- -
- 100%
- +
— Рухлядь? — возмущение затмило на секунду даже страх, даже стыд, даже адреналиновую дрожь. — Это итальянская кофемашина премиум-класса! Это Della Corte! Она стоила как подержанный автомобиль! Я ее полгода выбирала!
Он усмехнулся. Усмешка вышла ленивой, снисходительной и почему-то снова заставила мое сердце пропустить удар. Он смотрел на меня, на мою Джульетту, валяющуюся у порога, как на надоедливую муху.
— Итальянская, говоришь? — он кивнул на агрегат. — Видел я эту итальянскую сборку. Красивые, да. Дизайн — огонь. Но мозгов нет. Перегрелась, проводка слабая, контакты окислились. Техника должна быть надежной, а не красивой. Как женщина.
Он снова посмотрел на меня. В этот раз взгляд задержался дольше, чем следовало. Он скользнул по моим мокрым волосам, по лицу, по шее, по халату, который я держала мертвой хваткой. Я вдруг остро ощутила, что стою перед ним почти голая, с мокрыми волосами, босиком на холодном полу, и дрожу. Меня колотила мелкая дрожь. То ли от холода, то ли от адреналина, то ли от его взгляда.
Он, кажется, только сейчас заметил, в каком я виде. В его глазах мелькнуло что-то — интерес? Жар? Одобрение? — и он, сделав над собой видимое усилие, деликатно отвел взгляд, уставившись куда-то в стену за моей спиной. Но я успела заметить, как дернулся кадык на его мощной шее, когда он сглотнул.
— Ты бы... это... — он кашлянул, прочищая горло. — Халат поправь. Простынешь.
Я опустила глаза и чуть не застонала от стыда. Халат и правда распахнулся почти полностью. Видимо, пока я тряслась и переминалась с ноги на ногу, узел, которым я его завязала, ослаб. Одна пола свисала, открывая бедро почти до самого верха, вторая держалась на честном слове на плече. Я стояла перед ним, как живая иллюстрация к мужскому журналу, в шелковых лохмотьях, с мокрыми волосами и пылающими щеками.
Я дернулась, запахнулась, замоталась, завязалась на три узла, чувствуя, как краска заливает щеки, шею, грудь, спускается ниже. Я горела ярче, чем моя злополучная кофемашина. Казалось, от меня сейчас пойдет пар.
— Спасибо, — выдавила я, глядя в пол на его огромные кроссовки. — Ты... вы... спасибо большое. Если бы не вы... Я даже не знаю, что бы я делала. Спасибо.
— Дамир, — перебил он. — Меня зовут Дамир. Без вы.
— Дамир, — повторила я, поднимая глаза. Встретилась с ним взглядом и чуть не утонула. — Я Алиса.
— Знаю. — Он чуть заметно кивнул. — На двери табличка с фамилией. — Он кивнул на мою дверь, где действительно висела аккуратная латунная табличка, заказанная мной у знакомого гравера. — Алиса Соболева. Красиво. И фамилия красивая, и имя.
Я моргнула. Он что, успел запомнить мою фамилию? Пока тушил пожар и выносил труп моей кофемашины? Или он ее раньше заметил? И зачем он вообще смотрел на мою дверь?
— Ты новый сосед? — спросила я, хотя ответ был очевиден. Я никогда не видела его раньше, а в нашем подъезде все друг друга знали хотя бы в лицо. Подъезд старый, маленький, всего по четыре квартиры на этаже.
— Вчера въехал, — подтвердил он. — В двадцать пятую.
Двадцать пятая квартира. Через стенку от моей. Мы будем соседями. Буквально через стенку. Я буду спать за стеной от него. Принимать душ. Ходить по квартире в халате. Думать о нем.
Эта мысль почему-то отозвалась во мне горячей, почти болезненной волной где-то внизу живота. Я почувствовала, как жар приливает к щекам с новой силой.
