Тяжёлая рука макаронного бога

17.08.2185

Я не рассказывал Паулю, что я ничего не помню. А он не рассказывал мне ничего про себя. В наших условиях это была нормальная практика.

Но, пытаясь подружиться, я плёл всякую чепуху. Сказал как-то, что я родом из Зейского, и что когда-то был инструктором в детской лётной школе. Я не знаю, зачем я это сказал. Возможно, мне просто хотелось иметь хоть какое-то прошлое, даже выдуманное. А в культ я попал — ну… случайно… Пауль отреагировал на это на удивление спокойно (видать, на моем лице было написано, что я вполне мог провести полжизни в секте шизофреников) и сказал, что он родом из ПТК. Что ж, по нему было видно.

Не знаю, почему после моего приземления меня потянуло именно в Хабаровск. Возможно, это мой родной город.

Хабаровск я знаю интуитивно. Ноги помнят повороты лестниц, даже если глаза их видят их впервые. Я знаю, в каком переулке бары, в каком музеи, в каком магазины, где подешевле. Знаю маршруты автобусов, знаю, где найти уцененку, просто чувствую это место телом.

А Зейский… Зейский я пока не проверял, но я чувствую, как там. Я представляю его другим — не таким задымлённым что ли? Там здания ниже, а небо, наоборот, кажется выше. Там тише. И мне от этих мыслей становится одновременно спокойно и тоскливо, будто я вспоминаю место, где был по-настоящему счастлив. Или место, куда мне дорога навсегда закрыта.

У меня почему-то Зейский ассоциируется с кофе из автоматов очень.

Так как Пауль покинул квартиру первым, все оставшиеся с ней дела легли на меня. Я созвонился с хозяйкой, сказал, что мы съезжаем, отдал ей ключи. Она наорала на меня, что в квартире не убрано и мне пришлось напоследок все отдраить. И наорала она на меня за то, что я отколупал санитарку. Но простила.

Оказавшись на улице, я, как обычно, забрел в первое попавшееся кафе, чтобы подключиться к вайфаю. Мобильного интернета у меня так и нет.

Пауль рассказал мне, где можно купить одноразовые, чёрные симки. Первые месяцы нашего общения он менял их, как параноик — после каждого серьёзного заказа. Потом, в один прекрасный день, у Пауля появилась одна постоянная. А вместе с ней и мобильный интернет. Он не рассказывал, как, но я же не дурак: видел, как он то и дело, перед выходом в свет, надевал линзы с карими радужками. Свистнул где-то чужую биометрию, сделал как-то накладки, видать, купил себе на чужое имя кусочек жизни.

Так как мне незачем было больше держаться в районе Иголочки, я хотел подыскать жилье в доме без санитарного бетона. Посидел, поискал. Опыта и связей у меня уже больше, и я увереннее стою на ногах. Нашел по знакомствам арендодателя, списались, все мои нюансы обсудили.

В тот день мне пришлось много кататься на автобусах. Городские автобусы, в отличие от межгородских, я ненавижу. Я не понимаю, куда эти бабки несутся в восемь утра, в два дня, в восемь вечера и в полночь — их количество не уменьшается, не зависит от праздников и выходных. Один раз я даже нарочно подсмотрел за одной такой особью в оверсайзе: она села на автобус, доехала до конечной, распугала всех школьников, а потом вышла и села на тот же автобус, но уже по другую сторону дороги. Что у них творится в головах?

Ехать мне нужно было далеко, так что я забился в самый дальний угол, на задний ряд. Сидел и думал о своем. Но даже там она умудрилась меня достать.

Клянусь богом, я ее не видел. Потому что зачем мне вообще куда-то, кроме окна, смотреть? Но она подошла, завизжала, почти схватила меня за локоть:

— Молодой человек! — Ей по голосу лет сто двадцать, а то и больше. И пахло от нее подобающем образом. — Не стыдно?

Не понял я, за что мне должно было стать стыдно. А вот ей хватать за руки незнакомцев — не стыдно?

— Что такое? — Растерянно спросил я.

Я посмотрел на нее: она была жуткая очень, как кукла разбитая. У нее лицо все испещрено этими дурацкими лазерными шлифовками, поэтому кожа у нее была неестественно гладкая, но возрастная пигментация никуда не девалась… Волосы у нее тоже неестественно густые, а хуже всего — глаза! Ой, по глазам все мигом ясно стало!

Это еще до Ксеногенеза была такая мода — менять себе цвет радужки на яркие, кислотные цвета. Этот ядерно-зеленый четко дал понять, что я имею дело почти что с мумией.

— Что такое? — Эта пенсия передразнила меня и цокнула. — Встань!

