Яд осеннего шафрана

– Если ты сейчас же не закроешь свой рот, – Эрина, не на шутку разозлившись на брата, не постеснялась даже повернуться к нему на глазах у всех, нарушая этикет, её голос был низким и твёрдым, как сталь, и в нём не было ни капли сестринской нежности. – Я тебе такое устрою, что ты от позора даже нос из своих покоев не покажешь, ты понял меня? Хватит унижать её, она и так пережила достаточно.

Аден опешил. На его лице промелькнула тень ярости, но он мгновенно взял себя в руки, сменив гнев на презрительную усмешку. Он не стал вступать в открытый конфликт с сестрой, которая в этот момент выглядела скорее Принцессой Войны, чем наследницей, но его жёлтые глаза сверкнули, прежде чем он, насмешливо поклонившись, растворился в толпе придворных, исчезая, словно трусливый призрак. Эрина, не теряя ни секунды, схватила меня за локоть, её хватка была сильной, почти болезненной, и потащила прочь от помоста, прочь от ужаса, прочь от толпы, которая теперь жадно обсуждала произошедшее.

Мы шли быстро, почти бежали, и Эрина не ослабляла хватку, пока мы не оказались глубоко в коридорах замка, вдали от солнечного света и людских глаз. Она вела меня не в мои покои, а в свои, туда, где стены были толще, а тишина — глубже. Как только дверь захлопнулась, она отпустила меня и, тяжело дыша, прислонилась к двери спиной, её лицо было бледным и напряжённым, но её глаза оставались сухими. В её фигуре не было ни намёка на мягкость, которую я знала с детства; сейчас она была чистым воплощением королевского долга.

– Ты не должна была это видеть, Лима, – произнесла она, её голос был тих, но лишён эмоций, словно она пыталась удержать рвущуюся наружу боль. – Король не должен был заставлять тебя присутствовать, это слишком жестоко. Но он должен был показать всем, что он контролирует ситуацию и что заговорщика ждёт смерть. Он не мог допустить и тени сомнения в своей власти и ТВОЕЙ преданности. Это был его долг, каким бы ужасным он ни казался.

– Долг? – моё собственное слово прозвучало хрипло, как скрежет песка, и я почувствовала, как слёзы, которые я сдерживала всё это время, наконец, обжигают глаза. – Его долг был казнить моего отца, своего Верховного Советника, который служил ему верой и правдой столько лет? Это не долг, Эрина, это предательство, прикрытое политикой. Я не понимаю, как ты можешь это защищать. Ты же знала моего папу.

Она отвернулась, избегая моего взгляда, её руки нервно потирали плечи, словно пытаясь согреться. Она подошла к окну, и её силуэт был обведён утренним светом, делая её похожей на стеклянную, хрупкую статую, которая вот-вот разобьётся.

– Я знаю, Лима. Я знаю, – в её голосе проскользнула едва заметная, но пронзительная нотка усталости и боли. – Я знаю, что это больно. Но в этом Дворе, в нашей семье, нет места для личных чувств. Есть только долг перед троном, перед землёй, перед порядком, который мы обязаны поддерживать. Твой отец… он знал, на что шёл, когда решил… поднять руку на короля. Это был его выбор, а мы… мы должны жить с последствиями, как бы тяжело это ни было. Именно поэтому ты должна остаться со мной. Ты должна выйти замуж за Адена.

Она развернулась, и теперь в её глазах была мольба, но мольба не о прощении, а о моём послушании. Я видела, что она искренне верит, что это единственный способ спасти меня от той же участи, что постигла отца. И это было самое страшное — её убеждённость в собственной правоте, её холодная, королевская логика, которая убивала мою надежду и дружбу.