— Еще раз спасибо, — сказала я, чувствуя, что надо что-то делать, куда-то идти, а не стоять здесь, пялиться на него и таять под этим тяжелым, жарким взглядом. — Я пойду, наверное. Приберусь. Дым везде, наверное, гарью воняет...
— Давай помогу, — предложил он просто. Без нажима, без заигрывания, просто как факт. Как будто это было само собой разумеющееся. — У тебя там окна наверняка открыты, но проветрить надо. Да и розетку проверить, не оплавилась ли, не нагрелось ли что. А то мало ли.
Я должна была отказаться. Должна была сказать «спасибо, большое спасибо, я сама, ты и так уже герой», закрыться в квартире, упасть лицом в подушку и переживать этот позор до конца жизни. Должна была, но не сказала.
— Если тебе не сложно... — выдохнула я, ненавидя себя за эту слабость и обожая себя за нее одновременно.
— Не сложно.
Он подхватил с пола мертвую Джульетту — легко, играючи, как пушинку — и шагнул в мою квартиру. Я пошла за ним, чувствуя, как его запах — свежий, дорогой парфюм с нотами дерева, бергамота и чего-то пряного, мужского, пьянящего — врывается в мое обоняние, смешиваясь с запахом гари и горелого пластика.
Господи, что со мной происходит? У меня только что чуть квартира не сгорела, я стою в халате нараспашку перед незнакомым мужиком, а мои гормоны устроили дискотеку с мыльными пузырями, фейерверками и шампанским? Совсем с ума сошла? Мне тридцать два года, я серьезный дизайнер, у меня были отношения, были мужчины, я не школьница, чтобы терять голову от первого попавшегося красавчика с широкими плечами.
Но когда я смотрела на его широкую спину, на то, как обтягивающая белая футболка подчеркивает каждое движение мышц под кожей, на то, как перекатываются лопатки, когда он несет мою мертвую кофемашину, на его уверенную походку хозяина жизни, я понимала — не сошла. Просто встретила того, от кого любая сойдет. От кого нормально, правильно, естественно сходить с ума.
Дамир поставил Джульетту на пол у входа, в прихожей, прошел на кухню, огляделся. Я стояла в дверях, вжавшись в косяк, кутаясь в халат, и чувствовала себя полной дурой. На кухне было светло, солнечно, открытое окно тянуло сквозняком, запах гари уже почти выветрился, смешиваясь с утренней свежестью.
— Красиво у тебя, — сказал он неожиданно. Голос прозвучал в тишине негромко, но отчетливо. Он оглядывал кухню — мой любимый фартук из мраморной мозаики, подвесные светильники из матового стекла, живые растения на подоконнике в керамических горшках ручной работы. — Сама делала?
— Я дизайнер, — ответила я хрипло. Голос все еще не слушался после дыма и волнения. — Интерьеров.
— Видно. — Он обернулся и посмотрел на меня. Взгляд снова задержался дольше необходимого. — Вкус есть. Чувствуется рука профессионала. Каждая деталь на своем месте.
У меня снова пересохло во рту. Комплимент от такого мужчины... Это было приятно. Очень приятно.
— Я кофе хотела сварить, — ляпнула я первое, что пришло в голову, чтобы заполнить тишину, которая вдруг стала слишком напряженной. — Утром. Проснулась, такое настроение, решила сделать себе идеальный кофе, а она...
— А она решила, что пора знакомиться с соседями, — закончил он с усмешкой. — Экстремально, зато эффективно. Я бы сам не решился к тебе подойти. А тут такой повод.
Я не сдержала улыбку. Напряжение чуть отпустило.
— Обычно я знакомлюсь менее дымно. И более одетой.
— Жаль, — он приподнял бровь, и в глазах сверкнули веселые чертики. — Дымно тебе идет. Очень даже идет.
