Завеса

— Жду полный отчёт через пять минут. Это тело можете выкинуть, оно больше не представляет ценности, — бросил Аларик, после чего удалился из пыточной секции.

Едва за ним сомкнулись массивные створки кабинета, Аларик ощутил, как на плечи невидимым прессом навалилась усталость. Он внезапно осознал: память упорно отказывается называть дату его последнего сна. Окружающие видели в нём робота, лишённого слабостей, и командор с пугающим усердием поддерживал этот миф. Но внутри него рос глухой гнев на собственную уязвимость. Вся его смертность казалась ему величайшим предательством. Существо, в чьих жилах текло наследие драконов, способное разрывать миры, было заложником собственного скелета. Его бесил этот разлад — бесконечная мощь инквизитора, запертая в клетке из податливой плоти. Он ненавидел свою кожу за то, что она могла кровоточить, и свои лёгкие за то, что им нужен был воздух. Он был живым оружием, которое начало ржаветь от самой жизни.

Аларик стянул шлем, бросив его на стол, точно отсечённую голову поверженного врага. Визор маски ещё тускло мерцал багровым, а сам он, наконец подставив осунувшееся лицо холодному свету ламп, тяжело плюхнулся в кресло. В тишине кабинета командор закрыл глаза, но вместо покоя его снова вернуло в тот карьер, где остался кусок и от него самого. Там ему открылась простая и страшная правда: они не боги. Они лишь проводники, чьи тела сгорают от слишком яркого света.

Внезапно экран терминала на столе ожил, вспоров полумрак кабинета резким голубым сиянием. В тишине раздался требовательный сигнал — пришёл долгожданный отчёт. Аларик нехотя разомкнул веки и, подавшись вперёд, впился взглядом в бегущие строки текста, слегка прищурившись от непривычной яркости. Допросники выжали из старухи всё до последней капли: на мониторе пульсировали координаты логова, где, по всем расчётам, встречались еретики.

Больше не было нужды гадать и метаться в поисках следа. Цель была помечена кровавым маркером. Командор поднялся, и его смертная плоть, ещё минуту назад молившая о покое, теперь подчинилась железной воле инквизитора.

Планета Аэтерна.

Харон приходил в себя мучительно. Это не было обычным пробуждением — казалось, он продирается сквозь слои плотной, тяжёлой ваты, застилающей сознание. Его грудь ходила ходуном, а из горла вырывался свистящий звук, будто лёгкие внезапно разучились дышать. Старик судорожно цеплялся пальцами за край скамьи, и его ногти скребли по железу, оставляя едва заметные борозды.

— Дед! Дыши! — Кай навалился на него всем весом, пытаясь удержать на месте, пока машину подбрасывало на невидимых кочках.

Наконец Харон резко вскинул голову. Его веки распахнулись рывком, обнажая мутные зрачки, в которых всё ещё плескался ужас пережитого кошмара. Старик обвёл кабину затравленным взглядом, зацепился за бледное лицо Кая и, лишь убедившись, что внук цел, перевёл взор на Адель. Девушка слабо, ободряюще улыбнулась, давая понять, что буря внутри неё на время утихла.

Харон тяжело сел, обхватив голову ладонями. Его била крупная дрожь, а челюсть мелко постукивала, словно от невыносимого холода, просочившегося в самую душу. Он яростно затряс головой, пытаясь стряхнуть с себя остатки забытья.

— Что с тобой случилось? — спросил Кай.

— Я видел... видение, — старик замер, и его лицо исказилось от тщетной попытки собрать осколки увиденного в единую картину. — Оно было таким сумбурным, непонятным. Что за бред я видел?

— Свою гениальную идею отправиться в это самоубийственное путешествие, не иначе, — едко подколол Кай, откинувшись назад на жёсткую спинку сиденья, и запрокинул голову вверх.

— Как вы себя чувствуете? — Адель чуть подалась вперёд, протягивая Харону бутылку с водой.

— Мутит немного... — Харон принял бутылку, и его пальцы судорожно вцепились в пластик. — То ли от этой проклятой качки, то ли от язвительного языка моего внука.

