Завеса

Они ушли, волоча тела по мокрой траве к трясине. В хижине воцарилась липкая, неестественная тишина.

Адель подняла глаза на закрытую дверь. Можно ли доверять этим двоим — нервному Каю и странному старику с пророчествами на губах? Пожалуй, да. Они не вонзили ей нож в горло, не сдали патрулю, а наоборот, рискнули всем, чтобы спрятать следы её ярости. Пока они добры к ней, у неё остаётся призрачный шанс отыскать саму себя в этом хаосе.

Ведьма? Неужели единственное слово, которое теперь определяет её суть? И это всё, что она знает о себе?

В голове не было ни единого образа, ни одного обрывка, за который можно было бы ухватиться. Только гулкая, ледяная пустота — такая же мёртвая, как тишина в хижине после ухода мужчин. Ни лиц, ни имён, ни тёплого чувства дома.

Ноги стали ватными. Адель бессильно опустилась на пыльный дощатый пол, обхватила плечи руками и попыталась унять внутреннюю дрожь и переварить то, что только что сорвалось с её собственных пальцев.

— Ну и что нам теперь делать? — Кай ввалился в комнату первым. Вид у него был вымотанный: лицо осунулось, по вискам катились крупные капли пота, оставляя грязные дорожки на бледной коже.

— Для начала перестань истерить, запри дверь на все засовы и налей нам чего-нибудь крепкого, — Харон вошёл следом, и голос его прозвучал на удивление твёрдо, перекрывая свист ветра снаружи.

Бурча под нос невнятные проклятия, Кай принялся выполнять поручения. Движения у него были рваные, дёрганые; он старательно отводил взгляд от Адель, словно надеялся, что если не смотреть, она растворится в воздухе и исчезнет как дурной сон. Девушка оставалась на месте, хотя в глубине души желала того же.

Харон с тяжёлым вздохом опустился в своё глубокое кресло и кивком указал Адель на стул, сиротливо валявшийся посреди разгрома.

Она поднялась. Колени ещё подгибались, но Адель заставила себя сохранить ледяное, почти неестественное спокойствие: поставила стул на ножки, села, выпрямив спину. Под звон посуды в руках Кая между ними тремя росло то, о чём нельзя было говорить вслух, — общий секрет, который либо спасёт их всех, либо станет верёвкой на шею каждому.

— Итак, дитя, теперь ты знаешь: ты — ведьма. Но без воспоминаний и умений твоя сила — неуправляемое пламя, опасный инструмент, который прежде всего обожжёт тебя саму. Завтра на рассвете мы отправимся к одной моей старой знакомой. Она живёт в трёх днях пути отсюда, в глубине туманных пустошей, и поможет тебе обуздать этот хаос, — Харон принял из рук Кая гранёный стакан, и костлявые пальцы его заметно дрожали.

— Постой... что значит «мы»? — Кай замер, протягивая такой же стакан Адель. Голос сорвался на высокой, нервной ноте. — Может, просто нарисуем ей карту? Объясним, как добраться, дадим сухпаёк и, ну, пожелаем удачи?

— Нет, — отрезал старик, и в его незрячих глазах на мгновение сверкнула сталь. — Одна она не дойдёт. Её вычислят. Мы обязаны её проводить. Это наш долг.

Кай застыл, глядя на деда так, будто у того выросла вторая голова. Потом залпом выпил свой стакан, даже не поморщившись от обжигающей горечи дешёвого синтетического спирта, и потянулся за добавкой, отчаянно нуждаясь в новой порции забвения.

Адель хватило резкого, бьющего в нос запаха сивухи, чтобы понять: это варево прожжёт дыру в стене дома, а не то что в желудке.

— Кай прав. Вы не обязаны подставлять головы под топор ради незнакомки, — тихо, но твёрдо сказала она.

— Что бы там ни бормотал мой внук, я кожей чую: сон был вещим, — старик подался вперёд, и тени от масляной лампы превратили его лицо в суровую маску древнего божества. — Ты не просто так рухнула у нашего порога в разгар бури, дитя. Завеса сама вытолкнула тебя к нам — жемчужину из пасти хищника.

— Ну вот, начались сказки о великом спасении и мессиях, — горько усмехнулся Кай, вливая в себя вторую порцию. Стекло звякнуло о зубы. — Дед, мы живём в дыре, где из достижений только то, что нас ещё не сожгли. А ты пророчишь этой девчонке роль спасительницы мира?

