Двойной капкан

Глава 15

Сначала я подумала, что мне показалось. Что это край тяжелой скатерти коснулся лодыжки. По коже пробежал холодок, но я списала это на нервы. Но прикосновение повторилось. Легкое, почти невесомое, но уверенное. Носок ботинка. Горячий даже через ткань моих тонких чулок. Он коснулся моей щиколотки.

Я замерла. Спина одеревенела, превратившись в натянутую струну. Я боялась поднять глаза, боялась вдохнуть. Сердце грохотало так, что мне казалось, Александр слышит этот стук через весь стол. Я знала, чья это нога. Александр сидел справа, его ноги были вытянуты в сторону камина. Кирилл сидел напротив. И его нога сейчас медленно, дюйм за дюймом, скользила вверх по моей икре.

Я резко вскинула голову.

Кирилл смотрел на меня. Его лицо было маской спокойствия. Он поднес бокал к губам, сделал маленький глоток, глядя мне прямо в зрачки. Только уголок его рта, тот самый, с маленьким шрамом, чуть дрогнул в усмешке. Он наслаждался. Он знал, что я чувствую, и наслаждался моей беспомощностью.

Я попыталась отодвинуть ногу в сторону, прижаться к ножке стула. Но он сжал мою лодыжку уже двумя ногами. Не больно, но стальной хваткой. Пальцы его ног — я даже через замшу туфель чувствовала их жар — сомкнулись, удерживая меня на месте, словно капкан. А затем его одна стопа скользнула выше. По икре. К колену.

— Анна, ты не ешь, — голос Александра раздался как выстрел в тишине.

Я вздрогнула всем телом, едва не выронив ложку. Под столом ноги Кирилла замерли на моей коленной чашечке, поглаживая ее круговыми движениями.

— Просто задумалась, — мой голос прозвучал пискляво, неестественно. Я схватила ложку и зачерпнула суп. Рука дрожала.

Кирилл же не останавливался. Его большой палец на ноге нашел ложбинку под моим коленом и надавил. Чуть-чуть. Обещающе. Я почувствовала, как по внутренней стороне бедра разливается предательский жар, сладкая истома, которой там быть не должно.

— Ты выглядишь напряженной, — заметил Александр, и в его серых глазах мелькнуло подозрение. Он отложил нож и пристально посмотрел на мое пылающее лицо. — Что-то случилось? Тебе нездоровится?

— Всё так, — я выдавила из себя улыбку, больше похожую на гримасу боли. — Просто немного устала на работе. Тяжелый проект.

В этот момент Кирилл, воспользовавшись тем, что отец отвлекся на мои слова, снова двинул ногой. Теперь он не просто касался. Его нога уверенно скользнула по внутренней стороне моего бедра, раздвигая колени, забираясь под подол платья. Я едва не застонала, закусив губу изнутри так сильно, что почувствовала вкус железа.

— За красивую мачеху, — вдруг провозгласил Кирилл, поднимая бокал. Его голос звучал нагло, громко, он перекрывал стук моего сердца. — Пусть она принесет в наш дом счастье. Настоящее, дикое счастье.

— За счастье, — сухо согласился Александр, поднимая бокал.

Я тоже подняла свой. Пальцы ходили ходуном, шампанское выплескивалось на пальцы. Я поднесла бокал к губам, сделала глоток, и в это мгновение ноги Кирилла сжала мое бедро — резко, сильно, до боли. Его пальцы впились в нежную плоть, оставляя обещание синяка. Оставляя метку.

Я поперхнулась. Шампанское попало не в то горло, и я закашлялась, задыхаясь, хватая ртом воздух. Александр тут же подался ко мне, хлопая по спине тяжелой ладонью.

— Тише, тише, — его голос был полон участия, но в глазах горел холодный анализ. — Что с тобой сегодня?

— Всё хорошо, — прохрипела я, вытирая губы накрахмаленной салфеткой. На белой ткани остался алый след помады. — Просто не туда пошло.

Я подняла взгляд на Кирилла. Он сидел, вальяжно откинувшись на стуле, и улыбался. Открыто. Нагло. С вызовом. Его нога больше не двигалась, она просто лежала на моем бедре — тяжелая, горячая, непристойная, как упавшее знамя захватчика.

Я смотрела в его черные глаза через стол, через свечи, через ложь и приличия, и чувствовала, как внутри меня, в самой глубине утробы, разгорается пожар. Я ненавидела его за это прикосновение. И ненавидела себя за то, что мое тело отвечало ему. За то, что там, внизу, стало влажно и тесно. За то, что я хотела, чтобы его нога поднялась еще выше. За то, чтобы это была уже не нога, а рука.