Это было сказано таким тоном, таким взглядом, что я почувствовала, как жар приливает к щекам с новой силой. Он флиртовал. Он откровенно, в открытую, нагло и беспардонно флиртовал со мной, пока я стояла в халате на голое тело в собственной прокуренной кухне, с мокрыми волосами и пылающим лицом.
И мне это нравилось. Боже, как мне это нравилось. До мурашек по коже, до слабости в коленях, до горячей пульсации между ног.
Дамир подошел к розетке, той самой, где минуту назад полыхала моя Джульетта. Он наклонился, осмотрел ее внимательно, профессионально, пошевелил пальцами, проверяя, не оплавлена ли, не нагрелась ли стена вокруг. Я смотрела на то, как обтягивают его джинсы ягодицы, и понимала, что еще немного — и я просто упаду в обморок от переизбытка эмоций.
— Нормально, — резюмировал он, выпрямляясь. — Повезло. Если бы автомат не вырубил вовремя, могло хуже быть. Проводка бы загорелась, стена... Хорошо, что ты не растерялась и водой не залила.
— Ты вырубил, — напомнила я. — Ты пришел и вырубил автомат. Ты спас мою квартиру.
— Я просто вилку выдернул и рубильник щелкнул, — он пожал плечами, будто это было делом пяти секунд. — Не геройство. Любой бы так сделал.
— Не любой, — тихо сказала я. — Любой побоялся бы в дым лезть. Любой вызвал бы МЧС и ждал. А ты пошел. Для меня это геройство.
Он замер на секунду, потом обернулся. Мы стояли слишком близко. На кухне было тесно, окно открыто, сквозняк трепал мои влажные волосы и его темные пряди. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я видела что-то такое, от чего у меня подгибались колени и перехватывало дыхание.
Не просто интерес. Не просто флирт. Голод. Чистый, неприкрытый, мужской голод. Желание. Он смотрел на меня, как волк на лань, и это было одновременно пугающе и безумно возбуждающе.
— Слушай, Алиса, — его голос стал ниже, хриплее, почти интимным. — Я, конечно, могу еще постоять тут, посмотреть, как ты краснеешь. Это очень приятное зрелище, честно скажу. Я мог бы стоять тут и смотреть на тебя вечность. Но дым воняет, гарью несет, и тебе, наверное, надо в душ и одеться по-человечески. А то простудишься еще.
— Да, — выдохнула я, чувствуя, что он прав, но совершенно не в силах пошевелиться. Ноги стали ватными, голова кружилась. — Надо. Точно. Надо.
— Иди, — он мягко, почти невесомо коснулся моего плеча, подталкивая к выходу с кухни. От этого прикосновения по коже побежали мурашки, а внизу живота все сжалось в тугой узел. — Я закрою окна и уйду. А ты... приходи в себя. Дыши. Расслабься. Все уже позади.
Я кивнула, позволив себя развернуть. Сделала шаг, другой. У двери в ванную обернулась. Он стоял на кухне, спиной ко мне, поправлял штору, которую сдуло сквозняком. Широкая спина, сильные руки, длинные ноги. Мужчина. Настоящий, живой, горячий, опасный мужчина. Мужчина, от которого пахло деревом и цитрусом и который только что вошел в мою жизнь, как торнадо входит в мирный городок.
— Дамир, — позвала я.
Он обернулся. Медленно, плавно. В полумраке коридора его глаза блеснули, как у кота.
— Спасибо тебе. За все. Правда.
Он улыбнулся. Впервые по-настоящему — не усмешка, не ленивая кривая ухмылка, а улыбка, открытая, теплая, почти нежная. И от этой улыбки у меня сердце пропустило удар.
— Обращайся, Алиса. — Он чуть наклонил голову. — Я теперь рядом. За стеной.
Я закрылась в ванной, прислонилась лбом к прохладному кафелю и выдохнула. Длинно, шумно, с дрожью. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, в ушах. Руки дрожали так, что я не смогла бы сейчас удержать даже чашку с тем самым идеальным кофе. Между ног пульсировало тепло, настойчивое и требовательное.
