- -
- 100%
- +
Я обхватил колени руками. Заслужил, все заслужил! Пауль все листал аптечное меню. Долго он его листал, будто картошку жареную по промокоду найти не мог.
— Как твои дела? — спросил я хрипло.
Он на секунду оторвался от экрана. Его взгляд скользнул по мне — и, в частности, по фижме (я до сих пор в неё замотан!), по моим выбившимся из-под неё нелепым кудрям, по всему моему жалкому виду.
— И чё ты тут валяешься? — Спросил он вместо ответа. — К кастингу на социальную рекламу готовишься? Об антипривочниках?
— Дезинфектант хотел купить. — Пробормотал я, уткнувшись лбом в колени. — Гипердез… Для соседей. Как твои дела?
Он снова вздохнул с превеликим утомлением.
— А что, твои соседи тебя уже не выдерживают? А насчет моих дел можешь сам догадаться. Если уж я в четыре утра стою в аптеке, так еще и ты тут…
Он снова ткнул в экран, выбрал что-то. Потом приложил палец — я внимательно смотрел, как он это делает, и он, кажется, сам беспокоился, потому что рука его чуть дрожала. Пауль прищурился — экранчик грузился — и вот, система его приняла. Он стал копошиться в складах своей бурки, вытащил купюры, затолкал их в терминал. И сразу несколько ячеек распахнулись с громкими щелчками. Одна из них ударила мне прямо в шею.
Пауль стал быстро сгребать свои лекарства из открывшихся ячеек. Он вообще двигался очень резко и дёргано.
— За спиной у тебя твой дезинфектант. — шикнул он, пока я растирал шею. — И прекрати валяться.
Я обернулся: в ячейке, что больно врезала мне, действительно был флакон дезинфектанта. Пауль уже рванул куда-то на выход, но я быстро встал и окликнул его:
— Пауль, — Я все еще по-идиотски держался за шею, — Постой ты… Сколько с меня?
— Сколько? — Он уже стоял у двери, но все же обернулся, — Заплатить хочешь? Ну давай, заплати.
Он назвал мне цену, и я стал искать по карманам купюры.
— Ты нашел новый дом? — спросил я, пока мог, — Где ты теперь живешь?
— Нашел. Тебе какая разница? В гости зайти?
— Я живу на Командорской. — Выпалил я, сам не зная, зачем. Может, надеялся, что он запомнит, — Это не так далеко.
Он вроде бы и смотрел на меня, а вроде бы и не слушал. Потом он как-то странно, неуверенно, оперся на стену, постоял так и встряхнул руками резким, судорожным движением.
— Ячейку закрой. — Ответил он мне.
Я нагнулся, чтобы толкнуть дверцу ячейки. В это время он, видимо, решил побыстрее от меня сбежать и потянулся к ручке наружной двери. И промахнулся. Он просто схватился за пустоту сантиметрах десяти от нее. Потом снова потянулся и снова промахнулся.
И так четыре раза.
Эти его движения здорово напугали меня. До этого момента, мне казалось, что он относительно в порядке, разве что руки у него подрагивали.
Но хочу сказать, что у него всегда дрожали руки, и вообще он вечно дергался. Но не суметь схватиться за ручку четыре раза подряд — это действительно страшно. Так что я закрыл ячейку и обеспокоенно спросил его, все ли с ним хорошо, на что он, конечно, мне не ответил, наконец успешно открыл эту чертову дверь и вышел на улицу.
Я выскочил следом, уже решив про себя, что не буду лезть, если он побежит от меня галопом. Но он не побежал. Он стоял на лестнице, придерживаясь за перила.
— Эй, — Снова окликнул его я, — Ты в порядке?
Он не смотрел на меня, а бешено бегал глазам по улице, как будто она вся была усыпана минами.
— Ячейку закрой. — Снова повторил он.
— Э-э… — Протянул я, как идиот, — Я закрыл… Пауль, твоя биометрия… Она хорошо работает?