Кай отставил пустую тару и с вызовом посмотрел на Адель. В его глазах мешались жалость и глухая злоба на судьбу, которая так жестоко подставила их под удар.

Планета Стазис-Прайм. Цитадель.

Кабинет Аларика Морна больше напоминал склеп, вырубленный в монолите холодного обсидиана. Здесь не было места личным вещам, памятным безделушкам, мягкому свету. Высокие стены из полированного чёрного камня поглощали любые звуки, оставляя лишь едва слышный гипнотический гул систем фильтрации воздуха. Единственным окном в мир служила узкая панорамная щель, за которой расстилался безжизненный стальной пейзаж столицы, вечно затянутый серой пеленой смога и патрулируемый золотыми дронами.

Аларик стоял у терминала неподвижно, словно изваяние. Сегментированная броня, ещё хранившая ледяное дыхание портального перехода после зачистки сектора, тускло отсвечивала матовым металлом в полумраке. Он медленно поднёс руки к голове, и с коротким резким шипением гидравлические замки шлема разомкнулись.

Он снял маску.

Лицо его было пугающе молодым для командора такого ранга, но в чертах сквозила мертвенная застылость. Кожа, бледная от десятилетий без постоянных солнечных лучей, казалась прозрачной и обнажала тонкую сетку голубоватых вен на висках. На этом фоне особенно резко выделялись глаза — глубокого тёмно-карего цвета, почти сливающегося с чернотой зрачков.

— Командор. — В дверном проёме возник адъютант. Голос его дрожал, выдавая тщательно скрываемое волнение. — Пришло срочное послание. В секторе Зета-9, на планете Гиенна, совершена масштабная террористическая атака. Весь гарнизон уничтожен. Среди погибших инквизитор высшего ранга.

— Террористы пойманы? — Голос Морна лязгнул, как затвор карабина.

— Нет, сэр. Уцелевшие датчики зафиксировали сигнатуру, которую невозможно классифицировать. Аналитики предполагают, что атаку возглавлял Призрак.

От этой фразы Аларика едва заметно передёрнуло. Одно упоминание имени вызывало приступ ледяной, концентрированной ненависти. Призрак был ожившим кошмаром Инквизиции: колдун невиданной силы, чей лик никто не видел, вожак повстанцев, способный, по слухам, проходить сквозь стены и обращать сталь в пыль одним касанием. О нём говорили шёпотом на нижних уровнях.

А тот факт, что еретики не просто плодились в тени, а начали открытую охоту на высших офицеров, выводил Морна на пик ярости.

— Призрак... — Аларик сжал кулаки так, что сегменты брони скрипнули. — Значит, крысы вышли из нор и возомнили себя хищниками.

— Сэр, Совет настаивает, чтобы именно вы взяли это дело под личный контроль, — голос адъютанта стал сухим.

— Да будет угодно Совету, — в этих словах не было смирения, только холодная готовность палача приступить к работе.

Планета Гиенна.

Синий разряд портала с грохотом разорвал плотный, насыщенный серой воздух. Аларик Морн шагнул на поверхность планеты, и подошвы мгновенно впечатались в слой жирного вулканического пепла. Геенна встретила его удушающим смрадом серы и калёного железа.

Он шёл размеренно, тяжело, пока не остановился у эпицентра бойни. От яростного сражения, кипевшего здесь, не осталось ничего, кроме оплавленного кратера — открытой раны в теле планеты. Глубокий карьер был до краёв заполнен невесомым сизым пеплом, который всё ещё курился едва заметным ядовитым дымом.

Опознать кого-либо теперь не представлялось возможным. Смерть уравняла всех: фанатичные террористы, инквизиторы и простые бойцы гарнизона смешались в одну серую массу. Ветер лениво перебирал прах, поднимая его в багровое небо. За оцеплением, в тени дымящих труб, стояли тысячи рабочих. Из-под грязных касок Аларик видел во взглядах не покорность, а затаённый, ядовитый восторг. Призрак показал им то, во что они боялись верить: великие воины Инквизиции — горстка праха, которую может развеять правильный ветер.

Морн медленно спустился в самый центр кратера. Подошвы тяжёлых сапог с глухим кощунственным звуком сминали серый налёт, и он замер, озираясь в поисках главного — Вермитракса.