Остановись. Ты сходишь с ума.

Я сжала бедра, резко сведя колени, и вывернулась из его хватки. Кирилл поднял бровь, изображая удивление, но убирать ногу не спешил.

— Расскажи о своем бизнесе, Кирилл, — я почти выкрикнула эти слова, чтобы разбить тишину. — Александр говорил, у тебя своя компания.

— Была, — он усмехнулся, и в его голосе снова зазвенела горечь. — Отец предпочитает, чтобы я работал на него. В роли мальчика на побегушках. Чтобы я был на коротком поводке.

— Ты работаешь на отца? — я ухватилась за эту тему, как утопающий за соломинку. — И чем именно ты занимаешься?

— Я делаю вид, что работаю, — Кирилл взял нож и провел лезвием плашмя по своей ладони, задумчиво глядя на сталь. — А он делает вид, что я ему нужен. У нас идеальный симбиоз.

— Кирилл, — рыкнул Александр. — Прекрати паясничать.

— А что не так? — Кирилл вскинул на отца взгляд, полный льда и ярости. — Ты же сам хотел семейный ужин. Ты хотел, чтобы мы все сидели за этим чертовым столом и делали вид, что мы нормальные люди. Так вот мы сидим. Она — твоя красивая кукла, я — твой непокорный щенок. Давай, улыбайся. Мы же все делаем, что ты хотел. Так какие еще у тебя к нам вопросы?

Глава 16

— У нас всё гладко, пока ты не начинаешь эту тему, — голос Александра звенел от напряжения.

— Всё гладко? — Кирилл расхохотался. Звук был резким, неприятным. — У нас ничего не гладко с того дня, как умерла мама. И ты прекрасно это знаешь. И она, — он кивнул на меня, — знает. По ней видно. Она чувствует, что вляпалась в дерьмо.

Под столом его нога снова нашла мою. Теперь он не ласкал. Он наступил мне на ногу — жестко, придавливая к полу, показывая, что он здесь хозяин положения, пока отец читает морали.

— Ты сегодня пьешь больше обычного, — заметил Александр, прищурившись.

— Есть повод. У моего отца молодая, сочная жена, — Кирилл снова поднял бокал, и его пальцы с вытатуированными на костяшках буквами сжали ножку бокала с такой силой, что я испугалась, что хрусталь лопнет. — Разве не за это пьют?

Я смотрела на его руки. Длинные пальцы, сильные запястья, вены, проступающие под смуглой кожей, и татуировки, уползающие под манжету. Я представляла, как эти руки будут сжимать мою шею. Не душить, нет. Просто держать. Властно. Крепко. Так, чтобы я перестала дышать от желания. Господи, что со мной не так?

— Ты покраснела, Анна, — голос Александра был как ведро ледяной воды за шиворот. — Щеки горят.

Я машинально прижала ладони к лицу. Кожа пылала.

— Здесь очень душно, — пробормотала я. — Слишком много свечей. Можно открыть окно?

— Я открою, — Кирилл поднялся резко, отшвырнув салфетку. Его нога исчезла с моей ступни, и я выдохнула с тихим стоном облегчения, который, надеюсь, никто не услышал. Он подошел к огромному, в пол, окну и распахнул створку. Ночной воздух, сырой и холодный, ворвался в комнату, колыхнул пламя свечей. Я смотрела на его широкую спину, обтянутую черной тканью, на то, как перекатываются мышцы под рубашкой. Он стоял, уперев руки в подоконник, и смотрел в темноту сада. Профиль — жесткий, непримиримый. Парень, который вырос в золотой клетке и возненавидел своего тюремщика.

Он вернулся к столу, но не сел на свое место напротив. Вместо этого он подошел ко мне. Близко. Слишком близко. Я почувствовала запах его кожи — сандал, табак и что-то звериное. Он наклонился, якобы за упавшей салфеткой, и его дыхание обожгло мое ухо.

— Смелая, — прошептал он одними губами, так, чтобы не услышал отец, который в этот момент разливал вино по бокалам. — Не отдернула ногу. Мне это нравится. Но я ведь говорил: тебе понравится то, что будет дальше. Держись крепче, мачеха.