Вот так вот — без «вы», без «пожалуйста». Я бы уступил, мне не сложно, но когда они налетают, плюются в лицо и общаются с тобой так, будто ты и не человек вовсе, хочется с размаху врезать ей без объявления войны. У меня чувство справедливости в такие моменты особенно обостряется. Я не встал.

— Как вы разговариваете? — Спросил ее я. — Я вам что, правнук? Вы меня не знаете. Во-первых, не встань — а «встаньте», во-вторых — «встаньте, пожалуйста», а в-третьих — лучше уж говорить «уступите, пожалуйста»…

Она перебила меня, снова завизжав о своем «как не стыдно!». И некоторые другие бабки стали коситься на меня. Она уже стало было оттягивать меня, и я встал, лишь бы она не трогала меня руками. Глаза у нее, конечно, очень страшные. Вот что за несправедливость: им можно было менять цвет радужки, и они выбирали такие цвета! Да если бы его сейчас можно было менять — я бы точно выбрал не ядерно-зеленый, а что-то более, скажем… пастельное? Хотя я бы вообще ничего не выбирал! Я не сумасшедший, и меня мои карие уродливые устраивают.

Она материла меня долго, а потом выдала:

— Вот, всю жизнь работала, институт на Марсе строили, а теперь что? — Она закатила свои ублюдские глазенки. — Молодёжь пошла! Ни стыда, ни совести! При Путине-то хоть порядок был, а не то, что сейчас! Порядок был, цель была! А потом… этот ушлёпок Жмуриков со своей пассией Железняковой пришли!

Я в осадок чуть не выпал. При каком Путине? Какой Жмуриков? Я ее недооценил: ей лет сто пятьдесят! Это тяжелейший случай: она застала РОССИЙСКУЮ ФЕДЕРАЦИЮ, участвовала в ПЕРВОЙ КОЛОНИЗАЦИИ МАРСА, сделала себе эти глазенки, ПОТОМ ПЕРЕЖИЛА ХОЛОДНУЮ ВОЙНУ, КСЕНОГЕНЕЗ, ЭПОХУ КРИЗИСА, и теперь — наверняка до сих пор отрицает существование Комитета общественного спокойствия, и обзывает несчастных КОСовцев полицейскими, или, что еще хуже — РОСГВАРДЕЙЦАМИ? Она же из тех, кто не может представить страны без ПРЕЗИДЕНТА.

Еще одна молодая бабка, что сидела рядом с ней, вдруг подключилась к ее словесному поносу:

— Какой Марс? — она фыркнула. — Тебе лет то сколько? Путина еще до Кризиса не стало! Кому ты стелешь?

— Какой-какой!? Обыкновенный! Я, знаешь ли, остаться там могла. Но муж не отпустил! И вообще молчи! Я при Путине летала! Руку ему жала! А эти… эти менеджеры в костюмах от «РосБиоХима» всё похерили! Жмуриков этот, гад, ещё на совбезе говорил, что государство — это «неэффективный актив»! Слышала?! АКТИВ! — Она вся тряслась от ярости, — Что уж там «страну»!? Уже и слово это выветрилось, опошлилось! Страна — это когда есть кто-то, наверху. Кому можно написать письмо. Кто в ответе за всё. Президент, царь, не важно! А сейчас что? Сейчас все безликие какие-то! Им на нас всех плевать, у них акционеры есть! страна — это когда одна беда на всех! Раздербанили Россию на корпорации… Они же сами вирус и выпустили! А был бы Путин… он бы им всем… показал бы им всем… И никакого Ксеногенеза бы не было. Порядок бы был… — Вот тут она посмотрела на меня так, будто я лично развалил ее Россию, — а самое страшное, что молодежь этого даже не понимает… Для них так и было. Им не с чем сравнить…

— Чего несешь!? — Вторая бабка оглянулась, — Уж о таком бы потише! Это не мы Ксеногенез выпустили, это американцы!..

Они стали спорить, чей же все-таки был Ксеногенез: наш или импортный. Невыносимо было это слушать, просто невыносимо! Я пробрался сквозь толпу, встал поближе к водителю, лишь бы быть подальше. Но я все равно их отлично слышал. В такие моменты я жалею, что у меня превосходный слух. Сто лет уже, блин, как корпократия… И нет — они все еще ноют. И из-за Ксеногенеза спорят. У старших поколений вечно так: они пока думают, кто виноват, не замечают, как мир меняется. И приспосабливаться к нему, как следствие, не успевают.

Я уже думал, что до нового дома не доберусь никогда. Но я добрался!

В этот раз мне достался домик поновее, стабковский — один из миллиона, которые строили оптом в 50х.

Соседями моими каким-то чудом оказались чистые. Давно я их не видел — с самой, наверное, ночлежки! Их было трое: муж с женой, лет под сорок, и их девочка, лет восьми. Я разок столкнулся с ними в коридоре, и они все разом прижались к стене, пропуская меня, будто я к ним на обыск пришел.