Это был не просто клинок, выкованный из обсидиана и воли. Это был сосуд, в котором билась яростная, неукротимая душа самого Дракона. Во всей необъятной Инквизиции, державшей в страхе четыре планеты, существовало лишь два подобных артефакта, способных подчиняться человеческой руке: Аэрон, чей клинок пульсировал нестабильной энергией на поясе самого Аларика, и Вермитракс, принадлежавший ныне покойному инквизитору высшего ранга. Остальные пять затерялись в веках — древние хроники шептали, что великие драконы спят в ледяном вакууме космоса или в недрах мёртвых планет, ожидая прихода истинных носителей.

Позади командора безмолвными изваяниями застыл отряд. Эти люди походили на покорных псов войны, чей единственный смысл существования заключался в ожидании короткого резкого приказа. Их визоры холодно мерцали в такт всполохам неба.

— Опросить здесь каждого, — проговорил Аларик, не оборачиваясь.

Инквизиторы пришли в движение: с лязгом затворов и шипением сервоприводов они рассыпались по сектору «Зета-9», растекаясь по грязному снегу чёрными пятнами нефти.

Морн был почти уверен, что никто из черни не посмел бы прикоснуться к клинку. Эти жалкие создания не рискнули бы даже приблизиться к пылающему эпицентру бойни так скоро. Возможно, позже, через день или два, они слетелись бы на пепелище в поисках наживы, но сейчас их гнала прочь сама тень Инквизиции. И всё же в глубине ожесточённой души он всё ещё лелеял слабую надежду, что меч просто затерялся в лабиринтах этих грязных закоулков. Если же еретики стащили его, если осмелились осквернить святыню нечистыми руками, Аларик не просто оборвёт их никчёмные жизни. Он будет отсекать им пальцы один за другим, медленно и методично, пока каждый не захлебнётся в собственной крови.

— Аэрон... — Аларик с сухим шелестом извлёк меч из ножен.

Само имя пробудило спящего дракона внутри стали. Клинок мгновенно охватило яростное красное пламя, жадно лизавшее воздух. Слов не требовалось, чтобы направить волю оружия: лёгким, почти небрежным движением Аларик подбросил тяжёлый меч вверх. Тот замер в воздухе, будто потеряв вес, и начал бешено вращаться, как обезумевшая стрелка компаса.

Если бы Вермитракс находился поблизости, Аэрон неизбежно почувствовал бы зов «старшего брата» и указал путь сквозь любые преграды. Но старший молчал. Через минуту бесплодного вращения клинок плавно опустился обратно в руку носителя, окутанный разочарованным шипением гаснущего пламени.

— Чёрт, — прохрипел Аларик.

Его здесь нет. Эти выродки не просто украли сталь — они похитили память, единственное осязаемое эхо, оставшееся от павшего инквизитора. Того, кого Аларик считал единственным равным себе во всех четырёх мирах. Того, кто одним своим присутствием заставлял заледеневшую душу командора сжиматься до невыносимого острого скрипа.

Смерть этого человека обожгла Аларика как личное оскорбление — дерзкий кровавый плевок в лицо Инквизиции. Ярость сгустилась, становясь почти осязаемой: воздух вокруг задрожал и зазвенел от колоссального напряжения, а по лезвию Аэрона, сжатого в дрожащем кулаке, хищно заплясали искры.

Допросы в секторе «Зета-9» не принесли ничего, кроме новой порции бесполезных криков. «Вестники Пепла» вывернули наизнанку память каждого второго рабочего, чьи нейроны ещё не деградировали окончательно от угольной пыли, и результат был нулевым. Призрак стёр за собой не только жизни инквизиторов, но и само восприятие реальности у свидетелей: для них бой остался вспышкой белого света и хлопком пустоты.

Когда удушливая маслянистая тьма окончательно поглотила это проклятое место, Аларик шагнул в ослепительный разлом портала. Он уходил, оставляя за собой приказ: планету перевернуть вверх дном.