Он выпрямился, поправил салфетку у меня на коленях, на секунду задержав пальцы на моем бедре, сжав его сквозь шелк платья, и вернулся на свое место с видом победителя. Александр наблюдал за этой сценой. Его лицо было неподвижно, как гипсовая маска. Но в глубине зрачков, в этой серой бездне, клубилась буря. Он видел всё. Он всё понял.

— Кирилл, — я не выдержала. Голос сорвался на крик. Слезы унижения и злости подступили к глазам. — Убери. Ногу.

Столовая замерла. Даже пламя свечей перестало колебаться.

— Что? — переспросил Александр, медленно переводя взгляд с меня на сына.

Кирилл убрал ногу. Не спеша, лениво, словно делал мне одолжение. Его лицо выражало вселенскую скуку.

— Анне показалось, — бросил он.

— Мне не показалось, — я вцепилась пальцами в край стола. — Ты трогал меня под столом. Всё время, пока твой отец говорил. Не смей делать вид, что этого не было. У тебя кишка тонка признаться.

Впервые за вечер на лице Кирилла мелькнуло что-то похожее на уважение. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Александр медленно, как в замедленной съемке, повернулся к сыну.

— Это правда? — спросил он. Его голос был тих. Так тих, что я услышала, как тикают часы в соседней гостиной. Тишина перед бурей.

— Правда, — ответил Кирилл, глядя отцу прямо в глаза. — Я коснулся ее ноги. Провел рукой по бедру. И она, отец, не отшатнулась. Сразу. Она позволила.

— Зачем? — голос Александра стал похож на шипение змеи.

— Проверял, — Кирилл пожал плечами, словно речь шла о проверке качества бензина. — Хотел понять, что она за птица. Прогнется она под тебя или нет. Или сразу под обоих.

В комнате стало нечем дышать. Воздух накалился добела. Александр встал. Стул с грохотом отъехал назад.

— Кирилл. Выйди вон.

— И что ты сделаешь? — Кирилл не двигался. Он смотрел на отца снизу вверх, и в его взгляде было что-то древнее, библейское. — Ударишь меня? При своей кукле? Ты злишься не на то, что я трогал ее ногу. Ты злишься на то, что она текла от этого. Ты это почувствовал, да? Ты всегда всё чувствуешь. Она не твоя, отец. Она ничья пока. И это сводит тебя с ума.

— ВОН! — взревел Александр так, что зазвенели подвески на люстре.

Кирилл медленно поднялся. Он обошел стол, и каждый его шаг отдавался эхом в моей груди. Он снова остановился за моей спиной. Я зажмурилась, ожидая чего угодно. Он наклонился к моему уху.

— Ты смелая, Анна, — его шепот прокрался мне прямо в мозг. — Очень смелая. Такие, как ты, либо ломаются, либо берут всё. Подумай, чего ты хочешь на самом деле. И запомни этот ужин. Потому что это только первый глоток. — Он выпрямился, обошел стол с другой стороны и вышел из столовой, громко хлопнув дверью. Звук удара прокатился по всему особняку.

Я осталась одна. Напротив меня стоял Александр. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты. Он смотрел на дверь, за которой исчез сын, и в этом взгляде была не только ярость. Там была боль. И страх.

— Ты будешь с ним осторожна, — сказал он, не оборачиваясь ко мне. Голос его охрип. — Кирилл — это не человек. Это стихия. Он не прощает. И он всегда берет то, что хочет.

— Я не твоя вещь, чтобы он мог меня взять, — ответила я. Мой голос дрожал, но я заставила себя сказать это. — И не его игрушка.

Александр обернулся. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Он подошел, взял мое лицо в свои ладони. Пальцы были ледяными.

— Нет, Анна, — сказал он глухо. — Ты не вещь. Ты — женщина, ради которой мой сын готов развязать войну. И я, кажется, тоже.

Он отпустил меня, вернулся на свое место и взял вилку.

— Давай закончим ужин, — сказал он будничным тоном, словно мы только что обсуждали погоду, а не инцест на грани фола. — Остынет.

Я сидела за столом, глядя в свою тарелку, и чувствовала, как между ног всё еще горит от прикосновения Кирилла, а на щеках — от пощечины реальности. Отец. Сын. И я. И впереди была не просто война. Впереди была резня. И мне предстояло решить, кем я хочу быть в этой истории: жертвой, трофеем или той, кто перепишет правила игры.

Глава 17

После того ужина я не спала трое суток. Не просто не спала — я разучилась дышать. Каждый вдох давался с трудом, будто в легкие залили расплавленный свинец. Я лежала в своей квартире, похожей на картонную коробку с обоями в цветочек, и смотрела в серый, покрытый трещинами потолок. Я прокручивала в голове не события — я прокручивала ощущения. Это была пытка длиною в бесконечность.