Я подняла глаза на свое отражение в огромном зеркале над раковиной. Оттуда на меня смотрела растрепанная, взлохмаченная девица с огромными глазищами, расширенными зрачками, влажными волосами, которые разметались по плечам дикими змеями, и пылающими щеками. Губы припухли, словно я их только что целовала. Девица, которую только что спас красавчик-сосед, и которая теперь мечтала только об одном — чтобы он снова ее спас. Чтобы он спас ее от одиночества. От скуки. От самой себя.
Я включила холодную воду и сунула голову под струю, прямо в халате, не снимая. Ледяная вода обожгла кожу, стекла по шее за шиворот, но не помогло. Перед глазами все равно стоял он. Его глаза. Его улыбка. Его голос. Его руки на моих плечах. Его запах.
Вот черт. Кажется, утро, которое обещало быть идеальным, только что получило статус судьбоносного. И виновата в этом была не кофемашина. Виноват был сосед. Сосед, который теперь живет за стеной.
Сосед, который только что вошел в мою жизнь без стука. И, кажется, не собирался уходить.
Я выключила воду, прислушалась. В квартире было тихо. Он ушел. Закрыл окна и ушел, как обещал.
Я выдохнула. И тут же поймала себя на мысли, что жду завтрашнего дня. Жду с нетерпением, с волнением, с трепетом. Вдруг у меня снова что-нибудь сломается? Вдруг ему снова понадобится меня спасать?
Улыбнувшись своему отражению в запотевшем зеркале, я решила, что это не такая уж плохая идея.
Пусть ломается. Пусть хоть все горит синим пламенем. Потому что если за это можно получить еще один такой взгляд, еще одно такое прикосновение, еще одну такую улыбку — я готова поджечь свою квартиру собственноручно.
В конце концов, искра уже проскочила.
Осталось только раздуть пламя.
Глава 2. Инструменты и напряжение
Я стояла под душем, наверное, целую вечность. Минут двадцать, а может, и все сорок — я потеряла счет времени. Горячая вода хлестала по лицу, по плечам, по груди, обжигала кожу, но не могла прогреть меня изнутри. Там, внутри, под ребрами, поселился ледяной ком ужаса пополам с таким же ледяным восторгом.
Я терла кожу мочалкой до красноты, втирала гель с запахом ванили и миндаля, пытаясь перебить въедливый запах гари, которым пропитались волосы, халат, шторы и, кажется, сама моя суть. Но гарь — это ерунда. Гораздо глубже, в подкорку, въелся ОН. Образ Дамира.
Я закрывала глаза, и вода превращалась в его руки. Вот они смыкаются у меня на плечах, разворачивают к себе. Вот его взгляд скользит по мокрому после душа халату, прилипшему к телу. Вот его усмешка — кривая, понимающая, мужская.
Безнадежно. Я пропала. Совершенно, тотально, бесповоротно пропала.
Выкрутив вентиль до упора, я долго стояла в тишине, слушая, как капли срываются с моего тела на кафельный пол. Перед глазами плыло. Я провела ладонью по запотевшему зеркалу, оставляя мокрую дорожку, и уставилась на свое отражение.
Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Растрепанные, мокрые волосы темными змеями облепили шею и плечи. Глаза — огромные, темные, с расширенными зрачками, с припухшими от пережитого стресса веками. Губы припухли и покраснели — кажется, я искусала их, пока думала о нем. Я выглядела... Выглядела я, честно говоря, как после бурной, бессонной ночи любви. Растрепанная, разморенная, с поволокой в глазах. Только ночи не было. Был он. Всего несколько минут на лестничной клетке, а эффект — как от многочасового марафона в постели.
