Психоанализ: на любителя. Вводный курс в историю и теорию психоанализа

У лап Сфинкса

В далеком XIV веке до н. э. амбициозный юноша Тутмос IV, один из многочисленных детей Аменхотепа II, задремал под полуденным солнцем в тени лап Сфинкса. Где-то там, на границе сна и яви, он услышал, как древнее божество Хор-эм-ахет-Хепри-Ра-Атум[44] обращается к нему, обещая царствование, но прося расчистить песок, который уже почти укрыл его лапы. Проснувшись, Тутмос спешит сообщить о сакральном сне, который должен почти что гарантировать ему право на наследование престола, позволив обойти множество конкурентов (у Аменхотепа было более сотни наложниц и очень, очень много детей). История о судьбоносной встрече со Сфинксом еще пригодится нам, когда мы будем говорить об эдиповом конфликте. А Тутмос – он действительно становится следующим царем и, утверждая свое сакральное право, ставит между лап Сфинкса «Стелу снов» с описанием «того самого» сна. Конечно, как считают египтологи, песок у лап Сфинкса в Гизе был расчищен намного раньше правления Тутмоса IV, и мы можем опустить историю дворцовых интриг (и убийств конкурентов за власть), однако сама эта скорее рукотворная легенда свидетельствует об особом отношении к снам в древности и, в частности, в Египте – настоящей колыбели цивилизации.

За более чем четырехтысячелетнюю историю египетской цивилизации отношение к сновидениям менялось, хотя их сакральная составляющая оставалась неизменной. «Как и смерть, сон был мостом в иной мир, в глубины предвечного океана Нуна, где обитали не только боги и умершие, но и спящие»[45]. В чем же заключались изменения? Так происходит с любой, даже самой великой культурой – постепенно она профанируется, из нее уходит что-то, что мы назвали бы «дух», оставляя власть «букве». Вот и Египет, начав с отношения к сну как к индивидуальному способу войти в контакт с божеством – способу, доступному любому желающему, особенно если он пришел в священное храмовое место для ритуала «инкубации», погружения в сновидение, заканчивает эту традицию сонниками и общеприменимыми толкованиями снов. Египетская религиозная культура росла из откровения индивидуального мистического опыта. То есть любой, вне зависимости от социального положения и профессии, увидевший во сне божество, сообщившее ему о чем-то, мог настаивать, что его сон – откровение для всех. Из таких индивидуальных и, как бы мы сейчас сказали, субъективных откровений и выросла сложнейшая египетская генотеистическая[46] религия. На ее закате живая сакральная составляющая уже оказалась узурпирована держащими в руках религиозную власть. Без сонника и толкователя египтянин не мог понять, о чем ему «сообщает» его сновидение.

Почему это важно для нас и при чем тут Фрейд? Не специально, но Фрейд проделал обратный путь, вернув сну право быть субъективным переживанием, а не общеупотребимой метафорой, вернув право каждому сновидцу быть агентом откровения – но в данном случае уже откровения бессознательного. Сонник не может знать о содержании вашей психики, только вы владеете ключами к открытию смыслов, а аналитик лишь помогает вам подобрать ключ к нужной двери, не внося собственные или какие бы то ни было другие смыслы в ваш сон. Конечно, речь уже не шла об общении с богами – на место древних богов пришло Бессознательное (дальше мы поговорим подробнее, почему оно иногда пишется с заглавной буквы «Б»).

Толкование: между Сциллой и Харибдой

В начале «Толкования сновидений» Фрейд пишет, что ему придется пройти между Сциллой и Харибдой, чтобы найти именно психоаналитическое понимание сновидения. Под этими двумя архаическими чудовищами Фрейд имел в виду толкование снов по сонникам всех мастей (а после заката Египта традиция такого авторитарного толкования бытовала везде и всюду) и медицинский, времен Фрейда, взгляд на сны как бесполезную и утомляющую деятельность мозга. В общем, одно чудовище – мистический авторитаризм, второе – научный нигилизм. Добрую треть книги заняла борьба с этими чудовищами, которые и не думали сдаваться (что говорить, их оппонирующие реплики мы слышим до сих пор).

Конечно, Фрейд не смог бы осуществить это виртуозное «плавание»[47] без достаточно крепкой лодки. Ею стала теория либидо и инфантильной сексуальности. То есть Фрейд искал в сновидении то, что максимально вытеснено, отдалено от нашего сознания и может найти дорогу обратно только в более свободном пространстве сновидения. А это, к примеру, – сексуальный акт, деторождение, половые органы, разница полов и т. д. Здесь возникает вопрос: как можно опровергнуть метод толкования снов, предложив… еще одно толкование? Избегая ответа «это – другое», здесь придется кое-что объяснить.

