Психоанализ: на любителя. Вводный курс в историю и теорию психоанализа

В память об отце: горе, эдипов комплекс и сублимация

Психоанализ, как это случается с любым гениальным творением, возник не только из поступательного развития фрейдовской мысли, но и на пике душевных переживаний (став результатом сублимации горя, которое пережить иначе было, судя по всему, невозможно). Важно понимать это: психоанализ сам по себе является продуктом сублимации, что делает его не только наукой, но и, несомненно, искусством. Об этом чуть позже. Так уж сложилось, что душевные страдания если не убивают, то делают из нас невротиков или художников[9]. Или и тех и других. Переживая смерть отца[10], Фрейд погрузился в состояние, которое он сам называл неврозом[11], и из самой глубины его возник творческий импульс невероятной мощи, позволивший осуществить работу над «Толкованием сновидений», дать описание психоаналитического метода, строения психического аппарата, эдипова комплекса и основных психологических защит. Как это объяснить?

Путешествие во времени

Чтобы представить себе сложность и уникальность работы Фрейда с собственными переживаниями в тот момент, можно воспользоваться популярным в научной фантастике образом путешественника во времени, создающего причинно-следственную петлю, в которой события настоящего вызваны прошлым, на которое повлияло будущее. Будущее в данном случае – уже открытый психоаналитический метод, который еще не был открыт Фрейдом в начале работы над «Толкованием…», но в процессе своего открытия давал ретроспективный взгляд на прошлое Фрейда, переосмысливаемое им в настоящем. (Наверное, это предложение стоит перечитать еще раз.) Позже Фрейд описал такое психическое явление термином «последействие» (Nachtraglichkeit), при котором уже случившиеся события наделяются значением, аффективной силой и в каком-то смысле случаются снова (в настоящем и прошлом одновременно), но по факту значительно позже того, как они действительно произошли.

Одно дело – осознать, к примеру, детскую травму, смысл которой не был понятен в детстве (травма произошла, но осталась неузнанной), а обнаружился и был прочувствован до конца только во взрослом возрасте (и потому травма случилась во взрослом возрасте, хотя фактически произошла в детстве), но другое – создать при этом целый психоаналитический метод, будучи самому себе пациентом. Парадокс, в общем, состоит в том, что Фрейд, получается, был психоаналитиком до того, как он изобрел психоанализ. Не стоит удивляться, когда мы доберемся до описания бессознательного, вы узнаете, что времени вообще нет. Но не всё сразу.

Отец

Зигмунд (Сигизмунд) Фрейд был ребенком от третьего брака его отца, Якоба Фрейда. Мать, Амалия Натансон, была вдвое моложе мужа (ей было 19 на момент свадьбы) и даже моложе двух сыновей Якоба от первого брака (Филиппа и Эммануэля). Зигмунд родился первым, а за ним еще семеро[12]. Со своим племянником-одногодкой Йоном (сыном Эммануэля) они были неразлучными друзьями в раннем детстве, тогда как племянница (дочь Эммануэля) была на год старше Зигмунда. Второй единокровный старший брат, Филипп, был вполне отцовской фигурой для маленького Фрейда – тем сложнее дался ему, трехлетнему ребенку, переезд из Фрайберга в Лейпциг и Вену[13].

Образованием Фрейда занималась мать, пока ее не сменил отец, Якоб, хотевший видеть в сыне успешного молодого человека. Зигмунд не разочаровал его, в девять лет поступив в гимназию (на год раньше обычного возраста). Растили ли его вундеркиндом? Фрейд нигде не говорил об этом прямо, однако в воспоминаниях остались краткие свидетельства, детали, говорящие об особом статусе мальчика среди его сиблингов[14]. Для занятий Зигмунду выдавалась керосиновая лампа, а не свечи, как всем остальным, а чтобы он не отвлекался от учебы, другим детям не разрешалось музицировать в часы его домашних занятий. Надо сказать, что нелюбовь к инструментальной музыке Фрейд сохранил на всю жизнь, что позволяет предположить обычное между детьми желание «насолить» родительскому любимчику «совершенно безобидной» игрой на фортепиано.