Я завязала волосы в небрежный, влажный пучок на затылке. Несколько мокрых прядей выбились и тут же прилипли к вискам и шее. Затем я открыла шкафчик и достала чистое белье. Кружевное, черное, то самое, которое покупала в Париже в маленьком бутике и ни разу не надевала — берегла для особого случая. Видимо, случай настал. Я надела его, чувствуя, как прохладное кружево касается разгоряченной после душа кожи. Зачем? Потому что почему бы и нет? Потому что внутри меня поселился бесенок, который требовал дерзости.
Сверху я накинула тот самый злосчастный халат. Другого не было, а идти в спальню за одеждой, зная, что он сидит на моей кухне, я не решилась. Вдруг подумает, что я наряжаюсь? Прихорашиваюсь специально для него?
Хотя, если быть честной с собой до конца — именно для него я и прихорашивалась. И белье надела для него. И губы прикусывала, чтобы они стали ярче, для него. Только признаться в этом даже мысленно было страшно.
Я вышла из ванной и замерла, прислушиваясь. Тишина. Ни звука. Сердце дернулось и рухнуло куда-то вниз, в пятки. Неужели ушел? Не попрощался? Не дождался, пока я выйду? Но в следующую секунду я услышала шаги. Тяжелые, уверенные, мужские. На кухне. Он остался.
Я выдохнула. Глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Поправила халат — завязала пояс на тугой узел, запахнула полы так плотно, что они затрещали по швам, прикрыла ключицы, которые предательски выглядывали из выреза. Теперь я похожа на монашку. Ну, почти. Мокрые пряди и босые ноги выдавали меня с головой.
Я шагнула на кухню.
Он стоял у столешницы, широкоплечий, высокий, и сосредоточенно рассматривал розетку, которую только что вскрыл. Рядом на столе аккуратным рядком лежали инструменты — отвертки с разными наконечниками, тестер с горящим огоньком, какие-то плоскогубцы. Откуда он все это взял? Неужели сбегал к себе в квартиру, пока я мылась? Представляю эту картину: он спокойно заходит к себе, берет ящик, возвращается и продолжает работать, пока я там стою под душем и схожу с ума.
— Как успехи? — спросила я и чуть не зажмурилась от собственного голоса. Вместо уверенного контральто, на которое я рассчитывала, получился какой-то хриплый, сдавленный шепот с дурацкими девичьими нотками.
Дамир обернулся.
И снова этот взгляд. Медленный, обволакивающий, оценивающий. Он не просто смотрел — он сканировал. Прошелся от моих влажных волос, собранных в пучок, по шее, задержался на ключицах, которые халат все-таки не прикрывал. Спустился ниже, к груди, к талии, к бедрам, к босым ступням, которые я нервно поджимала, вжимая пальцы в прохладный пол.
Я поджала пальцы еще сильнее. И тут же, с ужасом, осознала: ногти на ногах не накрашены! Боже, Алиса, ты серьезно? Мужчина, от которого у тебя подкашиваются колени, смотрит на тебя, а ты переживаешь из-за лака на ногтях?
Он, кажется, заметил мое смущение. Уголки его губ дрогнули.
— Почти закончил, — ответил он. Голос — низкий, спокойный, с хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежал разряд тока. — Проводка целая, к счастью. Но розетку я заменил. Старая была, советская, латунь уже окислилась. С такой дружба до пожара — один шаг.
— Ты еще и розетки меняешь? — вырвалось у меня искреннее удивление. — Прямо мастер на все руки. Сантехнику тоже чинишь? Краны паяешь?
— Я владелец сети автосервисов, — усмехнулся он, отворачиваясь обратно к стене и ловко закручивая какие-то винты. — Там с техникой общаешься каждый день, по нескольку часов. Машины, проводка, электрика, даже диагностика двигателя — всё одно и то же, только масштаб другой. Руки помнят.
Автосервисы. Сеть. Владелец. Боже мой, он еще и успешный. Это уже просто издевательство. Мужчина, который умеет все своими руками, который красив, как греческий бог, и при этом богат? Так не бывает. Это какой-то розыгрыш, скрытая камера.