Геенна была невелика — самый крошечный мир Квадранта, — но характер её был беспощаден. Одна половина представляла собой первобытный ад, непригодный для жизни, другая была изрезана шрамами карьеров и скована цепями заводов и шахт. Аларик знал: если мятежники не успели вырваться за пределы этого огненного шарика, «Гончие» рано или поздно вычислят их. А если сумели ускользнуть на одну из трёх других планет — затеряться в холоде Стазис-Прайма, в топях Аэтерны или в лабиринтах Окулуса, — это ничего не меняло. Аларик Морн готов был обойти каждый мир от края до края, выжечь каждую тень и перевернуть каждый камень, пока еретики не будут уничтожены, а Вермитракс не вернётся домой.

Планета Стазис-Прайм.

Аларик чеканил шаг по бесконечному коридору Цитадели. Каждый удар подкованных сталью сапог отзывался в стенах гулким, роковым эхом. Встречные офицеры и адепты, завидев его броню, покрытую налётом пепла Геенны, замирали и низко склоняли головы в знаке безмолвного почтения. Морн не удостаивал их даже взглядом — для него они были безликим фоном этой стерильной обители порядка.

Он вошёл в центральный зал, тонущий в холодной тени, и остановился у круглого стола из чёрного мрамора, поверхность которого мягко подсвечивалась голограммами звёздных карт. У противоположного края, словно древнее изваяние, замер Архивариус. Старик в тяжёлых одеждах, расшитых золотой проволокой, не поднимал головы, но его власть ощущалась физически — сталкивалась с жаром, исходившим от Аларика.

— Ты принёс запах смерти на чистые полы, командор, — проскрежетал он, и голос был сухим, как шелест песка в песочных часах. — И пришёл с пустыми руками.

— Меч похищен мятежниками. — Аларик убрал руки за спину.

— Без истинного носителя от этого оружия одни проблемы. — Архивариус медленно поднял голову. Из-под низко надвинутого капюшона на командора уставились глаза, лишённые белков, — два глубоких колодца, наполненных застойной тьмой древних знаний. — Неужели они подумали, что смогут найти замену?

— Это невозможно, господин, — твёрдо произнёс Аларик. — Я не верю, что среди этих ничтожеств может родиться наследник семи драконов. Тем более так быстро: меч ещё не оплакал потерю.

— Согласен с твоим скепсисом, командор. Но права на гадания и надежды у нас нет, — Архивариус подался вперёд, и его аура, тяжёлая и холодная, заполнила пространство между ними. — Аларик, они становятся смелее. Мы больше не можем терпеть это копошение под ногами.

Старик указал костлявым пальцем прямо на грудь Морна, где под броней глухо билось сердце инквизитора.

— Направь всю накопленную ненависть Инквизитория на них. Сотри это пятно с лица Квадранта. Если Призрак считает, что может владеть силой Дракона, докажи ему: эта сила способна лишь испепелить его изнутри.

Глава 2

Планета Аэтерна.

Адель плелась позади мужчин, низко опустив голову и стараясь слиться с собственной тенью. По словам Харона, здешние жители любопытством не отличались: в этом захолустье каждый второй хранил тайну, от которой стоило держаться подальше. Но осторожность диктовала своё — быть тише воды, ниже травы.

Из хижины они вышли на рассвете, оставив на столе три пустых стакана и накрепко запертую дверь.

План старика был обманчиво прост и состоял из трёх пунктов: добраться до перевалочного узла, затеряться в кузове ближайшего вездехода и дотянуть до нужного места. На бумаге это выглядело прогулкой, но Кай, то и дело поправлявший лямки тяжёлого рюкзака, был свято уверен: по дороге их непременно прикончат.

Здешняя местность представляла собой вязкое месиво из хлюпающих болот, ядовитой зелени и густой липкой грязи. Нельзя сказать, что Аэтерна вызывала отвращение, но её обитатели, казалось, переняли худшие черты этого мира: болезненно-зеленоватые лица, тяжёлые застоявшиеся взгляды, погружённость в себя не меньше, чем у бездонных трясин вокруг.

Каждый шаг сопровождался чавканьем, с каким трясина нехотя отпускала подошвы сапог. Адель чувствовала, как влажный воздух пропитывает одежду, а вместе с ним внутрь пробирается мокрый страх.

Спустя несколько часов марша по хлюпающей жиже туман начал редеть, обнажая очертания перевалочного узла. Узел был транспортной артерией сектора: здесь сходились разбитые гравийные дороги, по которым ползли тяжеловесные грузовики с сырьём, и гудели старые магнитные рельсы. Воздух пропитался не только болотной гнилью, но и едким мазутом, гарью и кислым запахом дешёвого курева.