Конечно, Фрейду было важно, как отец оценивает его успехи. Возможно, и этот мотив, помимо желания поскорее разбогатеть и взять в жены свою возлюбленную Марту, повлиял на печальную недальновидность ранних научных исследований Фрейда – лечебное действие экстракта листьев коки было в итоге выявлено только в анестезиологии, а сам Фрейд – раскритикован коллегами за использование наркотического вещества в лечении больных. Биограф Фрейда Эрнест Джонс приводит случай, когда Фрейд обращается за помощью к коллегам К. Коллеру и Л. Кёнигштейну, чтобы вылечить глаукому отца: «Во время операции Коллер вскользь заметил Фрейду, что в данной процедуре принимают участие все лица, которым медицина обязана открытием анестезирующего свойства кокаина. Фрейд наверняка был горд тем, что смог помочь и доказать отцу, что в конце концов из него что-то вышло»[15]. Конечно, Фрейд был молод и, как многие другие ближе к тридцатилетнему возрасту, искал денег и славы. Но к тому моменту он уже был ученым, и в его желании найти быстродействующий «волшебный эликсир», как и в его научной слепоте, несомненно, могли быть какие-то более глубокие мотивы. Слепота – то, что позже войдет в круг символов эдипова конфликта: именно как одновременная способность и неспособность видеть инцестуозные мотивы в семейных отношениях. Фрейд слепо шел за идеей о чудо-лекарстве, помогая исцелить отца от слепоты, невесту – от депрессии и горячо любимого друга – от морфиновой зависимости. Психоаналитик в этом месте глубоко задумается.

Почему же Фрейду пришла в голову идея «изгнать дьявола с помощью Сатаны»[16]? Чуть позже мы поговорим о «крушении в момент успеха» и его связи с невозможностью мальчика выиграть в эдипальном поединке с отцом. А сейчас важно еще раз напомнить, что фигура отца была для Фрейда сложной, поскольку была составной – в ней соединились отец и старший единокровный брат, который по возрасту вполне мог быть отцом Зигмунду. То есть и эдипальная конкуренция в этом случае должна была быть большей и отягощенной к тому же конкуренцией сиблинговой.

Друг

Мы не можем знать наверняка, верна ли наша гипотеза о судьбоносной роли брата Филиппа, но знаем о сложностях Фрейда в дружеских отношениях. Эти сложности происходили из различных источников, но довольно часто дружба прекращалась (иногда – трагически) или оборачивалась враждой. Брат Филипп – друг Фляйшль – друг Флисс.

Эрнстом Фляйшлем фон Марксовом, молодым врачом-ассистентом великого Эрнста фон Брюкке[17], одаренным ученым, Фрейд восхищался[18]. При этом очевидно, что Фляйшль занимал то самое желанное место для Фрейда – место ассистента Брюкке[19]. Их дружба развивалась на фоне творческого личностного расцвета и постепенного угасания Фляйшля от последствий, по-видимому, несвоевременного лечения[20]. Наконец обретя заветного друга, к которому он даже в шутку просил не ревновать свою невесту Марту, Фрейд и предположить не мог, что станет свидетелем его ужасающего заката. Будучи врачом, он пытался излечить Фляйшля, но при этом как будто не замечал очевидного: друг угасал на его глазах, а лечение не помогало, а усугубляло и без того катастрофичную ситуацию. Вряд ли Фрейд мог помочь, да и дело было не только в препаратах, которые Фляйшль принимал в невероятно больших дозах, а скорее в том решении, которое уже было принято им и на которое Фрейд никак не смог повлиять[21]. Однако вину за произошедшее Фрейд пронес через всю свою жизнь. Вина – то, что делает эдипальный конфликт особенно сложно переживаемым[22].