Не знаю, зачем я это спросил. Пауль обернулся и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Его мозг явно потратил пару лишних циклов, чтобы обработать мой вопрос и связать его с текущей ситуацией. Наверное, это я и хотел проверить.
— Что? — Переспросил он с искренним непониманием. Не возмущенно, не саркастически. Потом он помолчал немного, помотал головой и продолжил уже серьезнее: — Моя биометрия… работает ровно настолько, чтобы открыть ячейку. А что? Есть сомнения?
— Нет сомнений…
— Что тебе нужно?
— Я… — Я замялся, помахал перед его лицом деньгами, — Я хотел отдать. За дезинфектант.
— Кого отдать?
Не шучу, он спросил это, глядя прямо на купюры в моих руках. Я притянул деньги обратно к себе и посмотрел на него вопросительно:
— Ты че, тоже пьяный? — Спросил я в лоб. Но я был более чем уверен, что он трезвый. От него не пахло пьянством.
— Отстань от меня. — Сказал он почти жалобно и, опираясь на перило, пошел вниз по лестнице. — Ты можешь перестать орать?
— Я не ору.
— Тогда просто замолчи.
Я не мог спокойно смотреть, как он спускается. Он шел, будто резко заболел чем-то вроде Паркинсона — иначе я не мог объяснить эту рассыпающуюся походку крошащегося деда. Вроде бы спустился, вроде бы ступил на асфальт…
И вдруг — просто сложился пополам и упал.
Я не думал, что это случится так резко. Он не споткнулся, не поскользнулся — просто грохнулся плашмя.
На мгновение я даже подумал, что он просто умер. Я тут же подбежал к нему, попытался приподнять.
— Отстань от меня. — Снова повторил он, даже не подняв головы.
— Да что с тобой твориться? — Спросил я испуганно, но уже с облегчением: жив хотя бы. Хотя на что это похоже? Лежит на асфальте в пять утра и бормочет «отстань»!
— Не ори… И не трогай меня.
Сказать, что я был в ужасе — ничего не сказать. Я думал, что эта ночь не может стать хуже, но у судьбы были другие планы. Моя черепная коробка превращалась в титановую кастрюлю с протухшим супом из лопухов и щавеля.
Я попытался коснуться Пауля, но он застонал, будто я ножом его режу, стал ругаться и ныть, что ему больно. Как никак, я все же приподнял его и взял под руку.
— Слушай, — Сказал ему я, — Я не могу тебя тут оставить. Утром меня убьешь, окей?
Он не шевелился. Похоже ему действительно было больно. По пути он не говорил почти ничего, а когда я уже затащил его в дом, и мы зашли в лифт, он вдруг спохватился и стал вырываться. Я отпустил его.
— Куда ты меня? — Спросил он.
— Домой.
— Куда?
— К себе домой.
— Командорская? — спросил он спустя пару секунд.
Я поморгал удивленно и кивнул — совсем я не понимал, что с ним все-таки происходит, но он точно был не в себе.
Когда мы вышли из лифта, он вдруг ломанулся куда-то в сторону. Я схватил его за капюшон и потянул на себя. Он оживился, стал материть меня и моих родителей, плеваться желчью, и все же я затолкал его в квартиру.
Мы ввалились с грохотом. Пауль тут же скатился вниз по стене и осел на обувном коврике, натянув капюшон на глаза, как я некоторое время назад свою проклятую фижму.
— Ты уж прости, — Сказал я, громко всхлипнув от ярости, — Прости, что не оставил тебя на улице, Пауль! Вот такой вот я! Последняя сволочь!
Он вообще не посмотрел на меня. Он, кажется, бешено осматривал комнату — угол, двери, тени, плинтус — но я в тот момент не придал этому значению. Потом он приподнялся и, цепляясь пальцами за стену, пополз к ванной. Я всё жужжал у него над ухом, предлагал помочь, но он даже попытался толкнуть меня, правда, сам чуть от этого убился.