— Что это были за монстры? — наконец решилась спросить Адель. Этот вопрос жёг ей язык ещё с того мгновения, как она увидела Кая в когтях призрачной тени, но среди грохота выстрелов и криков слова казались лишними.

— Это Пустые, дитя, — Харон заговорил так, словно начинал старую, забытую сказку, от которой по коже пробегает мороз. — Никто не знает точно, откуда они взялись. Говорят, что они пришли, когда Завеса отделила четыре планеты от всей остальной вселенной. Какая-то неведомая, тёмная сила обращает людей в этих существ. Она выпивает из них всё: память, тепло, саму искру осознания, оставляя лишь оболочку, гонимую вечным холодом. Пустые лишены разума, у них осталось лишь одно неутолимое желание — убивать и плодить себе подобных.

— Они не просто едят тебя, — добавил парень. — Они стирают тебя. Если такая тварь сомкнёт когти на твоём горле, ты перестанешь существовать ещё до того, как твоё сердце сделает последний удар. Инквизиция делает вид, что выжигает их легионами, но меньше их не становится.

Рассказ Харона отозвался в душе Адель ледяным звоном. Она слушала его, не смея пошевелиться, а пальцы непроизвольно впились в грубую ткань штанин. Образ пустой оболочки, в которую превращается живой человек, вызвал у неё приступ дурноты, куда более сильный, чем от качки вездехода. Для неё, потерявшей память, не было ничего страшнее этой «пустоты». Адель и так чувствовала себя чистым листом, стёртой страницей, а теперь узнала, что в тумане рыщут существа, способные выпить даже те крупицы тепла, что у неё остались.

Казалось, время превращает дорогу в бесконечную, изматывающую вечность. Они делали редкие, короткие остановки — лишь для того, чтобы урвать пару часов рваного сна, проглотить безвкусный паёк и окончательно не лишиться рассудка в железном чреве машины. Но после жуткого рассказа Харона покой стал для Адель ещё большей роскошью. Теперь девушка боялась оставаться на одном месте и тем более — смыкать веки. Стоило вездеходу замереть, как тишина снаружи начинала казаться ей живой и голодной. Адель чудилось, что Пустые уже здесь: они бесшумно скользят вдоль ржавых бортов, принюхиваются к теплу живых сердец и терпеливо ждут того самого мгновения, когда бдительность беглецов даст трещину.

— Было куда проще, когда я не помнила о Пустых, — прошептала Адель, плотнее прижимая ладони к чахлому костру.

— Поверь, в этом мире полно вещей куда страшнее голодных теней, — монотонно отозвался Кай. Он сидел напротив, помешивая угли обломком арматуры. — К ним привыкаешь. Человек ко всему привыкает. Я вот адаптировался в семь лет, когда отец прямо у меня на глазах уложил двоих таких выродков.

При упоминании отца голос парня на мгновение дрогнул, а привычная колючая уверенность осыпалась, как прогоревшая зола. Кай резко замолчал, и выражение его лица неуловимо изменилось: желваки на скулах окаменели, а в глубине глаз отразилась такая беспросветная, застарелая тоска, что Адель стало не по себе.

Адель не находила слов: у неё не было своего прошлого, не было сокровенной боли, которой она могла бы поделиться. Девушка подняла голову к небу, ища там хоть какую-то опору или знак.

Оно было щедро усыпано мириадами звёзд — бесконечными, незатухающими искрами, которые дрожали в вышине, словно рассыпанная по бархату алмазная крошка. Каждое созвездие горело своим особенным светом: одни пульсировали холодным серебром, другие отливали нежным золотом, точно крошечные небесные фонарики, зажжённые чьей-то невидимой рукой. Эта бездна казалась Адель живой и глубокой, манящей своей недосягаемой чистотой.

На мгновение девушке показалось, что если она протянет руку, то коснётся их, и они выжгут из её памяти всю мглу, оставив лишь этот ослепительный звёздный покой. Но чем дольше она всматривалась в эту бездну, тем сильнее её сердце сжимала странная тоска: она знала эти звёзды. Она помнила их расположение, будто когда-то давно, в другой жизни, они были её единственными ориентирами в бесконечном пути.

— Надеюсь, я вспомню своих родных, — тихо произнесла Адель, не отрывая взгляда от мерцающих небесных фонариков. — Хотелось бы верить, что они у меня есть.