В 1896 году Фрейд сближается со своим коллегой и общим с Брейером другом – Вильгельмом Флиссом, врачом-отоларингологом. К тому моменту отношения с Брейером, много значившие для Фрейда, сильно ухудшились[23], и Флисс стал тем собеседником, в котором всегда нуждался Фрейд, – равным, но более авторитетным[24], строгим в научных рассуждениях, но абсолютно свободным в своих фантазиях. В то время прошел уже год, как Фрейд описал концепцию переноса (в «Исследованиях истерии», 1895), однако пока что не спешил применить ее к себе самому (до начала самоанализа еще полтора года – полтора года восторженной дружбы и усиливающегося невроза). Иначе как переносом важной, авторитетной, любимой фигуры сложно объяснить эти отношения, продлившиеся около десяти лет и закончившиеся внезапно, как будто с глаз сорвали повязку. Фрейд действительно видел и не видел всего того в идеях Флисса, что позже будет отнесено чуть ли не к психопатологии[25]. Возможно, сыграла роль и ситуация непонимания и непризнания, в которой находился Фрейд – обладатель «безумных», по мнению современников, идей о сексуальной этиологии неврозов. Насколько ценным было обретение единомышленника-ученого, уверенного в своих рассуждениях вне зависимости от оценки окружающих? Эта же уверенность стала причиной конфликта и последующего вскоре завершения отношений: как только Фрейд оказался способен дискутировать с другом по поводу научной работы, так тут же Флисс воспринял это как нападки и угрозу. Восторженное отношение друг к другу сменилось идеей преследования, кражи (у Флисса) и резким отторжением (у Фрейда). Однако начало самоанализа и формулировка основ психоанализа – и в теоретическом, и в методическом смысле – пришлись на пик этой дружбы. Именно в переписке с Флиссом Фрейд сформулировал движущую силу эдипального конфликта: враждебность к родителю своего пола и влечение к родителю противоположного, а также «великий секрет» (из которого позже родится «теория первофантазмов») – фантазм «о соблазнении». Отношения с Флиссом стали новой сценой, на которой разыгрались детские конфликты Фрейда, и только здесь он смог проанализировать их и описать. Эдипальная любовь и вражда показали себя на этой сцене ярко, а с окончанием самоанализа ушел и перенос, обнажив реальное положение дел в случившейся дружбе. От Флисса Фрейд заимствует термин «сублимация» – трофей и поощрительный приз эдипальной борьбы.

В биографии Фрейда Джонс пишет: «Фрейд, безусловно, обладал умственными способностями, однако запутанная природа семейных отношений дала сильный толчок для пробуждающегося ума, роста любопытства и интереса. С ранних лет он был вынужден решать запутанные и в высшей степени эмоционально значимые для него проблемы. Сложность этих проблем следует подчеркнуть особо, пытаясь представить себе их воздействие на духовное развитие ребенка. Когда позднее Эммануил заметил ему, что их семья состоит из трех поколений, Фрейд нашел данное замечание проясняющим»[26]. Джонс также полагает, что нежелание адресовать отцу агрессивные импульсы заставило Фрейда выбрать ему на символическую замену брата Филиппа, и потому позднейшее открытие враждебности к реальному отцу имело такой невероятный эффект инсайта для Фрейда.

Кроме того, разница поколений отца и матери символически восходила к мифу об Эдипе, родители которого также имели большую разницу в возрасте (что и позволило Эдипу взять в жены Иокасту, свою биологическую мать). Так в лоне семьи создалась среда и годящаяся для развития невроза, и создающая питающий субстрат для дальнейшей сублимации. Пока был жив отец, ни то ни другое не проявляло себя так ярко, как после его ухода. Но с его смертью Фрейд-Эдип был вынужден решить самый главный в этой ситуации символический вопрос: «Виновен или нет?»

Психоанализ в лоне истерии

Историю психоанализа принято рассказывать, начиная с первых открытий Фрейда, – что верно, однако жизнь обычно не укладывается в энциклопедический формат. И психоанализ учит именно этому – живая история куда важнее и точнее сухого описания фактов, куда драматичнее причесанного и отредактированного абзаца в исторической книге. Суть психоанализа в том, что вы делаете субъективный вывод из всего, что узнаёте о нем, – вы делаете этот вывод, и, каким бы он ни был, вы уже проделываете важную для психики работу. Это все, что нужно, остальное – интеллектуальное понимание – идет бонусом.

