Двойной капкан

Глава 20

Он сжал мои бедра. Не просто сильно — до боли, до хруста костей. Его пальцы впились в нежную кожу внутренней стороны бедер, прямо там, где заканчивался край чулка, и я знала, что завтра там расцветут лиловые, уродливые синяки. Но в этот момент — именно в этот самый момент, когда его руки сжали меня с такой неистовой, собственнической, звериной силой, показывая, что он никуда меня не отпустит, — я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось.

Это было похоже на взрыв сверхновой в центре моего живота. Спазм начался где-то глубоко внутри, в той точке, куда упиралась головка его члена через одежду, и волной прошел по всему телу. От макушки, где волосы встали дыбом, до кончиков пальцев на ногах, которые поджались в туфлях. Я вскрикнула ему в рот. Громко, отчаянно, захлебываясь этим криком. Мое тело выгнулось дугой, вжимаясь в него еще сильнее, ища трения, ища спасения от этой сладкой пытки. Волна за волной накатывали на меня, и я кончала. Прямо так. В коридоре. У стены. В объятиях мужчины, который не должен был меня даже касаться.

Я кончила от того, как он сжимал мои бедра. От того, как его зубы кусали мои губы, раздирая их в кровь. От того, как его черные, голодные глаза смотрели на меня — с одержимостью, с безумием, с чем-то таким глубоким, первобытным и темным, что у меня не было слов для описания. От осознания греха. От того, что я предаю его отца у него же за спиной.

Он чувствовал это. Он чувствовал, как мое тело дрожит и бьется в его руках, словно птица в силках. Он чувствовал, как мышцы моего живота сокращаются в спазмах оргазма, как я сжимаю его бедра своими ногами, как мои пальцы мертвой хваткой вцепляются в его влажные волосы, чтобы не упасть, не раствориться в этом безумии.

— Черт, — выдохнул он, отрываясь от меня. Его глаза были расширены, зрачки заполнили почти всю радужку, оставив лишь тонкий ободок дикого, темного цвета. Он смотрел на меня так, будто я была чудом. Или проклятием, которое он сам на себя навлек. — Ты только что...

— Заткнись, — прошептала я, чувствуя, как жар стыда заливает не только щеки, но и шею, и грудь. Я горела изнутри. — Заткнись, пожалуйста. Ни слова.

Я попыталась оттолкнуть его, упершись ладонями в его каменную грудь. Я хотела опустить ноги на пол, сбежать, спрятаться в любой щели этого огромного дома. Но он не отпустил. Его руки все еще мертвой хваткой сжимали мои бедра, прижимая меня к стене, не давая мне даже пошевелиться. Я была распята на нем.

— Нет, — сказал он твердо, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты не сбежишь. Не сейчас. Только не после того, что я почувствовал.

— Кирилл, — мой голос дрожал и срывался. Слезы, которые я сдерживала весь этот разговор, наконец, прорвали плотину. Они катились по моим щекам, смешиваясь с его слюной и кровью на моих губах. — Отпусти меня. Это было ошибкой. Ужасной, чудовищной ошибкой.

— Ошибкой? — он усмехнулся, но в его усмешке не было ни грамма веселья. В ней была боль. И ярость. И что-то еще, похожее на мольбу. — Ты только что кончила в моих руках. Ты разлетелась на куски от одного моего поцелуя и от того, как я держу тебя за задницу. Твои трусы мокрые насквозь, я чувствую это бедром. И ты говоришь мне, что это ошибка?

— Да! — я почти кричала, срывая голос. — Потому что я невеста твоего отца! Я подписала контракт! Я принадлежу ему!

Его лицо изменилось мгновенно. Словно кто-то щелкнул выключателем. Страсть, голод, боль — всё это исчезло, сменившись маской холодной, непроницаемой ярости. Он резко отпустил мои бедра, и я, не удержавшись, сползла по стене вниз. Мои ноги подкосились, и я чуть не упала, схватившись за косяк зеркала.

— Невеста, — повторил он, и это слово прозвучало в его устах как самое грязное ругательство. Как проклятие, которое он выплевывал из души. — Ты права, черт возьми. Ты — невеста моего отца. Его дорогая покупка. А я — его непутевый сын, который вечно всё портит. И то, что только что произошло...

— Ничего не произошло! — перебила я его, судорожно поправляя задравшееся платье дрожащими, непослушными пальцами. Ткань липла к влажным бедрам. Я чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает капелька моего собственного возбуждения. — Это был... порыв. Глупость. Помутнение рассудка. Этого больше никогда не повторится. Никогда, слышишь?