Его голос. Не просто тембр, а вибрация, которая прошила меня насквозь, заставляя вибрировать где-то глубоко в животе. Его дыхание — горячее, пахнущее дорогим алкоголем и чем-то звериным, диким. И его пальцы. Три секунды. Всего три секунды его пальцы пробыли на моем бедре под столом, скрытые от глаз моего жениха белоснежной скатертью. Но этого хватило, чтобы моя кожа стала чужой, горячей, принадлежащей только ему. Он наклонился к моему уху, обдав его обжигающим шепотом, пока Александр рассказывал о слиянии компаний, и сказал: «Тебе понравится то, что будет дальше».

Я ненавидела его за эту уверенность. Лютой, черной ненавистью, от которой сводило скулы. Но еще больше я ненавидела себя. За то, что лежала сейчас в три часа ночи, сжимая бедра, и чувствовала, как влажное, тягучее тепло разливается внизу живота при одном лишь воспоминании о его наглых, знающих глазах.

Александр звонил каждый день. Ровно в полдень, как по будильнику. Короткие, деловые разговоры, больше похожие на доклады подчиненного начальнику. «Как дела?» — спрашивал он, но ему было плевать на ответ. Ему нужен был звук моего голоса, подтверждение того, что его инвестиция жива и здорова. «Когда приедешь подписывать документы на дом?». Дом. Он купил дом. Не для «нас». Для себя. Огромный мавзолей с мраморными лестницами, где я буду выполнять роль дорогой вазы. Я буду в нем жить, дышать, улыбаться его гостям и раздвигать ноги, когда он щелкнет пальцами.

В пятницу, когда я уже почти убедила себя, что поцелуй — это галлюцинация разыгравшегося воображения, его звонок разбил эту иллюзию вдребезги.

— Приезжай завтра, — его голос звучал сухо, без тени эмоций. — Адвокат привезет окончательные бумаги. Останься на выходные. Нам нужно привыкнуть друг к другу.

«Привыкнуть друг к другу». Я чуть не расхохоталась в трубку истерическим смехом. Как привыкают к новой мебели. Как к зубному протезу. Как к ошейнику, который поначалу натирает шею, а потом перестаешь его замечать. Мы не жених и невеста. Мы — сделка. Контракт на миллионы, скрепленный не моей подписью, а печатью отчаяния в моих глазах.

— Хорошо, — сказала я, потому что слово «нет» в этом договоре было предусмотрено только с его стороны.

В субботу утром машина уже ждала у подъезда — черный, блестящий зверь, готовый проглотить меня и увезти в клетку. Я взяла маленькую спортивную сумку. Только самое необходимое: зубная щетка, белье, расческа. Я не хотела создавать иллюзию переезда. Я не переезжала. Я шла на заклание, и брать с собой много вещей в могилу было глупо.

Особняк встретил меня тишиной. Не уютной тишиной дома, а мертвой, музейной тишиной склепа. Дворецкий с лицом церковного сторожа сухо сообщил, что Александр занят на конференц-связи и примет меня через час. Он даже не предложил чаю. Я кивнула, чувствуя облегчение от того, что могу побыть одна, и осталась в той самой гостиной, где неделю назад впервые увидела Кирилла.

Я не хотела думать о нем. Я приказала своему мозгу отключить эту опцию. Я заставляла себя рассматривать картины на стенах — мрачные пейзажи в тяжелых золотых рамах. Хрустальные вазы, в которых никогда не стояли живые цветы. Мраморные полы, отражающие мое бледное лицо. Всё здесь кричало о деньгах. Всё здесь было дорогим. И всё здесь было до скрежета зубовного чужим, холодным, враждебным.

Мне стало нечем дышать. Стены давили. Я вышла в коридор. Потом в другой. Бездумно, подчиняясь животному инстинкту — найти лазейку, найти выход. Я брела по галерее, где с портретов на меня смотрели мертвые глаза предков Вересовых. Их лица были надменными, хищными. Я чувствовала себя мышью, заблудившейся в лабиринте, где за каждым углом притаился кот.

Я искала выход. Но не из дома. Из этого лабиринта я бы, наверное, выбралась. Я искала выход из себя. Из этой версии Анны, которая позволила себя купить. Которая променяла гордость на свободу отца. Я пыталась сбежать от той женщины, которой стала.