На центральной платформе, окутанной облаками пара, фыркал огромный вездеход — шестиколёсный монстр, покрытый слоями засохшей грязи и заплатами из бронелиста. Его двигатель выдавал низкий утробный рык, от которого вибрировали зубы.

— Вот он, наш билет в один конец, — Кай кивнул в сторону машины.

— Я договорюсь, — сутулая фигура Харона растворилась в мареве выхлопных газов, оставив молодых людей в тяжёлом, вязком молчании.

Кай не проронил ни слова с самого рассвета и ни разу не взглянул в сторону Адель. Он стоял рядом, пряча подбородок в воротник куртки, и его отрешённость была почти осязаемой.

— Пока мы не уехали… — Он резко прервал тишину, и голос прозвучал натянуто. — Скажи честно. Ты хоть что-нибудь вспомнила? Хоть обрывок?

Адель рада была бы дать ему ответ, который принесёт облегчение, но стена её прошлого оставалась немой и непроницаемой. Ни единого образа, ни единой зацепки. Пугало другое — собственное ледяное спокойствие. Да, её до дрожи пробирало то, что она ведьма. Да, в груди сворачивался страх при мысли о карателях Инквизиции. Но где-то на самой грани сознания, в тёмных глубинах подкорки, жила странная, непоколебимая уверенность: всё идёт именно так, как должно. Словно эта катастрофа, это забвение и эта магия были предназначены ей задолго до пробуждения в хижине. Будто другого пути не существовало и каждый шаг по грязи Аэтерны был частью грандиозного, пугающего замысла.

— Мне нечем тебя обрадовать, — виновато произнесла она.

— Ну конечно. — Кай горько усмехнулся и нервно почесал переносицу, подавляя желание развернуться и уйти в туман.

— Всё, по коням! Мы уезжаем! — вернувшийся Харон сиял торжествующей, почти детской улыбкой. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая карта, светилось непонятной радостью, словно этот побег в неизвестность был лучшим событием его долгой жизни.

Когда Адель и старик уже забрались в тесную железную кабину, Кай всё ещё медлил. Он замер, будто невидимая черта не давала ему сделать последний шаг. Парень поднял взгляд на Адель: в его глазах, тёмных от недосыпа и тревоги, читалась колючая неприязнь. Для него она была живым воплощением катастрофы, ворвавшейся в его дом. Но стоило ему перевести взгляд на Харона, как лёд подтаял: глаза Кая смягчились, наполнившись щемящей нежностью.

— Кай, живей! — крикнул Харон.

Парень тяжело вздохнул, будто сбрасывая с плеч остатки прошлой жизни, и одним движением запрыгнул внутрь. Дверь захлопнулась с окончательным лязгом, отрезав его от привычных болот.

Вездеход надсадно ревел, продираясь сквозь бесконечные хляби. Из-под колоссальных колёс во все стороны летели ошмётки чёрной тины и вырванные с корнем реликтовые папоротники. Внутри стоял оглушительный гул, перемешанный с удушливым запахом перегретого машинного масла и кислого табака водителя.

Адель прижалась лбом к заляпанному грязью стеклу. Пейзаж за окном напоминал затянувшуюся агонию самой природы: изломанные, лишённые листвы силуэты деревьев выглядывали из тумана, как обглоданные кости великанов. Их ветви, покрытые белёсыми нитями паразитического грибка, сплетались над дорогой в костлявый свод, сквозь который едва пробивался свет. Время здесь утратило линейность, превратившись в вязкую смолу, замедляющую каждое движение.

Девушку мутило от каждого рваного прыжка машины; железное нутро содрогалось так нещадно, что каша, съеденная наспех на рассвете, грозила вот-вот вырваться наружу. Пытаясь унять тошноту, Адель принялась лихорадочно рассматривать тесное пространство, цепляясь взглядом за любую деталь — лишь бы отвлечься от пляшущего перед глазами пола.

Взгляд замер на Кае. Он сидел напротив, вцепившись в лямки потрёпанного рюкзака, словно тот был единственным спасательным кругом. Адель поймала себя на мысли, что почти ничего о нём не знает. На вид ему было больше двадцати пяти: в углах рта залегли горькие складки человека, видевшего слишком многое. Каштановые волосы, влажные от пота и болотной сырости, спутанными прядями падали на лоб. А глаза — пронзительно-зелёные, цвета густой хвои.