– Он не просто так сказал тебе это, – Эрина сделала шаг ко мне, её голос понизился до шепота, в котором чувствовалась дрожь. – Ты нужна нам. Твоя сила, твоё влияние. И ты будешь в безопасности, как часть семьи Таурелин, даже несмотря на… на случившееся. Свадьба – это щит, Лима. Аден… он одержим тобой, но эта одержимость сейчас – твой единственный шанс выжить. Он не позволит никому тронуть свою "собственность". Это низко, я знаю, но это лучше, чем оказаться в той же клетке, что и твой отец. Прошу тебя, потерпи два дня. Потом я буду рядом, всегда. Мы станем семьёй.

– Н-нет… – хрипло вырвалось у меня. Я не в силах была поверить в то, что только что прозвучало из уст моей близкой подруги. Мои глаза, полные непонимания и глубокого отчаяния, смотрели на неё, умоляя о каком-то объяснении. Я пыталась найти в ней хоть отблеск той Эрины, которую знала всю жизнь, но видела лишь отчуждённую принцессу. – Объяснись!

Эрина лишь слегка подняла подбородок, выражение её лица из сочувствующего стало жёстким. Губы искривились в тонком, едва заметном недовольстве, которое пронзило меня насквозь. Это было выражение не принцессы, а хищницы, знающей свою власть. Её голос, всегда такой мягкий, стал твёрдым, как камень, не оставляя места для прежней дружбы, для прежних клятв. Он нёс в себе леденящую отстранённость, словно между нами пролегла невидимая, но непреодолимая стена.

– Я не обязана ничего объяснять тебе! – отрезала она, словно отрубая тонкую нить, что ещё связывала нас. – Я – принцесса, а ты всего лишь дочь бывшего советника-предателя! С какой стати я должна оправдываться перед тобой?!

Эти слова ударили меня сильнее любой пощёчины. Я первая задела её гордость, потребовав королевскую особу объясниться. Воздух вырвался из лёгких, и я почувствовала, как моё лицо вспыхивает от ярости и унижения. Руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Предательство. Вот что это было. Недоумение боролось с гневом, и я чувствовала, как горячая волна поднимается по горлу, грозя захлестнуть меня с головой. Как она могла так говорить?

– Мы подруги! – крикнула я, голос мой дрожал, но в нём звенела ярость. Я не хотела верить, не могла принять эту новую реальность, где Эрина была не моей подругой, а частью того же беспощадного мира, что убил моего отца. – Мы всё детство были вместе, мы ВСЕГДА были вместе! – я сделала нажим на этом слове, пытаясь достучаться до той Эрины, что ещё жила в моих воспоминаниях, до той, что была мне ближе сестры. – Ты же знаешь, как я ненавижу твоего брата! Зачем ты предлагаешь такой абсурд?!

Принцесса слегка склонила голову, её глаза скользнули по моему лицу, но в них не было прежней теплоты, лишь холодный расчёт. Она, казалось, взвешивала каждое слово, выбирая не то, что было бы правдой, а то, что было бы наиболее выгодным, наиболее убедительным в этой новой, отстранённой роли. Её губы сложились в тонкую линию, и я поняла, что она уже не моя подруга, а мой враг, или, по крайней мере, чья-то послушная пешка. Слова Эрины были обманчивы и лживы, но она произносила их с такой уверенностью, что почти верила в них сама.

– А ты предпочитаешь быть вышвырнутой из дворца? – её голос был полон притворной заботы, которая только усилила мою ярость. – Лучше уж, чтобы ты осталась рядом с нами, несмотря на поступок твоего отца! Ведь в городе ты будешь лишь скитаться! У тебя нет другого дома! Или ты хочешь, чтобы тебя схватили и казнили по обвинению в пособничестве предателю? Мы же пытаемся тебя спасти!

Ложь. Каждый её жест, каждое слово было пропитано ею. Моё нутро восстало. Я не собиралась принимать эту подачку, эту милость, которая была лишь тонкой вуалью для моего порабощения. Моя спина выпрямилась, и я, несмотря на дрожь в коленях, сделала шаг к ней. Глаза сузились, а рога, казалось, напряглись от нахлынувшего гнева. Пусть Аден и был принцем, но он был отвратителен, и я не собиралась становиться его игрушкой, даже если это означало смерть.