Ноги сами принесли меня в восточное крыло. Здесь было темнее, словно солнце намеренно обходило эту часть дома стороной. Воздух пах пылью и старым деревом, как в заброшенном театре. Стены здесь были увешаны огромными зеркалами в бронзовых, потускневших от времени рамах. Я остановилась перед одним из них и вздрогнула, не узнав собственного отражения.

На меня смотрела незнакомка. Бледная, с лихорадочным румянцем на щеках и горящими, как у затравленного зверя, глазами. Кто эта женщина в строгом черном платье, которое ей даже не принадлежит? Которая продала свое тело и душу за чужую свободу? Которая дрожит от одного взгляда мужчины, который даже не ее жених, а его проклятый сын?

— Заблудилась?

Звук его голоса ударил по натянутым нервам, словно смычком по скрипичной струне. Резкий, низкий, вибрирующий опасностью. Я вздрогнула всем телом и резко обернулась. Сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь, разгоняя по венам не кровь, а жидкий адреналин.

Глава 18

Он стоял в конце длинного, полутемного коридора. Кирилл. Словно демон, материализовавшийся из тени. На нем была простая черная футболка, которая обтягивала широкие, каменные плечи и рельефную грудь так, что ткань, казалось, трещала по швам. Потертые джинсы сидели низко на бедрах, открывая полоску загорелой кожи и дорожку темных волос, уходящую вниз. Он был босиком. Босые ступни на холодном мраморе — это выглядело до абсурда интимно, по-домашнему, и от этого становилось еще страшнее. Его волосы были влажными и растрепанными, будто он только что вышел из душа или, наоборот, только что встал с чьей-то постели. В руке он держал тяжелый хрустальный стакан с темной жидкостью. Виски. В десять утра. Запах дорогого алкоголя и терпкого мужского одеколона поплыл по коридору, ударяя в ноздри.

Я не знала, как долго он стоял там и наблюдал за мной. Как долго он следил за тем, как я смотрю на свое отражение с ужасом и отвращением.

— Я не заблудилась, — я заставила свой голос звучать твердо. Я выпрямила спину, вскинула подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. Это было ошибкой. — Я осматриваю дом.

— Дом, в котором будешь жить, — он сделал первый шаг. Медленный, ленивый, как у хищника, который знает, что жертве некуда бежать. Его пятки бесшумно ступали по холодному камню. — С моим отцом.

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как воздух в коридоре становится гуще.

— В котором будешь спать с моим отцом, — он сделал второй шаг, и его глаза опасно блеснули в полумраке.

— Кирилл, прекрати, — мой голос дрогнул. Я ненавидела себя за эту дрожь.

— В котором будешь рожать детей моему отцу, — он почти выплюнул это слово, и третий шаг был шире, резче. — Будешь кормить их грудью, сидя в беседке у бассейна, и улыбаться, когда он будет гладить тебя по голове за хорошее поведение.

— Хватит! — мой крик эхом разнесся по пустому крылу, ударился о зеркала и вернулся ко мне, жалкий и беспомощный. Он усмехнулся. Только губами. Глаза остались абсолютно серьезными. Темными. Опасными, как омут, в котором нет дна.

— Тебя бесит, когда я говорю правду? — спросил он, приближаясь. Теперь между нами было не больше трех метров. Я видела, как на его шее бьется жилка, как двигаются желваки на скулах. — Или тебя бесит то, что я прав? То, что я вижу тебя насквозь?

— Ты ничего обо мне не знаешь! — выкрикнула я, и злость действительно вскипела в груди, как лава. Злость была моим единственным спасением. Злость была безопаснее того липкого, жаркого ужаса желания, который разливался внизу живота от его близости.

— Я знаю, что ты продалась, — сказал он, и каждое слово было ударом хлыста по оголенным нервам. — Ты — золотая рыбка моего отца. Он насыплет тебе корма, построит золотую клетку с климат-контролем, будет гладить по головке и называть «моя хорошая». А ты будешь открывать рот, глотать и радоваться, что тебя вытащили из грязи.

— Как ты смеешь?! — я сама не заметила, как сделала шаг ему навстречу. Ярость плескалась во мне, выжигая страх. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты, наследный принц, который родился с золотой ложкой во рту и ни дня в своей жизни не работал! Ты не знаешь, почему я согласилась! Ты не знаешь, через какое дерьмо я прошла! Ты не знаешь, что значит смотреть, как твой отец седеет за одну ночь, когда ему грозит тюрьма! Ты ничего, слышишь, ничего не знаешь о жизни!