В туалете он попытался сесть на край ванны, пошатнулся, и мне снова пришлось его прихватить. Он заорал так, что не проснуться было невозможно:
— Руки убери, я сам!
Мне пришлось выйти, но дверь он оставил открытой. Я сел у стены, коснулся ладонями пола и побледнел — эта чёртова Шмуликовская слизь была даже здесь, в коридоре. Скоро уже будет светать. Мое сердце бешено заколотилось — теперь, когда здесь ещё и Пауль, я вообще не знал, с чего начать. Поэтому я начал с пустословия:
— Слушай, — просипел я, пока он шумел своими тряпками. — Я не знаю, что с тобой происходит, я вообще ничего не понимаю, но мне правда очень стыдно. За ската, за всё. За голубцы мне тоже стыдно. Я об этом уже который день думаю. Я правда надеялся, что у тебя сложится всё хорошо. Я, наверное, другом тебя считал… Знаю, что ты меня, скорей всего, нет…
Пока я нёс этот бред, я сидел спиной к ванной. Видел только его суетящуюся тень на стене и слышал звуки: как он открывал свои лекарства, как шумит вода… ничего необычного.
А потом дверь напротив резко скрипнула. Из неё выглянула Инга. Наши взгляды встретились — мой отчаянный, ее до ужаса испуганный. Она, посмотрев на меня и на Пауля, громко ахнула и тут же захлопнула дверь. Я не успел ей ничего сказать. Да я и не знал, что говорить.
Мне стоило как можно скорее начать оттирать пол от слизи. Я уже подскочил, чтобы хвать тряпку, но, обернувшись в сторону ванной, застыл. Пауль стоял, прислонившись к раковине. Он снял часть бурки, оголив руку от локтя до запястья, и пытался вколоть себе что-то в вену, удерживая жгут в зубах. Кожа с его руки слезала лоскутами — будто его облучили радиацией, ей богу. Пальцы его ужасно дрожали, и я не знаю, как и куда он собирался попасть. Чтобы не смущать его (или, чтобы этого не видеть… А я ужасно боюсь этих всех уколов), я в то же мгновение отвернулся.
Впрочем, стало все еще хуже: ровно в ту же секунду в коридоре появилась Арабелла. Она неслась в туалет, сломя голову, и Пауль ее не слишком смущал. Я попытался ей что-то крикнуть, но она жестом показала, что лучше ее не останавливать. Вломившись в ванную и почти перескочив через меня, она чуть не добежала — и ее вырвало на пол.
Пауль уронил уже пустой шприц и почему-то перепугался до одури. Он вылетел из ванной, споткнулся об меня, привстал, но долго не пробежал. В итоге он сел спиной к двери моих бедных соседей и закрылся руками, будто мы с Арабеллой собрались его коллективно избивать.
Я присел на корточки напротив него.
— Ау… — сказал я ему так мягко, как только мог,. — Ну чего ты? Скажи мне, что такое? Чего ты боишься? Это же просто девчонка… Она не опасная, чего ты так её испугался? Ну вырвало ее тебе в ноги… Ну, она перепила очень… С ней всё ясно, а с тобой что?
Я попытался осторожно, одним пальцем отвести его руку от лица. Он вздрогнул, но не оттолкнул — опустил руки и уставился в пол где-то у моих колен.
— Что ты себе вколол? — Спросил я, уже почти шёпотом, — Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Понимаю. Это… чтобы успокоиться…
— И как, ты… успокаиваешься?
— Успокаиваюсь.
У нас с ним сегодня разговоры были особенно интеллектуальные.
Я посмотрел краем глаза в сторону ванной, где Арабелла, судя по звукам, вела неспешную, борьбу с унитазом, и глубоко, с дрожью, вздохнул.
Девочки, Пауль, слизь на полу, соседи за стеной!
— Я могу… — Я облизнул губы от волнения, — Я могу постелить тебе в комнате. Но в комнате спит ещё одна девочка. И эта тоже вернётся туда, как закончит. Хорошо? Они не страшные. И там сам их не пугай, пожалуйста. Все тут напуганы, и я в особенности…
Он сначала не отвечал, а потом сказал таким тоном, будто я его часами у этой стенки мучил:
— Только не ори… ладно?