– Да, лучше уж я буду жить на улице, чем выйду за Адена! – в моём голосе звенела неприкрытая ненависть. – Ты что, не видишь, как он себя ведёт?! Он извращенец, тиран! Я не собираюсь быть игрушкой в его спальне! Это будет унижением не только для меня, но и для всего вашего рода, потому что вы возьмёте в свою семью дочь “предателя”!

Эрина вспыхнула, её глаза расширились, и на мгновение я увидела в них проблеск прежней подруги, той, что всегда верила в меня. Но это длилось лишь миг, затем её взгляд вновь стал твёрдым, а на лице появилось выражение упрямства, которое я так хорошо знала, но теперь оно было направлено против меня. Ей было неимоверно трудно произносить это вслух, но она не могла отступить.

– Он любит тебя! – выкрикнула Эрина, заставив меня сморщиться от её искажённого понимания этого слова. – О-о-о, нет! Не делай такое лицо! Мы обе знаем, что это так. Да, его любовь не совсем здоровая, да, у него свои странные тараканы, но тем не менее, ты ему дорога. Неужели ты не хочешь быть частью нашей семьи? Неужели ты не хочешь безопасности, которую он тебе даст?

– Ты сама себя пытаешься в этом убедить! – ответила я, мой голос стал холодным и едким. – Им движет похоть и одержимость, а не любовь! А я не игрушка! Эта так называемая “любовь” – это ложь, Эри, ты должна это понимать! И последнее место, где я буду в безопасности - это его покои.

Принцесса сделала глубокий вдох, её плечи выпрямились, и она стала похожа на статую, высеченную из льда. Её взгляд блеснул сталью, и она сейчас выглядела в точности, как Его Величество – решительная, непреклонная, жестокая в своей королевской правоте. В её глазах не было ни тени сомнения, ни капли сожаления, лишь холодная, отстранённая решимость.

– Два дня, – наконец холодно произнесла Таурелин, – Через два дня ты войдёшь в нашу семью. И не смей противиться.

Слова ударили холодным обухом по голове. Поясницу пронзило странное щекочущее чувство, которое я едва сдерживала. На глаза навернулись слёзы, но я сжала губы, отказываясь плакать перед ней, перед этой чужой, королевской фигурой, которая когда-то была моей сестрой по духу. Отчаяние сдавило горло, но я не могла позволить себе сломаться.

– Как это двор позволит дочери предателя вступить в королевскую семью? – обречённо спросила я, мой голос был тихим, почти шёпотом, но полным горечи и осознания собственной никчёмности в их глазах. – Это будет позор прежде всего для вас. Это навредит репутации вашего Двора! - я подчеркнуло слово “вашего”, давая понять, что больше не хочу принадлежать к местной знати.

Эрина лишь слегка дёрнула плечом, словно мои слова были лишь досадной помехой, мелкой песчинкой на её пути. Её глаза скользнули по мне, а затем по двери, словно она уже видела своё будущее, где я была неотъемлемой, хоть и неудобной, частью её великого плана. От этой мысли меня передёрнуло.

– Это не важно. – Её голос был глух, безэмоционален. – Главное, что ты – останешься с нами. И не делай глупостей, иначе я приставлю к тебе охрану. На этом наш разговор окончен.

Сжав зубы, я резко развернулась и вышла из её покоев, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по всему коридору. Звук этот, громкий и отчаянный, был не просто хлопком, а криком души, выражением моей боли, моего гнева, моего абсолютного нежелания подчиняться. Меня начала пугать эта маниакальная привязанность семьи Таурелин ко мне, это стремление контролировать, обладать, словно я была не живым существом, а ценной, но строптивой вещью. Они хотели поработить меня, как поработили моего отца, как поработили весь Двор. Я не позволю.