— Никогда? — он наклонился, приблизив свое лицо к моему так близко, что я снова почувствовала его дыхание на своих разбитых, саднящих губах. Запах виски и меня. — Ты веришь в то, что говоришь? Ты сможешь смотреть на моего отца, лежать под ним, зная, что твое тело поет только для меня?

— Должна верить, — ответила я, отводя взгляд, потому что смотреть в его глаза было невыносимо. Они видели меня насквозь. Они знали правду.

Он выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз — на мои спутанные волосы, на сбившееся, перекрученное платье, на раскрасневшееся, мокрое от слез и пота лицо. На мои дрожащие руки, которые никак не могли справиться с застежкой босоножки, чтобы сбежать. На то, как я дрожу, словно осиновый лист на ветру.

— Ты врешь себе, — сказал он тихо, но каждое слово впечатывалось в мой мозг раскаленным клеймом. — Ты врешь себе, Анна. И я знаю, что ты вернешься. Я буду ждать.

— Не вернусь, — я заставила себя встать. Оттолкнулась от стены, чувствуя, как дрожат колени, и пошла прочь по коридору, подальше от этого зеркала, от этого запаха, от него.

Глава 21

— Анна.

Его голос ударил в спину, и мои ноги сами остановились. Я замерла, но не обернулась. Я боялась, что если обернусь, то снова окажусь в его руках.

— Ты не сможешь забыть, как я целовал тебя, — сказал он мне в спину. Его голос звучал уверенно, но в нем слышалась и бесконечная, щемящая тоска. — Как я сжимал твои бедра, оставляя на них свои пальцы. Как ты кончила от этого, громко и сладко, как никогда не кончишь с ним. Это останется с тобой навсегда, Анна. Это будет гореть в тебе. И когда ты будешь в постели с моим отцом, когда он будет входить в тебя, ты закроешь глаза и будешь думать обо мне. Ты будешь представлять мои руки, мой член, мой голос. Ты будешь изменять ему со мной каждую ночь в своей голове.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Я сжала кулаки, и ногти прорвали кожу на ладонях. Боль привела меня в чувство.

— Ты чудовище, — прошептала я, но мой голос был полон не ненависти, а отчаяния. Потому что я знала: он прав. Он, черт возьми, прав.

— Возможно, — ответил он, и я услышала, как он делает шаг назад. — Но ты хочешь этого чудовища. До дрожи в коленях. До мокрых трусов. До потери себя. И это пугает тебя больше всего на свете.

Я не ответила. Я пошла вперед, почти побежала, не разбирая дороги, вытирая слезы и кровь с губ тыльной стороной ладони. Мне нужно было уйти. Скрыться. Спрятаться в любой комнате, где не будет его запаха, его голоса, его обжигающих глаз.

Я свернула за угол, налетела плечом на дверь красного дерева, рванула ручку и оказалась в маленькой, пустой гостиной, похожей на будуар. Здесь никого не было. Тишина. Пылинки танцевали в луче солнечного света. Я захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на холодный паркетный пол.

Мое тело всё еще дрожало. Мелкой, позорной дрожью. Между ног было горячо, влажно и невероятно пусто. Я чувствовала, как пульсирует клитор, как сокращаются мышцы влагалища в остаточных спазмах оргазма. Там, где он сжимал мои бедра, кожа горела огнем.

Я прижала ладони к пылающему лицу и заставила себя дышать. Глубоко. Ровно. Вдох. Выдох. Что я наделала? Господи, что я наделала?

Я — невеста Александра Вересова. Я подписала контракт, который обязывает меня быть его женой. Я поклялась себе, что выдержу это, что это просто сделка. А я только что позволила его сыну вжать меня в стену и целовать так, будто он хочет забраться мне под кожу. Я кончила в его руках, как последняя шлюха, даже не сняв трусы. Я хотела большего. Я хотела, чтобы он сорвал с меня это дурацкое черное платье, разорвал его в клочья. Я хотела, чтобы он вошел в меня грубо, глубоко, чтобы я чувствовала его в себе еще неделю. Я хотела, чтобы он кончил в меня, метя изнутри, делая своей.

— Нет, — прошептала я вслух, ударяясь затылком о дверь. — Нет, нет, нет.