Следующие полчаса я суетился, разрываясь между ними тремя. Ханна проснулась от шума, и ей пришлось объяснять, что все в порядке. Хуже того — она уже почти протрезвела и даже попыталась предпринять попытку уйти. Когда я разложил их всех в своей крошечной комнате и убедился в том, что они все успокоились, я, уже еле стоя на ногах, пополз в ванную. Открыл флакончик и стал обливать все поверхности дезинфектантом. Это было долгое дело — наносить его нужно очень тонким слоем, а потом он засыхает и превращается в пленку, которую сухой тряпкой убирать нужно. Я залил им все — полы, полки, ванную с унитазом. Хватило мне его в самый притык. Потом я и в коридоре стал его наносить. Все, что от него осталось.
Я мало сплю, но глаза мои слипались. Я ждал, пока пленка подсохнет и, кажется, так и уснул.
24.08.2185
Я проснулся через пару часов от того, что Пауль, спасаясь бегством, поскользнулся на застывшем дезинфектанте. Было грустно, что он ушел — мне очень хотелось с ним поговорить.
Проверив, что девочки мирно похрапывают в моей комнате, я решил закончить с уборкой. Мне было тяжело отогнать нахлынувшие чувства — стыд за всё содеянное, страх, беспокойство. Поэтому, вычистив туалет и прихожую до блеска, я пошел на кухню, пока Инга с Каем еще не проснулись.
На моей половине было почти пусто. Я пожарил яичные хлопья и стал прикидывать, с каким лицом лучше кормить ими девочек. Не скрывать, что мне стыдно, или держаться бодренько? Преподнести хлопья так, нарочно показав, что я самый нищий из нищих, — мол, запомните этот завтрак, другого такого у вас не будет.
В аптечке у меня была целая дюжина горькушек. Я прихватил их в комнату вместе с едой и стал ждать.
Первая, где-то в девять утра, очнулась Ханна. Она меня очень стеснялась и всё порывалась разбудить Арабеллу, но та никак не хотела вставать. Так что Ханне пришлось остаться. Она немного поела, а потом стала жевать бодун-палочки и сплевывать их крайне стеснительно. Мне тоже было не по себе. Я не знал, о чем с ней говорить и как себя вести. От этой вопиющей неловкости я, сам того не заметив, тоже стал жевать бодун-палочку, и понял, что она у меня во рту только когда стало вязко. Ханна, наверное, теперь думала, что я тоже мучаюсь от похмелья и подбухиваю на рабочем месте.
Я должен был как-то развеять эту скуку:
— Так это… — Промычал я, — Вы студентки, я правильно понял?
На самом деле мне очень хотелось прочитать ей мораль о том, что не стоит так пить, но я сдержался.
Ханна отвела глаза и стала крутить волосы.
— Фактически еще нет… — Она улыбнулась, — Учеба с первого сентября… Мы вчера с Арабеллой приехали в город и заселились в общежитие. Отмечали первый день взрослой жизни.
— И на кого поступаете?
— На биофак. — Ханна оживилась, будто только и ждала этого вопроса. — Ксенобиология и генная инженерия. Будем работать с новыми видами, разрабатывать протоколы внедрения…
— И вам только исполнилось восемнадцать?
В моем тоне, кажется, все же промелькнуло мое неистовое желание начать читать мораль. Пришлось закашляться, чтобы она забыла.
— Арабелле на самом деле еще семнадцать.
Я зачем-то взял еще одну горькушку. Не такие уж они и мерзкие, если привыкнуть.
— А можете напомнить, пожалуйста… — Ханна совсем смутилась, — Как вас зовут?
— Мэлоун. Но лучше просто Мэлс. И лучше на «ты». Я не старый.
— Интересное имя. Что оно значит?