— А ты думаешь, мне интересно? — он тоже шагнул вперед. Между нами остался один короткий метр. Воздух между нашими телами наэлектризовался так, что, казалось, сейчас посыплются искры. Я чувствовала запах виски из его рта, смешанный с запахом его кожи — мускусным, пряным, сводящим с ума. — Ты — очередная игрушка. Молодая, красивая, с отчаянием в глазах и мокрыми трусиками при виде денег. Таких, как ты, у моего отца были десятки. Будут и после.

— Тогда какая тебе разница?! — выплюнула я ему в лицо. Слезы жгли глаза, но я держалась. Я не заплачу. Я не дам ему этого чертова удовольствия. — Если я просто игрушка, пластиковая кукла в твоем доме, иди и разбей свою игрушку в другой комнате! Оставь меня в покое!

Он замер. Резко, как вкопанный. Его взгляд изменился. Из холодного, презрительного он стал... изучающим. Внимательным. Он смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Будто я только что скинула маску, и под ней оказалось нечто живое.

— А ты злая, — произнес он медленно, и в его голосе прозвучали нотки неподдельного удивления. — Я думал, ты будешь тихой. Покорной. Будешь плакать в подушку и бояться поднять на меня глаза.

— Ты ошибался, — мой голос сорвался на хрип. — Я не покорная. Я просто... — я замолчала, подбирая слова, которые душили меня. — У меня не было выбора. Понимаешь? Вы-бо-ра. Не-бы-ло.

— Выбор есть всегда, — отрезал он.

— Ты так говоришь, потому что у тебя есть деньги! — я шагнула к нему вплотную. Теперь между нами было полметра. Его дыхание обжигало мое лицо, и я видела, как расширяются его зрачки, затапливая радужку чернотой. Я видела, как вздымается его грудь. — У тебя есть отец, который оплачивает все твои капризы! У тебя есть этот проклятый дом, в котором ты можешь пить виски в десять утра, закусывая собственным эго! А у меня — только долги. У меня — тюрьма для отца, который не выдержит и года за решеткой. У меня — улица для матери, если я не заплачу. Так что не читай мне нотации о выборе, Кирилл Вересов! Ты понятия не имеешь, что значит быть загнанной в угол!

Тишина, повисшая после моих слов, была оглушительной. Он молчал. Впервые за всё время нашего знакомства, за все эти колкие стычки и унизительные взгляды, он не нашелся с ответом. Он просто смотрел на меня. А потом я увидела, как дернулся его кадык. Как напряглись мышцы челюсти. Он смотрел на мои губы, на слезы, которые я отказывалась проливать, на дрожащий подбородок.

А потом он сделал последний шаг.

Глава 19

Между нами не осталось ничего. Даже воздуха. Его грудь почти касалась моей. Я чувствовала жар его тела — он был горячим, как печь, как будто внутри него горел вечный огонь. Я слышала его дыхание — тяжелое, рваное, словно он пробежал марафон. Я видела, как бьется его сердце под тонкой тканью черной футболки — сильно, гулко, в одном ритме с моим.

— Ты не такая, как я думал, — сказал он. Голос был тихим, почти шепотом, но в этом шепоте было столько силы, что у меня подкосились колени. — Ты... не пустая.

— Какая же я? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым, как после долгой болезни.

— Живая, — выдохнул он. И в этом единственном слове было столько всего: удивление, открытие, голод, одержимость. — Ты не кукла. Ты настоящая. Слишком настоящая для этого склепа.

Он поднял руку. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это наваждение. Его пальцы коснулись моего лица. Легко, невесомо, как крылья бабочки. Но в этом прикосновении была такая концентрированная нежность, что у меня перехватило дыхание. Он провел подушечками пальцев по моей щеке, стирая невидимую слезинку. Спустился по скуле, очертил линию подбородка, чуть надавил на ямочку.

— Тебе не место в этом доме, — прошептал он, и его большой палец коснулся моей нижней губы, чуть оттягивая ее вниз. — Ты слишком яркая для него. Ты сгоришь здесь. Или он тебя сломает.

— А где мое место? — спросила я, не узнавая собственного голоса. Он звучал умоляюще, жалко и невероятно сексуально одновременно. — Где, Кирилл?

Он не ответил словами. Он посмотрел на мои губы — долгим, пылающим взглядом, от которого мои соски напряглись и стали болезненно чувствительными, трущимися о грубую ткань платья. И мир перестал существовать.