Я смотрела на его руки. Он крутил отвертку, и я не могла оторваться. Пальцы — длинные, сильные, с аккуратными ногтями и легкими темными следами то ли машинного масла, то ли просто времени, проведенного за работой. На запястье блестели часы — дорогие, стильные, строгие, не вычурные, а именно такие, какие носят уверенные в себе мужчины. На предплечье, чуть выше края закатанного рукава темно-синей рубашки, виднелся край татуировки. Я не видела, что именно — какой-то сложный узор, может быть, часть крыла или абстракция. Но это добавляло ему еще больше опасного, диковатого шарма.
Он двигался абсолютно уверенно. Ни одного лишнего движения, ни одной заминки. Каждый жест был точным, выверенным, экономным. Такими руками можно не только розетки чинить и машины ремонтировать. Такими руками можно касаться женщины. Такими руками можно...
Я тряхнула головой, прогоняя картинки одна другой неприличнее.
— Слушай, — ляпнула я первое, что пришло в голову, лишь бы нарушить тишину, которая звенела между нами. — Ты кофе будешь? Я, конечно, без своей убитой итальянской дуры, но у меня есть турка и отличные зерна. Я умею варить нормальный кофе. По-восточному, с пенкой. Без дыма, обещаю.
Он обернулся. Приподнял одну бровь. Усмешка стала шире.
— Кофе? После того, что здесь случилось? Не боишься снова пожар устроить? Я, конечно, мастер на все руки, но два пожара за утро — это даже для меня перебор.
— Я буду очень осторожна, — улыбнулась я, чувствуя, как от его поддразнивания уходит напряжение. — И потом, ты же здесь. Рядом. Если что — сразу потушишь.
Он посмотрел на меня долгим, очень долгим взглядом. Так долгим, что я мгновенно пожалела о своих словах. Потому что в его глазах, в их темной глубине, я ясно, как в учебнике, прочитала ответ: «Я могу потушить не только пожар на кухне, детка. И тушить я буду совсем другим способом».
— Давай, — кивнул он наконец, и его голос сел еще на пол-октавы. — Кофе — это хорошо.
Я отвернулась к плите, спиной чувствуя его взгляд. Буквально кожей, каждым сантиметром спины, лопатками, поясницей. Я горела под этим взглядом. Мне казалось, что халат сейчас просто вспыхнет, как сухая трава. Достала турку, банку с зернами, ручную кофемолку. Руки предательски дрожали, и я молилась всем богам, чтобы он этого не заметил.
— Ты всегда так завтракаешь? — спросил он из-за спины. Голос звучал лениво, но я чувствовала в нем скрытую усмешку. — С экстримом, пожарами и полуголыми соседками?
— Только по вторникам, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно. Получилось довольно хрипло. — В остальные дни я просто пью кофе в одиночестве. Без спецэффектов.
— А сегодня вторник, — протянул он. — Повезло же мне.
Я обернулась. Он стоял ко мне вполоборота, убирая инструменты в кожаный ящик. Барсетка — стильная, дорогая, из мягкой телячьей кожи. Мужчина, который умеет всё. Чинить розетки, управлять бизнесом, одеваться со вкусом и смотреть так, что плавится не только воск, но и сталь.
— Это тебе повезло, — сказала я, и сама не ожидала от себя такой дерзости. — Бесплатное шоу с утра пораньше. Да еще и кофе в нагрузку.
Он замер. Медленно, очень медленно обернулся. В его глазах вспыхнул огонь — темный, опасный, завораживающий.
— Шоу было отличное, — сказал он тихо, почти шепотом, но каждое слово врезалось мне прямо в мозг. — Особенно главная героиня.