— Мне бы тоже этого очень хотелось, — отозвался Кай, и в его голосе проскользнула непривычная мягкость, тут же сменившаяся привычной жёсткостью. — Но послушай, я уже говорил и повторю: я не верю в видения деда. Когда-то давно, в другой жизни, они, может, и имели смысл, в них была логика. Но после ухода родителей Харон будто окончательно провалился в собственное безумие. Мой тебе совет: когда доберёмся до места, узнай у этой его знакомой всё, что сможешь, о своём прошлом. Вытряси из неё каждое имя, каждую дату. Но не впутывайся в их фанатичные игры по «спасению мира». Насмотрелся я на таких спасителей. От них остаются только пепелища и сироты.

— Твои родители были спасателями? — Адель затаила дыхание, боясь нарушить внезапную хрупкость момента.

— Да, — Кай горько усмехнулся, глядя на то, как угли подёргиваются. — Мама была ведьмой, а отец обычным человеком. Но они оба хотели помогать людям. Жаль, что недолго продлился их альтруизм. Инквизиция нашла их.

— Мне очень жаль, Кай. — Адель качнулась к нему, желая обнять парня, но в последний миг одёрнула себя, подавив порыв.

— С тех пор утекло слишком много воды, — Кай произнёс это почти механически. — Нет смысла теперь плакать. Просто запомни мои слова. Ну а теперь нам пора выдвигаться.

Парень поднялся, отряхивая ладони от сажи с таким видом, будто стряхивал само воспоминание о родителях. Его взгляд, вновь ставший резким и расчётливым, устремился в сторону Харона.

Тот у самой кромки густой тени вездехода вёл оживлённый спор с водителем. В неверном свете костра их силуэты казались карикатурными тенями на фоне ржавого металла: старик размахивал костлявыми руками, чертя в воздухе воображаемые маршруты, а его собеседник яростно жестикулировал в ответ, то и дело тыча пальцем в сторону непроглядной мглы.

Местность, в которую вкатился вездеход, уже походила на город, застывший во времени. Двухэтажные дома, почерневшие от сырости, горделиво возвышались над обочиной, словно суровые стражи, провожающие чужаков недобрыми взглядами пустых окон. Вместо вязкой болотной жижи под массивными колёсами теперь гудел старый, видавший виды асфальт, изрезанный глубокими трещинами, сквозь которые пробивался жёсткий сизый мох.

Едва троица спрыгнула на асфальт, Харон, не тратя времени на прощания, сунул в руку водителя засаленный кошель с монетами и, не проронив ни слова, стремительно зашагал вглубь каменного лабиринта. Его сгорбленный силуэт удивительно ловко лавировал между прохожими, а посох мерно выстукивал ритм по разбитой мостовой. Адель и Кай двинулись следом, едва поспевая за стариком.

Повсюду сновали люди: кто-то бежал, низко надвинув капюшон, кто-то яростно спорил в тени подворотен, а из открытых дверей сомнительных кабаков доносился надрывный кашель и лязг металлической посуды. Адель казалось, что она попала в растревоженный муравейник. Она инстинктивно вжала голову в плечи, стараясь не задевать несущихся куда-то горожан, чьи лица казались неживыми в свете тусклых неоновых вывесок, мигающих на каждом углу. Здесь, среди этого людского водоворота, их маленькая группа была лишь ещё одной тенью, ищущей спасения.

Харон привёл их к приземистому, тронутому временем дому, который, казалось, дремал в тени более высоких соседей. Остановившись у тяжёлой дубовой двери, старик вдруг засуетился: он торопливо разгладил полы поношенного плаща и пятерней зачесал назад поредевшие седые волосы, словно внезапно помолодевший кавалер перед важным свиданием. Его пальцы заметно дрожали, когда он трижды, с особым ритмом, постучал в кольцо.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возникла высокая, удивительно статная женщина. Она внимательно, почти изучающе скользнула взглядом по настороженным лицам Кая и Адель, но стоило ей увидеть Харона, как ледяная маска безразличия треснула, и губы тронула тёплая, искренняя улыбка.

— Какие люди! — воскликнула она, и её голос, глубокий и грудной, разлился по узкому переулку. Женщина порывисто подалась вперёд, заключая старого приятеля в крепкие объятия.