У постели отца

С проведенной у постели умирающего отца ночи начинается история болезни Анны О. Ей 21 год – девушке, воспитанной в состоятельной ортодоксальной еврейской семье, знающей несколько языков и вообще высокоинтеллектуально одаренной (что, судя по замечанию ее лечащего врача, Брейера, и не дало ей ответить на лечение гипнозом), подруге невесты Фрейда, знакомой его сестры Анны. На тот момент Фрейд был ассистентом Брейера и с большой долей вероятности мог участвовать непосредственно в ее лечении. Хотя сама Анна О. называла его позже «этот наглый друг, с которым я никогда не была знакома, этот Фрейд»[27] – слова из записанного Бертой много позже сна, в котором она говорит о себе в третьем лице и множественном числе[28]. Случай Анны О. часто переосмысливался со времен Брейера/Фрейда, и из страдающей истерией героиня все чаще превращалась в больную с куда более тяжелым недугом – шизофренией или диссоциативным расстройством личности. Однако в 1881 году еще не существовало слова «шизофрения»[29]. Ошиблись ли врачи, ошибся ли Фрейд? Сам он считал ошибкой Брейера отъезд последнего (и завершение лечения пациентки)[30], когда у Брейера в руках «оказался ключ, открывавший „путь к Матерям“, но он уронил его»[31]. Речь идет об открытии переноса, в рамках которого пациентка фантазировала о беременности от врача (а за его фигурой – отца), и верная интерпретация ее симптома могла дать серьезный прогресс в длившемся уже около двух лет лечении. Но и психоанализа на тот момент еще не существовало.

Мы будем говорить отдельно об истерии и сложностях, с ней связанных[32], но сейчас важно отметить, что именно со случая Анны О., который Фрейд классифицировал как случай истерии, начинается психоанализ. Дело не только в том, что сама история болезни была яркой, но и в том, что пациентка дала своим врачам описание базовых концепций психоанализа до того, как они были научно сформулированы: идея о психическом как «внутреннем театре», свободные ассоциации и метод «лечения словом».

Психоаналитик Джойс Макдугалл пишет об этом так: «Театр как метафора психической реальности обязан знаменитой пациентке Брейера Анне О., чье лечение дало Фрейду множество его первых блестящих озарений относительно работы бессознательного. К счастью для науки, Анна О. не реагировала на гипноз, которым Брейер сперва пытался ее лечить. В некотором смысле это она учила психиатра, как проводить ее лечение. Рассказывая Брейеру о своих беспрестанных фантазиях и прочих свободных ассоциациях, она ссылалась в своих сообщениях на „свой личный театр“. Обнаружив, что многие из ее тяжелых истерических симптомов (глухота, нарушения зрения и мышечные параличи) исчезли после того, как были, по выражению Брейера, „выговорены“, Анна О. окрестила этот доселе неслыханный метод „лечением разговором“. В иных случаях, поскольку лечение разговором, казалось, освобождало ее от множества мыслей и чувств, загромождавших ее сознание, она называла его „прочисткой дымохода“»[33].

В общем, у психоанализа, как видно, двойное авторство. И второй тут – не Брейер, а Берта Паппенгейм. Ничего удивительного. Сам дух психоанализа предполагает, что каждый пациент уникален и нет однозначно заданного шаблона в психоаналитическом лечении. Психоанализ рождается только в процессе психоанализа, а в формальном описании его, в общем, и не существует. Вот почему для того, чтобы быть психоаналитиком, нужно быть художником от психоанализа, владеющим правилами как инструментом, кистью (а не ремесленником, защищающимся лишь сухой догмой)[34]. На первый взгляд это сложно понять, еще сложнее это доказать, в разы сложнее – быть психоаналитиком. Но чем глубже вы погружаетесь в метод, тем яснее ощущается его суть.

Открытие метода

Как таковой точной даты открытия метода «свободных ассоциаций» нет. Можно сказать, что Фрейд формулировал его в течение нескольких лет (1892–1895), наблюдая за постепенно разъясняющимися фактами о функционировании психики и экспериментируя. Не сразу, но он отказывался от гипноза, задавания вопросов, настаивания на нахождении однозначно верных ответов на них и т. д.