Я бы мог сказать ей правду — про блокнот, про Жужжалку, про то, что я просто ткнул пальцем в первое записанное в этой святой реликвии слово, и с тех пор решил, что буду так называться. Но это звучало бы безумно. После событий с Альфредом я, бывало, вспоминал, что выбрал себе имя из расшифровок, и испытывал эмоции крайне неопределенные. Лучше бы я выбрал себе имя в журнале «Драгоценные камни» или «Гороскопы на февраль». Или подсмотрел на этикетке от консервов — «Лосось тихоокеанский». Но моей вины в этом не было! Вина лежала на ненормальном авторе святого блокнота. Я бы с удовольствием вышел с ним на пару слов, если бы знал, кто он такой. Я все-таки надеюсь, что он не появляется каждый день в моем зеркале.
И я не уверен, что я правильно произношу это слово. Там было написано: «MALONE».
— Это мама выбирала. — Сразу решил я дать жару, — Так звали ее первую любовь. Когда ей было двенадцать… — Я немного осекся, — Она влюбилась в парнишку шестнадцати лет. Он умел играть на флейте и, по ее словам, делал это так профессионально, что птицы весной умолкали, чтобы не прерывать его симфонию.
— Птицы умолкали? — Переспросила Ханна с сомнением.
— Представляешь? — Я сам уже начал верить в эту историю. — Мама говорила, что однажды соловей упал с ветки в обморок, потому что не выдержал конкуренции. Ну и, короче, она называла меня в честь этого чувака.
— Понятно… А что, у твоей мамы с тем парнем не задалось?
— Он был совсем нищий. Поэтому нет.
Арабелла начала ворочаться, и Ханна — тут же бросилась ее будить. Шмулик соизволил прикрепиться к спине Арабеллы только после того, как она сжевала все горькушки. Потом они отблагодарили меня, попрощались и убежали восвояси.
А потом мне пришлось ползать на коленях и просить прощения у Инги и Кая за то, что я устроил им судную ночь. Я понимаю, что такое нельзя простить. Они очень боялись выходить из комнаты. Кай настаивал на том, что им нужно уезжать. И они действительно уехали. По моей рекомендации — в мой старый дом, обклееный санитарным бетоном.
Потом я снова пошел на работу. В тот раз обошлось без страшных происшествий. Работа за стойкой очень непростая… И сейчас я снова собираюсь на работу. Очень странно себя чувствую. И очень хочу взять отгул, но уже вроде оделся…
26.08.2185
Недолго я наслаждался одиночеством.
Ко мне заселилась семья беженцев. Из шести человек. Разумеется, я не запомнил их по именам. Они не особо-то и пытались представиться. Никто из них ни черта не понимает по-русски, зато орать на своем бусурманском они горазды!
Муж и жена, бабушка и трое детей. Самый старший парень — где-то мой ровесник, как я понял. Еще девочка и мальчик — лет пятнадцати и десяти. Все они втиснулись в одну комнату. И на кухне они не скромничали.
Никакой «моей половины кухни» больше не существовало. И теперь на кухне никогда не бывает пусто. То бабка колдует над кастрюлями и читает какой-то реп арабский по ощущениям, если я просто захожу за водой. То жена орет на детей…. Муж в основном молчит, но иногда орет на жену, занимает стул и сидит на нем часами, томно посматривая в окно. Дети носятся, падают, орут, визжат, смеются и плачут. Все это — в восьми квадратных метрах. Я пытался быть вежливым. Кивал, улыбался, вежливо пытался объяснить, что третья полка в холодильнике — она моя, но все бестолку. Даже показывал на нее пальцем, потом на себя, потом делал страшные глаза. Но ничего не помогло.
А в пять утра бабка начала шептать за стенкой. Я сначала думал, что начал сходить с ума, но потом сообразил — она молится. Хорошо, конечно, Паулю: наверное, макаронному богу не нужно молиться. Там же нет никаких догм. А тут — в пять утра вставай, шепчи, пока соседи не озвереют.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.