— Люси, ты всё так же прекрасна, время над тобой не властно, — пробормотал Харон, неловко, но с явным удовольствием отвечая на ласку.

— Ну проходите же быстрее. — Люси отступила в сторону, гостеприимно распахивая дверь в уютный полумрак дома. — А этот хмурый симпатяга, я полагаю, Кай? Совсем вымахал, вылитый отец.

Кай неловко и почти по-детски улыбнулся, слегка покраснев. Он галантно придержал тяжёлую створку, пропуская Адель вперёд себя.

Как только тяжёлая дверь захлопнулась, отсекая гул улицы, Адель окутала обволакивающая, почти забытая тишина. Прихожая переходила в просторную гостиную, где стены были до самого потолка заставлены стеллажами из тёмного, морёного дерева. Повсюду теснились книги в потрескавшихся кожаных переплётах, пожелтевшие свитки и странные механизмы, чьи латунные шестерёнки тускло поблёскивали в неверном свете масляных ламп.

— Присаживайтесь, не стесняйтесь. — Люси мягко указала на широкий, обтянутый потёртым сапфировым бархатом диван, который стоял в самом уютном углу у камина.

Она грациозно развернулась, и полы её длинного платья качнулись.

— Я сейчас согрею чайник.

— О, я помогу тебе! — Харон засеменил за хозяйкой дома в сторону кухни, виляя всем телом от нетерпения, словно преданный, радостный пёс, который наконец-то дождался возвращения любимого человека. Старик чуть ли не подпрыгивал на ходу, заглядывая Люси в лицо и что-то восторженно нашептывая, пока они скрывались за занавеской.

— Гляньте на него, старый котяра! — с нескрываемым изумлением выдохнул Кай.

Адель прикусила губу, едва сдерживая рвущийся наружу смех. Наблюдать за преображением Харона было истинным удовольствием: в присутствии Люси он будто сбросил с плеч добрых три десятка. Перед ними расхаживал опытный, галантный донжуан, чьи жесты обрели неожиданную лёгкость, а в голосе прорезались игривые, бархатистые нотки.

Люси и Харон вернулись из кухни с тяжёлыми фарфоровыми подносами, уставленными изящными чашками и рассыпчатым печеньем, которое ещё хранило тепло печи. Поставив угощение на низкий резной столик, они с хозяйским изяществом устроились в глубоких креслах напротив дивана, словно два старых заговорщика, наконец-то собравшихся у домашнего очага.

Адель и Кай, в отличие от них, неловко плюхнулись на мягкий сапфировый бархат. После бесконечных дней в тесной душной кабине вездехода этот диван казался им облаком — слишком мягким, слишком мирным и пугающе непривычным. Они сидели плечом к плечу, чувствуя, как жар камина медленно вытапливает из их мышц дорожное напряжение.

— Ну, этих красавчиков я знаю, — пропела Люси, грациозно разливая по чашкам дымящийся настой. — А тебя как зовут?

— Адель, — тихо отозвалась девушка, чувствуя, как под пристальным, изучающим взглядом хозяйки по коже пробегают мурашки.

— Адель, красивое имя. Ну и что же привело вас всех ко мне? Неужели хотите, чтобы я помогла вам со свадьбой?

От этих слов Кай, только что сделавший жадный глоток раскалённого настоя, поперхнулся. Громкий, надрывный кашель эхом разнёсся по притихшему дому, точно беспорядочные удары барабанов, заставляя тонкий фарфор в буфете испуганно дребезжать. Пока Кай заходился в громоподобном кашле, Адель до боли вглядывалась в чаинки, плавающие на дне, мечтая лишь об одном — провалиться сквозь этот уютный пол прямо в бездну.

Харона эта сцена, напротив, развлекла не на шутку. Старик откинулся на спинку кресла, и его сухой, дребезжащий смех заполнил гостиную. Он с явным удовольствием наблюдал за пунцовыми щеками Кая и тем, как Адель пытается слиться с обивкой дивана.