В случае Анны О. центральным моментом лечения стала реконструкция той ночи у постели отца, когда она задремала, а после, почти проснувшись, начала галлюцинировать: вместо знакомого лица она увидела череп, а по кровати ползла змея. Рука, которой Анна опиралась о спинку стула, онемела. Девушка пыталась молиться, но в голову ей пришли только английские слова. Позже в течение некоторого времени симптомы развились не только в галлюцинации, но и в спастический паралич трех конечностей (с контрактурой[35] и отсутствием чувствительности), в разнообразные расстройства речи (она не могла говорить на немецком языке, выбирая английский, итальянский или французский) и зрения, в отвращение к пище, нервный кашель (тогда семья и обратилась за помощью к Брейеру) и в конце концов в два состояния сознания, в одном из которых она была капризной и агрессивной, а в другом – относительно нормальной, хоть и тревожной взрослой девушкой[36]. Мы можем видеть, как из зерна травмы выросла разветвленная картина симптомов: из онемения руки – нервный паралич конечностей, из просонного состояния – путаница в восприятии реальности, времени (из остатков сна – галлюцинации), и даже два состояния сознания – как ночное и дневное. Симптомы ухудшались, пока не происходила терапевтическая беседа и корень симптома не находился. Так продвигалось лечение – лечение выговариванием.

Если попытаться представить себе картину поведения Анны О. в период болезни, то яркость всех проявлений ее состояния вполне была бы соотносима с триллером об одержимости дьяволом, только вместо священника там был бы психиатр. Она разве что не зависала в воздухе, но все остальное сделало бы фильму хорошую кассу. Тем интереснее, что в своих записях подопечная дает всему произошедшему определение: «Она играла с ними в женские игры». Что бы это ни значило, состояние Анны О. ухудшилось после того, как ее лишили возможности дежурить ночами в комнате отца, а во время обострения симптомов ежедневно (после переезда на дачу – один-два раза в неделю) беседовал мужчина-врач Брейер. В историю этот случай также внес мужчина, Фрейд. Женщина «играет в какие-то игры» с мужчиной, иногда это приводит к психозу и тяжелым конверсионным симптомам[37]. Удивительно, что Брейер парадоксальным образом вытесняет сексуальный компонент в поведении Анны О., отмечая отдельно «полное отсутствие каких-либо сексуальных интересов; больная, в жизни которой я был настолько хорошо осведомлен, как вряд ли это было доступно кому другому, никогда не испытывала в жизни любви». Это при том, что завершение лечения сопровождалось галлюцинаторным появлением ребенка от доктора Брейера. Жена Брейера оказалась здесь чувствительнее, испытывая ревность. И только Фрейд сказал прямо, что у истерии должны быть сексуальные корни. Поскольку прямой и естественный путь для сексуальности по каким-то причинам оказывается закрыт, на сцену выдвигаются самые яркие, пугающие, но и привлекающие особое внимание «декорации» (не только симптомы, но и формы сублимации – заставляющие писать статьи, делать доклады… открывать психоанализ). В случае Анны О. симптомы, иллюстрирующие главный ее фантазм, таковы: после ночей у постели отца появляется «ребенок» от врача (заместителя отца). Этого «ребенка» Брейер отвергает, и Анна О., Берта Паппенгейм, навсегда разворачивается в сторону женщины[38].

Сексуальность и одиночество

«Я относился к моим открытиям как к более или менее безразличному научному материалу и рассчитывал встретить такое же отношение и со стороны других. Только тишина, воцарившаяся после моих докладов, пустота, образовавшаяся вокруг меня, намеки в мой адрес заставили меня мало-помалу понять, что если утверждаешь, что сексуальность играет определенную роль в этиологии неврозов, то не рассчитывай на такое же отношение к себе, как при других научных докладах. Я понял, что с этого времени я принадлежал к тому сорту людей, которые, по выражению Геббеля, „нарушили покой мира“. <…> Я решился поверить, что на мою долю выпало счастье открыть соотношения особенно важного значения, и нашел в себе готовность подвергнуться участи, которая иногда связана с подобным открытием»[39], – так описывает Фрейд ситуацию, сложившуюся для него неприятным образом с самых его первых психоаналитических открытий. Эрнест Джонс, его биограф, лично знавший Фрейда много лет, описывает его скорее как смущающегося и деликатного человека, не имевшего желания манифестировать идею сексуальности плакатно. Время первых идей Фрейда было довольно-таки далеко от случившейся в ХХ веке сексуальной революции, поэтому нам, наверное, сложно сейчас представить, насколько трудно было ему говорить о том, что для нас является вполне естественным, с каким культурным сопротивлением он столкнулся. Хотя и сейчас, и всегда – о сексуальности говорить сложно. Но Фрейд не отступал. Он уже хорошо знал цену «быстрым сенсационным открытиям»[40], потому, обжегшись на молоке, к этиологии неврозов подходил медленно и основательно, проверяя в теории и доказывая на практике каждый шаг своего исследования.