Только я завернула за угол в соседнее крыло, как чуть не врезалась в принца. Отскочив, будто ошпаренная, я шикнула, словно разъярённая кошка, волосы на загривке встали дыбом от отвращения. Внутри всё сжалось от его близости, от запаха вина и чего-то противного, что всегда исходило от него. Он был здесь, чтобы добить меня, насладиться моей болью. Его присутствие было физически неприятно.

На это Аден лишь усмехнулся, его губы растянулись в хищной ухмылке, а глаза блеснули злым торжеством. Он сделал шаг ближе, протянув ко мне руку, словно хотел прикоснуться, погладить, обозначить свою власть, своё право на меня. Мне хотелось отшатнуться, сбежать, но спина уже уперлась в холодную стену, оставляя меня без возможности отступления. Каждое моё волокно кричало от омерзения.

– Вот и сбылось то, что должно, – он промурчал, словно довольный кот, на королевской кухне, наслаждаясь моим испугом и своей победой. Его голос был низким, вкрадчивым, полным маслянистого самодовольства, которое заставило мой желудок сжаться. – Ты будешь моей, Лима.

– Ещё не сбылось, – я сощурила глаза, пытаясь отодвинуться ещё дальше, чтобы он не прикоснулся ко мне. Злость ядом сочилась с моего языка, каждое слово было наполнено яростью и презрением. Мои рога, казалось, потемнели от гнева, а взгляд фиолетовых глаз стал твёрдым, как кремень. Он ещё не победил, и я не собиралась сдаваться без боя.

– Не делай глупостей, моя драгоценная мышка, – он любовно провёл костяшками пальцев по моим рогам, игнорируя моё отвращение. Я дёрнулась, но его прикосновение было быстрым, липким, оставившим после себя ощущение грязи. Схватив его за руку, я шлёпнула его, пытаясь оттолкнуть, но это лишь вызвало у него ещё более довольную усмешку. Он наслаждался моей реакцией, моей беспомощностью, моей яростью. Его глаза, чёрные и бездонные, упивались моим страданием.

– Ты не притронешься ко мне, – злость ядом сочилась с моего языка, мой голос был низким и шипящим, как у змеи. Каждое слово было выстрадано, наполнено ненавистью и решимостью. Я не позволю ему сломить меня. Не позволю превратить себя в игрушку, в пустое место, которым можно пользоваться по своей прихоти. Мои руки сжались в кулаки, готовые в любой момент ударить, если он снова попытается прикоснуться.

– Хорошо, что делегации других дворов отбыли ещё вчера. – Его голос стал суше, в нём появилась нотка раздражения, словно моё сопротивление было лишь мелкой неприятностью, которую он был готов стерпеть, но не более. – Не хотелось бы позорить при них семью. А через два дня – ты будешь принадлежать мне. Так что, – он довольно хмыкнул, этот звук был отвратителен, словно скрежет костей, – Пока ещё можешь строить из себя вольную птичку. Однако после свадьбы – забудь об этом. Не будешь выполнять супружеский долг по своей воле – тебя заставят силой. Ты поняла меня, мышка?

Горло сдавили железные тиски. Ком раскалённым шаром застрял под кадыком, не давая ни вздохнуть, ни крикнуть. Слёзы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться, держа их внутри, пока он удалялся дальше по коридору, довольно насвистывая себе под нос какую-то мелодию. Этот звук, весёлый и беззаботный, был последней каплей. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать дурноту, и, как только его силуэт скрылся за поворотом, что есть силы побежала дальше по коридору. Я не могу это так оставить… Просто не могу… Этого не будет. Я сделаю всё, чтобы не стать его игрушкой. Мои пальцы, до этого сжатые в кулаки, теперь судорожно искали выход, любое спасение из этой золотой клетки, что грозила стать моей могилой.

Раненой птицей я бросилась в свою спальню. Закрыв тяжелые двери, оглядела мебель, которую успели привести в порядок. Что угодно, что-то, что должно меня спасти.