Но мое тело не слушалось моих приказов. Оно помнило. Каждое прикосновение, каждый укус, каждое слово, сказанное им хриплым, дрожащим голосом.

«Ты не сможешь забыть».Он был прав. Я не смогу.

Я просидела на полу неизвестно сколько. Минуты? Часы? Время в этом доме текло иначе. Я слышала, как за дверью раздаются чьи-то тяжелые шаги, они замерли прямо у входа, и я затаила дыхание, молясь, чтобы это был не он. Шаги постояли минуту и ушли прочь. Может, это был Кирилл. Может, он ждал, что я выйду, чтобы продолжить эту пытку. Я не вышла.

Через час — или через три — я услышала стук в дверь и голос, заставивший меня вздрогнуть и вскочить на ноги:

— Анна? Ты здесь? Адвокат приехал. Я ищу тебя по всему дому. — Голос Александра. Холодный, спокойный, деловой.

Я встала. Поправила платье, одернула подол, который прилип к бедрам. Провела пальцами по волосам, пытаясь пригладить их, но они всё равно торчали в разные стороны, как после грозы. Я подошла к маленькому зеркалу, висящему на стене, и посмотрела на себя. На меня смотрела чужая, незнакомая женщина. С опухшими, разбитыми в кровь губами. С горящими, лихорадочными глазами, в которых плескался грех. С печатью предательства на лице.

— Иду, — сказала я громко, открывая дверь и нацепляя на лицо маску вежливой улыбки.

Александр стоял в коридоре. Он улыбался — той своей фирменной, холодной, собственнической улыбкой, от которой у меня всегда бежали мурашки. Он был в идеально отглаженном костюме, и его седые виски блестели в свете ламп. Он не знал. Он не мог знать. Для него я всё еще была чистой, нетронутой сделкой.

— Ты выглядишь... взволнованной, — заметил он, окидывая меня своим рентгеновским взглядом. Его глаза на секунду задержались на моих губах, и я почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Дом очень большой, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я заблудилась в этих коридорах.

Он усмехнулся и подал мне руку. Я взяла ее, чувствуя, как его прохладные, сухие пальцы смыкаются вокруг моей горячей, дрожащей ладони. Контраст был чудовищным.

— Пойдем, — сказал он, ведя меня по коридору. — Подпишешь остальные документы. И останешься на ночь. Я хочу, чтобы ты начинала привыкать к этому месту.

К этому месту. К этому дому. К нему. К роли красивой куклы в его коллекции. Я кивнула и пошла за ним, чувствуя, как чей-то взгляд прожигает мне спину между лопаток. Я знала этот взгляд. Я чувствовала его вес. Я обернулась.

В конце длинного коридора, в самом темном его углу, где свет почти не горел, стоял Кирилл. Он опирался плечом о стену, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. На мою руку в руке его отца. На мое лицо, которое всё еще хранило следы его голодных, жестоких поцелуев. На мои губы, которые он искусал до крови.

Он не улыбался. Не насмехался. Он просто смотрел. Темно, тяжело, голодно. С обещанием в глазах. И я поняла с ужасающей, леденящей душу ясностью: это не конец. Это только начало. Начало войны. И он будет меня преследовать. Везде. Всегда. В каждой комнате этого проклятого дома. В каждой моей мысли. Я отвернулась и пошла за Александром, чувствуя, как взгляд Кирилла прожигает мне спину, как клеймо.

Прости меня, — мысленно обратилась я к кому-то. К себе прежней. К Богу, в которого уже не верила. К тому, кто мог бы меня спасти. Но спасения не было. Никто не спустится с небес и не вырвет меня из этой паутины. Был только огонь. И я в нем горела заживо, и мне это нравилось.

Глава 22

Адвокат уехал ровно через час. Я слышала, как затих в гравии шорох шин его черного «Мерседеса», и этот звук стал точкой невозврата. Мой эскорт в бездну закончился, и я осталась в этой громадной каменной клетке один на один с хищником, который меня купил.

Я подписала еще десяток документов. Моя рука двигалась механически, выводя завитки подписи там, где палец Александра касался желтоватой бумаги. Я не читала ни строчки. Бумаги, передающие права на что-то, отказывающиеся от чего-то, подтверждающие что-то. Завещания? Дарственные на органы? Согласие на вечное молчание? Я не знала и, честно говоря, мне было уже все равно. Моя подпись стояла на каждой странице, чернила блестели влажно, и я чувствовала, как с каждым росчерком пера не просто теряю себя, а сдираю с себя старую жизнь, словно засохшую коросту. Оставалась лишь голая, пульсирующая, уязвимая плоть.

