больше, чем любой костюм. Они говорили, что этот мужчина не подчиняется правилам. Он их ломает. Он их переписывает под себя. И если кому-то не нравится — это проблема того, кому не нравится.

Он вошел в гостиную, и воздух изменился.

Глава 10

Воздух стал тяжелее. Плотнее. Будто перед грозой, когда небо темнеет за секунду, и ты знаешь: сейчас ударит. И не спрятаться.

Гости замолчали. Даже музыка, казалось, притихла. Все взгляды — десятки взглядов — устремились на него. Кто-то с неприязнью — старые друзья Александра, которые помнили Кирилла еще мальчишкой и не одобряли его «выбор пути». Кто-то со страхом — те, кто знал, на что способен этот человек. Кто-то с плохо скрытым любопытством — женщины, которые, не отрываясь, смотрели на его руки, на его татуировки, на его губы.

Я смотрела на него, и в голове билась только одна мысль. Она стучала в висках, как молот.

Это он. Это сын. Кирилл.

Он меня не видел. Он шел через комнату, не глядя по сторонам, и я успела рассмотреть, как двигается его тело. Плавно. Опасно. Как у хищника, который знает свою силу и не боится ее демонстрировать. У пантеры. У волка. У того, кто никогда не был жертвой. Его ботинки стучали по паркету — тяжело, уверенно. Каждый шаг — заявление. «Я здесь. Я пришел. Мне плевать, кто что думает».

А потом он поднял голову. И наши взгляды встретились. Мир остановился.

Я не преувеличиваю. Я не пытаюсь быть поэтичной. Я ненавижу эту дешевую романтику — «время замерло», «искра проскочила». Всё это чушь, которую пишут те, кто никогда не чувствовал настоящего удара. Но это было именно так.

Я просто описываю то, что случилось в ту секунду, когда его темные глаза нашли меня среди десятков людей. Среди хрусталя и серебра, среди улыбок и бриллиантов, среди всего этого фальшивого великолепия.

Он смотрел на меня. Только на меня.

Это было как удар током. Как разряд, прошедший через всё мое тело — от макушки до кончиков пальцев, до самых пяток, до каждой клетки, до каждого нервного окончания. Я почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом — физически, кожей. Как сердце пропускает удар, замирает на секунду — бесконечную, мучительную — а потом начинает биться с такой силой, что я слышу его в ушах. Гулко. Пульсирующе. Словно кто-то играет на барабанах внутри моего черепа.

Воздух в легких закончился. Я не могла вдохнуть. Я стояла и смотрела в его глаза, и забыла, как дышать. Он замер. Буквально на секунду. Его шаг прервался — ботинок застыл в воздухе, не коснувшись пола. И я увидела, как меняется выражение его лица. От равнодушного — к заинтересованному. От заинтересованного — к голодному.

Его ноздри раздулись. Я видела это — как расширились ноздри, как он втянул воздух, будто принюхиваясь. Будто почувствовал мой запах за метр до того, как я появилась в его поле зрения. Будто я была добычей, а он — хищником, который выслеживал меня всю ночь, а теперь нашел.

Он смотрел на меня. Не как на невесту отца. Не как на гостью. Не как на женщину, с которой нужно быть вежливым. Как на добычу. Как на то, что он хочет. Прямо сейчас. Не спрашивая разрешения.

Я должна была отвести взгляд. Я знала это. Каждая клетка моего тела кричала: «Отведи глаза! Опусти их! Сделай вид, что ты ничего не заметила! Ты невеста его отца, ради всего святого!» Но я не могла. Я смотрела на его губы. На эту насмешливую, чувственную линию. На то, как нижняя губа чуть полнее верхней, как в уголке застыла полуулыбка — дерзкая, порочная. Я смотрела и думала о том, каково это — почувствовать их на своей коже. На шее. На ключицах. На губах.

Господи. Что со мной не так?

Я ненавидела его отца. Я подписала контракт, потому что у меня не было выхода. Я была готова к холодному, бездушному браку, к роли декоративной жены, которая улыбается в камеру и молчит, когда нужно.

Я не была готова к нему. К этому мужчине, который смотрел на меня так, будто уже раздел. Будто уже представил, как я стону под ним. Будто уже знал мой вкус.

Он двинулся ко мне.

Медленно. Неспешно. Как будто мы были единственными в этой комнате. Как будто вокруг не было ни гостей, ни отца, ни правил, которые запрещают смотреть на сына жениха так, как я смотрела на него. Как будто весь этот особняк, весь этот фарс, весь этот мир перестал существовать.

Каждый его шаг отдавался у меня в груди. Раз. Два. Три. Он сокращал расстояние, и я чувствовала, как пространство между нами становится меньше, горячее, опаснее.

Он остановился в шаге от меня. Так близко, что я почувствовала жар его тела. Он не прикасался ко мне — нет. Но я чувствовалаего. Каждый сантиметр его кожи, каждое движение мышц под этой белой футболкой.

Я почувствовала его запах. Кожа — дорогая, итальянская, с нотками дыма и чего-то терпкого. Дорогой виски — «Macallan», не иначе, с тяжелым, солодовым ароматом, который ударил в голову сильнее любого алкоголя. Табак — не сигаретный, а трубчатый, с запахом вишни и виски. И что-то еще. Неуловимое. Дикое. Мужское. То, от чего у меня закружилась голова. То, от чего пересохло в горле, и я сглотнула — громко, предательски — привлекая внимание к своему состоянию.

Он заметил. Конечно, заметил. Он всё замечал.

— Ты, должно быть, Анна, — сказал он, и его голос оказался таким же, как он сам. Низким. Хрипловатым. С насмешливыми нотками, которые скользили по коже, как лезвие. Голос человека, который привык получать то, что хочет. Который никогда не слышал слова «нет». Или слышал, но не принимал.

Я кивнула. Не могла выдавить ни слова. Мой язык прилип к небу, горло сжалось спазмом.

— Кирилл, — представился он, хотя я и так знала. — Сын хозяина дома.

Он сказал это с такой интонацией, будто «сын хозяина дома» было оскорблением. Будто он презирал эту роль. Будто хотел от нее откреститься, но не мог.

— Я знаю, — наконец сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. Как у человека, который только что очнулся от наркоза.

Он улыбнулся. И эта улыбка была опаснее всего, что я видела в этом доме. В ней не было тепла. В ней не было дружелюбия. В ней был вызов. И обещание. Обещание, от которого у меня подогнулись колени.