— Ладно, Кай, вспомни о манерах, прекрати этот грохот, — проворчал Харон, дождавшись, пока внук наконец перестанет сотрясать воздух. Старик сделал чинный глоток чая, прикрыв глаза от удовольствия, а затем поставил чашку на блюдце. — Люси, шутки в сторону. Нам нужна твоя помощь с Адель. Она ведьма и совершенно ничего не помнит о себе.

— Вот как. — Взгляд женщины, до этого искрящийся лукавством, внезапно превратился в два холодных, пронзительных лезвия. Она принялась буквально бурить в Адель дыру. — Я могу попытаться, но ничего не обещаю. Идёмте за мной.

Люси жестом приказала им подняться и повела в самую глубь дома. Миновав уютную гостиную, они оказались в просторной спальне, где над кроватью висело колоссальное, в тяжёлой позолоченной раме полотно, изображавшее штормовое море. Женщина коснулась едва заметного выступа на раме, и громадная картина с глухим рокотом отъехала в сторону, обнажая зияющий зев потайного прохода.

Дом Люси оказался шкатулкой с двойным дном. За холстом скрывалась винтовая лестница, уходящая глубоко под фундамент. С каждым шагом вниз Адель чувствовала, как по её телу пробегают сотни мурашек от скользящего холода.

Пространство затопило мягкое, живое сияние десятков факелов, закреплённых в кованых кронштейнах вдоль стен. Но их огонь был странным: пламя не дымило и не трещало, оно горело ровным, изумрудно-белым светом, заставляя тени на стенах плясать причудливый танец.

— Вы двое, стойте здесь, — её голос прозвучал как хлёсткий удар плети, не терпящий возражений. — А ты за мной.

Люси провела девушку в крохотную, аскетичную комнатку, скрытую в самой глубине подземелья. Здесь не было факелов — лишь тусклый свет, сочащийся прямо из каменных сводов. Из мебели здесь находились только массивный круглый стол из тёмного дуба, испещрённый глубокими бороздами, и невысокий, окованный медью шкафчик.

Женщина встала прямо напротив Адель. На мгновение по её лицу пробежала тень острого сомнения, а в глазах отразилась борьба. Казалось, Люси сама пугалась того, что собиралась пробудить. Но, резко тряхнув головой, она отогнала минутную слабость и решительно протянула руки вперёд. Её ладони замерли в нескольких сантиметрах от висков Адель, и воздух между ними мгновенно наэлектризовался.

— Стой смирно, девочка. Это не больно, если ты не будешь сражаться с самой собой, — голос Люси стал низким, вибрирующим, проникающим под самую кожу.

Адель замерла, боясь даже вздохнуть под пронизывающим взглядом хозяйки дома. В следующую секунду в её черепе начало стремительно нарастать вязкое, давящее напряжение, словно мозг пытались сжать невидимые тиски. В ушах возник нарастающий гул, похожий на рокот яростного прибоя, разбивающегося о скалы памяти. Перед глазами поплыли мутные, расплывчатые круги, которые множились и сплетались в причудливые узоры, лишая её связи с реальностью.

Девушка уже готова была окончательно провалиться в бездонный транс, как вдруг Люси резко оборвала контакт, сделав порывистый шаг назад. Её руки дрожали, а лицо сделалось бледным, как полотно.

— Внутри тебя... выжженная земля, — глухо произнесла женщина, тяжело дыша. — Твоё прошлое не просто стёрто — его выкорчевали с корнем, оставив лишь обугленный пепел.

— Значит, я никогда ничего не вспомню? — голос Адель сорвался, в нём задрожали нотки подлинного отчаяния.

— Я не знаю, — Люси отвела взгляд, и в её глазах промелькнул почти суеверный страх. — Но дальше я не полезу. Вся твоя суть изорвана в клочья, она буквально кровоточит сырой магией. У меня просто нет такой силы, чтобы залечить эти раны и вернуть тебе украденное «Я».

— И что же мне теперь делать? — Адель смотрела на свои ладони, которые всё ещё покалывало от чужого магического вмешательства, и чувствовала себя бесконечно маленькой перед лицом этой выжженной пустоты внутри.

— Возможно, со временем твоя память сама найдёт путь к свету, и ты сможешь исцелить себя. А может, когда-нибудь найдётся тот, кто будет достаточно безумен или могуществен, чтобы решиться тебе помочь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.