Поскольку психоанализ рождался из клиники, то есть лечения реальных пациентов, теория шла вслед за практикой. Практика же выявляла один за другим психические феномены – но не в алфавитном порядке, как нам всем было бы удобно, а в порядке от более яркого и болезненного к менее яркому. Так, Фрейд прежде всего заметил вытеснение (мы поговорим о нем подробнее позже), с помощью которого из сознания надолго удаляются неприятные, неуместные, некультурные воспоминания и ассоциации, бо́льшая часть которых связана с сексуальностью и агрессией. Почему так? Таково требование культуры. Говорить о самом интимном (о сексуальности) открыто – некультурно, так не принято. А чтобы закрепить требование культуры, об этом (о сексе) лучше и вовсе перестать думать (так, во всяком случае, было в конце ХIХ – начале ХХ века). Добавьте сюда традиционно негативное отношение религии к сексу (точнее, к блудной страсти) и новозаветное: «Я же говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф. 5: 28), и станет в целом ясно, почему сексуальное происхождение наших страхов, конфликтов и комплексов – не первое, что приходит нам в голову.

Быть открыто агрессивным тоже не слишком-то культурно. Мы, конечно, редко подставляем вторую щеку обидчику, но и избегаем проявлений ненависти к тем, чье мнение для нас важно. Старые запреты в смягченной форме крепко вписаны в нашу бытовую и социальную культуру. И это само по себе замечательно, что культура диктует! Но, придя в психоаналитический кабинет, вы вынуждены отделять требование культуры от внутренних бурлящих бессознательных желаний, которые все еще там, несмотря на внешний блеск «социально приемлемого Я».

Так почему же Фрейд предложил еще одно толкование, включающее сексуальность? Потому что, при всей нашей субъективности, мы не отделены от культуры, которая укладывает нас в прокрустово ложе ограничений. Мы обязаны вытеснять запретные желания, чтобы быть культурными (и заодно – быть невротиками при неудачном вытеснении). А самые запретные – желания сексуальные и агрессивные. И путь им в сознание заказан, если только они не пролезут в замаскированном виде на некую пограничную территорию, каковой и является сновидение – duty free психической жизни, не облагаемое культурной пошлиной. Ведь обо всем, что случилось во сне, мы можем сказать: «Какая глупость!», или «Какой странный сон!», или «Мне бы и в голову такого поворота не пришло!» – и так одновременно признать и отвергнуть свое сновидение.

Но сексуальность и агрессивность – далеко не единственное, что содержат наши сновидения, и для понимания всего остального как раз-таки и нужны индивидуальные ключи (или отмычки), которых вы никогда не найдете в сонниках и голове аналитика. Об этом Фрейд не устает повторять.

Работа сновидения

Внутри каждого из нас живет довольно амбициозный режиссер, который в то время, когда мы засыпаем, предлагает посмотреть что-то фантастически интересное или более или менее удачное, а иногда и довольно сырое, смонтированное наспех, – то, что мы обычно называем сновидением. Амбициозен он потому, что считает, что лучше кого бы то ни было способен показать в метафорической и аллегорической форме все аспекты нашей внутренней жизни: переживания, конфликты, травмы, желания, мечты… Этот режиссер – наше «сновидческое Я»[48]. Откуда он черпает вдохновение? Фрейд говорит о нескольких источниках сновидения, среди которых: дневные остатки, соматические возбуждения и, самое интересное, вытесненные содержания, пробирающиеся в сон под разными масками – в том числе знакомых вам людей, незнакомцев или собирательных персонажей, попавших вместе с вами (или без) в ту или иную ситуацию сновидения. Дневные остатки – это в прямом смысле остатки событий и впечатлений за день. Соматические возбуждения проще всего объяснить всем понятным примером: вы видите воду в любой ее возможной форме и количестве, когда вам на самом деле хочется в туалет. Маской же может быть все что угодно. Возвращаясь к сексуальности: вы видите во сне, к примеру, сделку по слиянию компаний – что может быть маской для иного слияния, любовного, которого вы опасаетесь или желаете, но боитесь. Или ровно наоборот! Вы видите сексуальную сцену, и она будет маской для вашей ситуации на работе (слияние компаний, которое может стоить вам должности), о которой вы не хотите или боитесь думать, – но во сне это слияние окрашивается удовольствием без всяких неприятных переживаний.

То или другое – в сон входит то содержание, которое вытесняется по самым разным причинам, главная из которых: это неприятно. Зачем оно возвращается? Чтобы сновидение проделало свою работу – по психизации, репарации, принятию того, что изгоняется из сознания и создает бессознательное напряжение. Как? Может быть, сновидение должно быть назидательным и педагогичным, чтобы объяснить вам, что можно вытеснять, а что нельзя? Вовсе нет. Фрейд говорит, что сновидение – это исполнение желания. Всегда, за некоторыми исключениями (о них мы поговорим в связи с травмой и процессом психической дезорганизации). Даже если сюжет максимально замысловат. В двух примерах выше все просто: в первом случае запретное желание сексуального слияния подается под соусом выгоды от слияния компаний и четких правил, понятной последовательности действий, законности, обоюдного желания сторон, что исключает все возможные тревоги и страхи в этом процессе. Во втором случае неприятная и тревожащая рабочая ситуация оборачивается удовольствием и страстью, а также доверием между партнерами в любовном акте. Желание здесь – слиться так же приятно и гармонично, как это бывает в постели.