Кай почувствовал её взгляд и на мгновение поднял голову. Глаза встретились, и Адель ощутила, как по лицу разливается предательский жар, а щёки наливаются румянцем.

Сердце пропустило удар, а потом забилось часто и неровно. Она резко отвернулась, едва не ударившись лбом о стекло, и принялась с преувеличенным интересом изучать мутные разводы грязи снаружи. Болотные пейзажи — вот что её занимало, и ничего больше. Кай вздохнул — устало, безразлично, — и от этого вздоха Адель сгорела от стыда ещё сильнее.

Первая остановка пришлась на пригородный рынок, примостившийся на краю зловонных хлябей: хаотичное нагромождение ржавых палубных надстроек и грузовых контейнеров, которые за десятилетия вросли в топкую почву и превратились в извилистые клаустрофобные лабиринты.

Адель с облегчением вырвалась из кабины. Она едва не рухнула на колени: онемевшие кости ныли, по затёкшим ногам пробегали тысячи колючих игл.

На покосившихся прилавках, защищённых от вечной измороси кусками засаленного брезента, теснились товары, собранные со всего Квадранта. Над головами гудели натянутые провода, питая редкие голографические вывески; те дрожали и рассыпались искрами в сыром воздухе. Адель заметила, как один из торговцев быстро спрятал под прилавок прибор с мигающей красной лампой — в конце ряда мелькнул дрон.

— Не стой столбом, — Кай спрыгнул следом, приземлившись с глухим стуком.

— Я могу здесь немного осмотреться? — тихо спросила Адель у Харона, который слез на землю последним, тяжело опираясь на посох.

— Конечно, иди. Авось тебя и украдут, — с ехидной улыбкой вставил Кай. Но, наткнувшись на внезапно потяжелевший, грозный взгляд старика, осёкся и нехотя буркнул: — Шучу я. Просто шучу.

— Делай это как можно меньше, Кай. — Харон коротким воспитательным движением огрел внука посохом по щиколотке и повернулся к Адель: — Конечно, дитя, но далеко не уходи от Кая. А мне нужно заглянуть в одно местечко для стариков.

С этими словами он направился к шатру с вывеской «Лекарства, выпивка, яды».

Адель благодарно кивнула и сделала первый шаг вглубь лабиринта торговых рядов. Металлический настил под ногами мелко дрожал от работающих где-то внизу генераторов.

Она ступала осторожно, боясь спугнуть колючее чувство, возникшее в груди, и жадно впитывала каждую деталь, словно пыталась собрать из осколков этого хаоса зеркало собственной души.

В огромных закопчённых котлах бурлило густое сомнительное варево, источавшее тяжёлый приторный дух — смесь навоза и перепрелых трав. Но даже этот смрад вызывал в ней странный отклик. Соседний прилавок был завален выпотрошенными навигационными блоками: из стальных утроб каскадами свисали разноцветные жилы проводов — липкие, перепутанные, как внутренности диковинных механических зверей. Адель замерла перед мерцающими индикаторами одного из блоков, и в груди вспыхнул дикий, почти детский восторг. Ей хотелось коснуться оголённых контактов: она знала — просто знала, — как соединить их, чтобы мёртвое железо ожило.

Напротив, на потемневших крюках и щербатых столах, покоились выпотрошенные туши болотных тварей, над которыми плотными гудящими облаками пировала жирная мошкара. Вперемешку лежали склизкие хребты, обрубки когтистых лап и чешуйчатые хвосты, источающие сладковатый запах разложения. В лотках, заполненных мутным льдом, теснились серые пульсирующие органы, предназначение которых знал разве что сам продавец. А Адель замерла, когда взгляд скользнул дальше: среди груды требухи и обрезков кожи лежали человеческие пальцы — тонкие, посиневшие от холода, с аккуратно подрезанными ногтями. Они были свалены вместе с потрохами ползунов, как случайный мусор, не стоящий внимания мясника.

— Куда так спешишь, милая? — Крючковатые пальцы старой торговки вцепились в предплечье Адель. Лицо, испещрённое глубокими морщинами, напоминало растрескавшуюся почву, а из-под грязного платка на девушку уставились серые глаза.