Я поняла, что краснею. Краска стыда и возбуждения залила щеки, шею, уши, грудь. Щеки горели так, будто я не кофе варю, а сижу в парилке. Отвернулась, делая вид, что безумно занята помолом кофе. Зерна хрустели под жерновами, но этот звук не мог заглушить бешеный стук моего сердца.
— Ты всегда такой... прямой? — спросила я, обращаясь к турке, потому что смотреть на него сейчас было смерти подобно.
— А ты всегда такая... — он сделал паузу, и я кожей чувствовала, как он подбирает слово. Я замерла в ожидании приговора. — ...восхитительно неловкая?
Я фыркнула. Обернулась, забыв про кофе.
— Я не неловкая! Я... я просто... Утро тяжелое!
— А, ну да, — он кивнул с самым серьезным видом, но в глазах плясали бесенята. — Кофемашина взорвалась, дым, гарь, сосед ворвался в квартиру в трусах и майке. Сущий кошмар для любой леди.
— Ты не ворвался, — поправила я, чувствуя, как на губы просится улыбка. — Ты спас. Есть разница.
— Значит, я спаситель, — он улыбнулся. Широко, открыто, и от этой улыбки у меня реально подкосились колени. Пришлось опереться рукой о столешницу. — Мне нравится. Спаситель Алисы. Звучит гордо.
Турка на плите зашипела, кофе пошел высокой шапкой, норовя сбежать. Я метнулась к плите, сняла турку с огня, разлила густую, ароматную темную жидкость по двум чашкам. Одну протянула ему.
Наши пальцы снова соприкоснулись.
Искра. Самая настоящая, физическая, видимая искра проскочила между нами. Я вздрогнула так сильно, что чашка дрогнула в руке, и несколько капель горячего кофе пролились мне на халат. Прямо на грудь.
— Ай! — вскрикнула я скорее от неожиданности, чем от боли — кофе был уже не кипяток, но все еще очень горячий.
Я уставилась на расплывающееся мокрое пятно на нежно-голубом шелке. Прямо над левой грудью. Ткань мгновенно намокла, прилипла к телу, и, о ужас, проступил сосок. Который, предатель, тут же сжался и затвердел от контраста горячего кофе и прохладного воздуха кухни.
Я подняла глаза.
Дамир смотрел.
Он даже не делал вид, что смотрит куда-то в сторону. Он смотрел прямо. На мое мокрое пятно. На то, как шелк обрисовал мою грудь. На сосок, который теперь было невозможно не заметить. Смотрел с таким откровенным, неприкрытым, жадным мужским интересом, что мне стало жарко. Нет, не жарко — горячо. Плавильно. Адски.
Его взгляд жег меня сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь все мыслимые преграды. Он не просто смотрел — он пожирал глазами это место. И в его глазах было такое голодное, такое дикое, такое первобытное, что у меня перехватило дыхание и свело низ живота.
— Осторожнее, — сказал он. Голос сел окончательно, превратился в низкий, вибрирующий, почти рычащий баритон. — Обожжешься.
— Я... сейчас... — выдохнула я, судорожно хватая ртом воздух. — Сейчас уберу.
Я схватила со стола салфетку и принялась лихорадочно промокать халат. Глупая, безнадежная затея. Шелк намок, и мои суетливые движения только привлекали еще больше внимания к тому месту, которое и так уже привлекло катастрофически много внимания. Я терла салфеткой по груди, и ткань халата терлась по соску, и это было... это было невыносимо.
Дамир смотрел, как мои руки касаются меня сквозь мокрый шелк. Смотрел, как движется салфетка, обводя контуры. Смотрел так, будто видел меня насквозь. Будто точно знал, что под этим тонким халатом на мне сейчас кружевное белье, которое я надела специально для него.
— Алиса, — позвал он. Голос резанул тишину, как нож.
Я замерла. Рука с салфеткой застыла на груди. Я подняла на него глаза.
— Дай сюда.
Он не спрашивал. Он утверждал. И я, как завороженная, отдала ему салфетку.