На простых примерах все вроде бы понятно, но наши сны могут быть намного сложнее и запутаннее, конечно. Интересно, что, анализируя свои сны в психоаналитическом ключе, можно найти и понять свой способ символизировать, то есть в каком-то смысле составить свой собственный «сонник»! В целом работа сновидения довольно творческая и мало чем отличается от написания книги или работы над сценарием. В частности, одним из методов сновидения является «драматизация», то есть создание какого-то сюжета сна из вашего (обычно – бессюжетного) внутреннего конфликта. Другим методом будет «смещение» – когда вместо реального человека, источника ваших переживаний, вы увидите во сне… начальника, подругу, случайного встречного. Еще один метод – «сгущение», как в «Женитьбе» Гоголя: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколь-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича…» – и получается персонаж, о котором можно говорить несколько сеансов с аналитиком, чтобы распутать этот образный клубок. Подробнее обо всем этом вы можете узнать в «Толковании сновидений» – эту книгу Фрейд писал так, чтобы ее мог прочесть любой интересующийся психоанализом.

«Королевская дорога к бессознательному» – но к какому?

Как известно, именно в «Толковании сновидений» Фрейд назвал сон «королевской дорогой к бессознательному»[49]. По сравнению с оговорками, описками, ослышками и ошибочными действиями сновидение обладает куда большим размахом и свободой для проявления бессознательных желаний и фантазий. Ближе к сновидению стоят свободные ассоциации на сеансе психоанализа, но они в большей степени ограничены цензурой, поэтому свободными ассоциациями приходится «идти в обход». Да, и в сновидениях есть психическая цензура, своего рода таможня, но есть и работа сновидения, чтобы творчески, по-королевски пройти через нее зеленым коридором. Мы не выдумываем сновидения сознательно, они скорее случаются с нами. Мы говорим «я видел во сне», а не «я придумал». Может быть, именно это свойство сновидений (признание авторства, но и отчуждение его одновременно) и позволило древним воспринимать сон как нечто привнесенное извне. Но и древние понимали, что во сне совершают какое-то таинственное путешествие. Понимаем ли мы его как путешествие в далекие миры или по направлению к не менее таинственному бессознательному – это все вопрос нашей картины мира и «языка», на котором мы говорим (мифологический, мистический, научный, художественный, психоаналитический… – их много). Можем ли мы сказать, что и боги, и демоны – обитатели бессознательного? Таково было убеждение Фрейда, подкрепленное шекспировским «Ад пуст, все бесы здесь»[50].

Фрейда считают оппонентом Карла Густава Юнга в вопросе о бессознательном, поскольку Юнг говорил о «коллективном бессознательном» и больше склонялся к мистическому толкованию тех или иных феноменов, а Фрейд был в этом смысле скептичен. Да, Фрейду как ученому был присущ скепсис, позволяющий беспристрастно анализировать психические феномены, однако исторически Фрейд и Юнг вместе работали над анализом бессознательных содержаний, и именно Фрейду принадлежит идея о «филогенетическом наследии», которое каждый из нас несет как память поколений. В «Лекциях по введению в психоанализ» Фрейд пишет: «Мы поставлены перед фактом, что сновидец располагает символическими способами выражения, которые он не знает и не может узнать в бодрствовании. Это столь же поразительно, как если бы вы обнаружили, что ваша служанка понимает санскрит, хотя вам известно, что она родилась в богемской деревне и никогда его не учила»[51]. Фрейд делал предположения, объясняя такое наследование «способов символического выражения» (а проще говоря, совпадение значений сюжетов и символов в сновидениях разных людей, представителей разных культур) всеобщностью языковой символики и гипотезой о том, что все языки так или иначе формируются похожим путем, а возможно, у них есть и «общий предок». Однако однозначно ясного ответа на этот вопрос он не нашел, лишь констатировав, что индивидуальное бессознательное не может быть оторвано от родительских бессознательных, семьи, поколений, культуры и человеческого вида в целом.

Фрейду также принадлежат слова: «Там, где было Оно, должно стать Я»[52]. Однако важно верно понимать, что он мог иметь в виду, ведь Оно (бессознательное) хоть и влияет на нашу жизнь, однако остается до конца не познанным и недосягаемым. Древние предостерегали от попытки выведать священное знание, не будучи к этому готовым, – за такое можно было расплатиться рассудком. Если перевести это на современный язык, штурм бессознательного как психической инстанции может быть опасен для психического здоровья того, кто самонадеян, но не готов к встрече с самым архаическим пластом нашей психики. Завершая вышеуказанными словами лекцию о разделении, расщеплении Я (о многоликости Я, о связанных с ним других инстанциях психики и о патологических расколах Я), Фрейд говорит о культурной работе, подобной осушению Зейдерзее – залива в Нидерландах, часть которого как раз в этот период (1932) было решено осушить из-за частых наводнений, уносивших жизни людей. Завоевание территорий бессознательного (насколько это возможно и представимо) оправдано тогда, когда мы имеем дело с причиняющим страдания симптомом – то есть тогда, когда содержание бессознательного зашло (!) на не принадлежащие ему территории. В остальных случаях мы остаемся скорее «туристами», не нарушающими порядки той местности, по которой путешествуем, лишь расширяя свой кругозор.

Notes