Александр сидел напротив в кресле, обитом темно-зеленой кожей. Он был доволен, как сытый удав, проглотивший кролика. Он улыбался той холодной, собственнической улыбкой, которая не касалась его серых, как зимнее море, глаз. Улыбка говорила: «Все идет по моему плану». Взгляд говорил: «Ты уже моя собственность, просто еще не распакованная».

Когда тяжелая входная дверь закрылась за адвокатом, в комнате повисла вязкая, как смола, тишина. Я стояла посреди кабинета, обхватив себя руками, чувствуя себя экспонатом в музее восковых фигур. Александр поднялся. Его шаги по наборному паркету звучали гулко, словно удары метронома, отсчитывающего последние секунды моей свободы. Он остановился в шаге от меня, возвышаясь надо мной скалой. От него пахло дорогим коньяком, табаком и властью.

— Останься на ночь, — сказал он, когда адвокат ушел. Не спросил. Не предложил. Сказал. Интонация, которой отдают приказы прислуге. — Я хочу, чтобы ты привыкала к своей комнате.

— У меня будет своя комната? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык. В моем голосе прозвучало искреннее, глупое удивление. Я думала, этот контракт предполагает немедленное использование тела. Я думала, мы будем спать вместе с первого дня. В одной постели, на одних простынях, без права отодвинуться на край кровати.

— До свадьбы — да, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то темное, похожее на тень от штормовой тучи. Он словно намекал, что эта «своя комната» — не акт милосердия, а часть изощренной пытки ожиданием. — После свадьбы ты будешь спать только со мной. В моей постели. Каждую ночь.

Я кивнула. Что еще я могла сделать? Упасть на колени и благодарить за эту призрачную отсрочку? Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как стальной обруч страха сжимает горло.

Он проводил меня в комнату для гостей. Так он ее назвал. «Гостевая». Но я знала — в этом доме не бывает гостей. Бывают только жертвы и хозяева. Эта комната теперь будет моей тюремной камерой с шелковыми обоями до тех пор, пока он не сочтет нужным перевести меня в свою опочивальню. Комната была огромной, с высоченными потолками, лепниной и кроватью под тяжелым балдахином из темно-бордового бархата. Старинная мебель пахла воском и тленом. Высокие окна выходили в сад, где ветер трепал голые ветки деревьев. Всё было красиво. Всё было холодно. Всё было чужим. Даже воздух здесь казался разреженным, как высоко в горах, — им невозможно было надышаться.

— Отдыхай, — сказал Александр, останавливаясь на пороге. Его широкая фигура почти полностью заслоняла свет из коридора. — Через час ужин. Я пришлю за тобой.

Он ушел, и я осталась одна в этом мавзолее.

Я подошла к окну, прижалась лбом к ледяному стеклу, посмотрела на темнеющее небо и почувствовала, как внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, зарождается паника. Не тихая грусть, а настоящий, животный ужас. Я была в его доме. В его власти. Я подписала бумаги. Я продала себя оптом и в розницу. И я позволила его сыну целовать меня. Позволила его рукам сжимать мои бедра, оставляя там невидимые глазу, но жгучие отметины.

Я провела пальцами по губам. Они все еще горели. Припухшие, искусанные. Я все еще чувствовала вкус Кирилла — терпкий виски, горький шоколад, опасность. Я все еще чувствовала, как его пальцы впивались в мою плоть, задирая подол платья. То, как он сжал меня, притиснув к зеркальной стене, и я... Черт возьми, я потекла от этого. Прямо там, в коридоре, под взглядом собственного отражения.

Я закрыла глаза, отгоняя воспоминание. Нельзя. Не сейчас. Не в этом доме, где у стен есть уши, а у зеркал — глаза. Не тогда, когда его отец этажом ниже выбирает вино к ужину, на котором будет пожирать меня взглядом.

Я переоделась в платье, которое приготовила заранее. Простое, струящееся, цвета мокрого асфальта. Закрытое. Скучное. Я хотела быть незаметной. Я хотела слиться с этими серыми стенами, стать тенью, пылью на подоконнике. Я хотела, чтобы меня не видели.

Но в этом доме меня видели насквозь. Всегда.