Это интересно, что, к примеру, нас совершенно не задевает дантовская L’amor che move il sole e l’altre stelle[41], но так или иначе фрустрирует фрейдовская теория либидо. Хотя Фрейд всего лишь взял давно известную и принятую идею любви (начиная с платоновского учения об Эросе) и просто-напросто приблизил ее к реальности человеческой жизни и субъективных переживаний. Да, возможно, идея идеализированной любви, видимой философами где-то далеко и высоко, не так нас смущала, как собственная вполне реальная сексуальность, наполненная страстями. Но если любовь движет всей Вселенной, почему она не должна руководить и нашими психическими процессами? Весь психоанализ – о любви, потому что сексуальность – тоже о любви в очень разных ее формах, не только зрелых, но и инфантильных, вытесняемых, изгоняемых из сознания культурного человека.

Будучи ученым и практиком, Фрейд делал свои открытия, именно наблюдая за симптомами пациентов и внимательно слушая последних. Что уж тут поделать, если так или иначе большинство симптомов разрешалось, когда прояснялся их скрытый сексуальный компонент? Просто до Фрейда никто ясно это слышать как будто бы не хотел. Первые пациентки – в основном это были женщины – и самоанализ открыли Фрейду то, что он назвал психоанализом: эдипов конфликт, теорию влечений и инфантильную сексуальность. Когда Эмми фон М. (Фанни Мозер) произнесла на сеансе: «Оставайтесь на месте! Не говорите ничего! Не трогайте меня!»[42] – метод был окончательно сформирован. Наблюдая за этой пациенткой, ассоциировавшей достаточно свободно без надавливания на лоб, без помогающих (внедряющихся по ее ощущениям) вопросов аналитика, Фрейд постепенно отказался от рудиментов гипнотического внушения и со всеми остальными пациентами, дав им свободу символизировать так, как ведет их бессознательное.

И сном окружена…[43]

Как уже говорилось выше, настоящим прорывом для Фрейда стала работа над «Толкованием сновидений» – книгой, к которой он возвращался на протяжении двадцати лет, добавляя, корректируя что-то в этом тексте, книгой, которая стала некой картой и путеводителем по самым сложным и неизведанным до того лабиринтам психики. Именно здесь Фрейд впервые описал строение психического аппарата и предложил первую (топографическую) модель психики – так, как если бы ее действительно можно было картографировать и «путешествовать» из бодрствующего сознания в предсознательное и бессознательное. Труд встретили в целом холодно (хотя другого Фрейд, кажется, и не ожидал), однако тогда же у новой науки появляются верные последователи – «первый цвет древа» психоанализа, которое ко второй половине ХХ века разрослось богатой и ветвистой «кроной». Книгу Фрейд начинает подробным историческим разбором понимания сновидений и отношения к ним, чтобы определить место психоаналитической работы с самой загадочной, пожалуй, стороной нашей жизни. И по сей день отношение к снам разнообразно: мы не утратили архаического взгляда на сны – как на путь к чему-то «мистическому», сон все еще вписан в систему суеверий; но, с другой стороны, распространен взгляд на сновидческую деятельность как на бессмысленную и в целом бесполезную (взгляд, господствовавший во времена Фрейда). Так или иначе половину жизни мы проводим во сне и присутствуем там именно психически, фантазийно. Чем, если не сном, должен был заняться психоанализ в первую очередь?