Ужин проходил в малой столовой, которая размерами напоминала банкетный зал. Хрусталь, серебро, фарфор. Александр сидел во главе стола, и расстояние между нами было таким огромным, что я едва слышала его голос. Он говорил о бизнесе, о планах реструктуризации, о свадьбе, которая будет через три недели. Обо мне он говорил в третьем лице, словно меня здесь не было. «Анна наденет белое», «Анна будет молчать и улыбаться».

Я кивала, механически поднося ложку к губам, улыбалась, отвечала односложно. «Да, Александр», «Конечно, Александр». Мои мысли были далеко — они метались в том проклятом коридоре с зеркалами, где Кирилл прижимал меня к стене и шептал: «Ты не сможешь забыть».

Кирилла за ужином не было. Дворецкий, бесшумный как призрак, наклонился к уху Александра и что-то доложил. Бровь хозяина дома дернулась. «Уехал», — коротко бросил он мне, возвращаясь к трапезе. Я не знала, радоваться мне или бояться еще больше. Если его нет, значит, он может появиться в любой момент из любой тени.

После ужина Александр снова проводил меня обратно в комнату. Мы шли по длинным галереям, где наши шаги отдавались гулким эхом. Он держал меня под локоть крепко, почти до боли, как конвоир ведет особо опасную преступницу.

— Я зайду позже, — сказал он, останавливаясь у моей двери. Его пальцы все еще сжимали мой локоть. — Есть кое-что, что я хочу тебе дать.

— Что? — спросила я, чувствуя, как внутри все обрывается и летит в пропасть. Сердце забилось где-то в горле.

— Сюрприз, — ответил он, отпуская мою руку. Он ушел, оставив меня в темноте освещенного лишь ночником холла. Словно закрыл крышку люка.

Я села на кровать, обхватила колени руками, став маленькой и беззащитной. Я закрыла глаза и молилась. Не знаю, кому. Может, себе прежней, той, что еще верила в любовь и свободу. Может, тому, кто мог бы меня спасти. Но спасения не было. В этом доме Бог не ночевал.

Александр вернулся через час. Ровно через час.

Глава 23

Я услышала его шаги еще в коридоре — тяжелые, уверенные, неспешные. Такие шаги не могут принадлежать человеку, который сомневается. Дверь открылась без стука. Он просто вошел в мою спальню, как входят в собственный кабинет. В его руках была маленькая бархатная коробочка. Темно-синяя, с золотым тиснением Cartier. Этот цвет — синий, как венозная кровь — я запомню на всю жизнь.

— Я хотел подарить это тебе при всех, в ресторане, под вспышки камер, — сказал он, закрывая за собой дверь на защелку. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. — Но передумал. Это должно быть нашим. Только нашим. Интимным. Без свидетелей.

Он подошел к кровати, и я встала. Мои ноги дрожали так сильно, что шелк платья ходил ходуном. Всё мое тело дрожало, словно в лихорадке. Он был спокоен, как удав, и от этого спокойствия веяло могильным холодом.

Он открыл коробочку.

Кольцо было огромным. Оно не сияло, оно вопило. Бриллиант в три карата, идеальной огранки Emerald, чистый, как замерзшая слеза, в платиновой оправе с россыпью мелких камней по бокам. Оно стоило целое состояние. Оно стоило больше, чем все, что я заработаю за десять жизней. Оно было красивым настолько, что от этой красоты тошнило.

— Обручальное кольцо, — сказал Александр. Голос его был ровным, но я уловила в нем вибрацию собственнического восторга. — Я заказал его год назад. Еще до того, как ты узнала о моем существовании. Я знал, что ты будешь моей. Я всегда получаю то, что хочу.

Год назад. Он планировал это год назад. Год назад он уже знал, что купит меня, как породистую кобылу на аукционе. А я ничего не знала. Я жила своей жизнью, смеялась, дышала, думала, что свободна, а он уже плел свою паутину, сидя в этом кабинете, и примерял этот бриллиант к моему отсутствующему пальцу.

— Оно прекрасно, — сказала я, потому что нужно было что-то сказать. Потому что молчать было еще страшнее. Мой голос прозвучал как шелест сухих листьев.

— Как и ты, — ответил он, доставая кольцо из бархатного ложа. Камень поймал свет и пустил зайчик по потолку.

Он не спросил, хочу ли я его надеть. Он не опустился на одно колено. Он взял мою правую руку — вялую, безвольную — поднес кольцо к безымянному пальцу и надел. Медленно, торжественно, с садистским наслаждением, как священник во время венчания надевает кандалы на душу.