Как же мне жалко их, особенно девочку. Её зовут Карина. Такая милая, видно — ещё совсем ребенок. Со мной заговорить то и дело пыталась, смеялась иногда так весело. Зубов у неё половины не было.

А взрослые, родители её, Инга и Кай их зовут, конечно, очень расстроились, что я теперь их сосед. Оно и ясное дело… На кухню они теперь заходили с опаской, за Карина — глаз да глаз, посуду им пришлось подписать, чтобы я не дай бог их вилку в руки не взял. Они меня боялись очень, но я с ними сразу поговорил — сказал, что всё хорошо, и я буду относиться к ним с уважением.

Ну жалко мне было их очень… Я вообще не понимаю: о чём думали люди, которые в 25-м отказались от базового иммунного пакета? Как можно было сознательно выбрать столько проблем? Они же слышали, что случилось с Европой! Они видели, как полмира превратилось в генетический суп! Неужели было не страшно?

Я читал об этом. В 125-м же люди впервые столкнулись с Ржавейкой. У тогдашних людей она лёгкие съедала за неделю. Человечество, черт возьми, чуть не вымерло! И тут приходит спасение — «Базовый Иммунный Пакет». Не какое-то там «улучшение», а жизненная необходимость!

И они… отказались. Добровольно, по идеологическим соображениям. «Бог создал человека по образу и подобию», «мы не хотим стать мутантами». Я это всё читал. И что выходит? Своим отказом они стали опасными, стали плодить новые штаммы. Каждый чистый — разносчик новых зараз, которые могли убить уже нас, модифицированных.

И, если я не ошибаюсь, в 35-м их лишили права на размножение. Жестоко… Но что с ними было делать? Оставить плодиться и множить угрозу? А выселить всех — значит, просто убить.

И вот результат! Спустя полвека — Карина. Ребёнок, обречённый на жизнь впроголодь, на вечный страх, на болезни, на отторжение. Она никогда не сможет поступить в институт, получить нормальную работу, выйти замуж. Её род прервётся на ней.

И сейчас им уже никакой стандартный пакет не поможет. Потому что стандартный пакет нужно было делать тогда — в двадцать пятом. Их бабушкам и дедушкам. Сейчас уже мир другой, и мы другие. Одного пакета им будет мало, а новый специально для них никто разрабатывать не будет.

Эта девочка еще вечно картинки рисовала и вешала их на холодильник. Я один раз застал ее за этим делом, спросил, что она рисует.

— Единороги, — ответила она, — А вот тут еще единороги. И травка здесь. Мама говорила, она зеленая.

Она огрызками какими-то рисовала, и мне вдруг стало горько от того, что у нее даже карандашей нормальных нет. На следующий день, перед работой, я купил ей пачку карандашей, красок, ластиков и всякого такого. Вернулся с работы ночью, оставил все это дело на кухне на их половине стола.

На следующий день меня смущенно отблагодарила Инга. Мы переговорили с ней так по-доброму, и меня вдруг осенило: им санитарный бетон бы определенно пошел на пользу. А старая хозяйка сдавала комнату и всяким таким, вроде меня, так что и им бы сдала. Хотя одну из комнат я уже отковырял…

А теперь по поводу работы. Я решил, что не хочу углубляться в криминальные круга — не знаю, что-то мне не по себе от всех этих историй. Я готов был найти работу низкооплачиваемую — мойщик посуды какой, грузчик, что угодно, лишь бы наличными платили, без биометрии, и лишь бы не криминал. Мигрантов меньше стало, и шансы мои повысились. И я увереннее теперь стою на ногах.

Оказалось, что недалеко от дома моего недавно открылся бар. Он определенно не соответствовал необходимым санитарным нормам, но уже пользовался большой популярностью, во многом потому, что располагался он еще и недалеко от студенческой общаги, а цены в нем были приятно низкие. Открыл его какой-то молодой парень, и сделано там всё было на коленке. Вместо столов там были стальные бочки, а вместо стульев — ящики, а свет — это перекрашенные УФ-лампы для дезинфекции. Все внутри отливало сиреневым трупным свечением.

Я его сразу заприметил — его маргинальный вид дал мне слабую надежду. И что сказать — мне повезло. Хозяин, парень по имени Стеша, выслушал мою историю с биометрией, почесал щетину и сказал:

— Ну, ясно… Бывает, наверное? — Он махнул рукой в сторону зала. — Первый месяц поработаешь так. Потом, если приживёшься, решим вопрос с процентами от выручки. Официально, ясное дело, никак. Решишь вопрос — устроим, как надо.

Первое месяц — уже хорошо! Завтрашнего дня может и не быть!

22.08.2185, 03.43

Не знаю я, что со мной творится.

Вчера в баре был особый ажиотаж: все-таки моя первая рабочая пятница. Мы с моим коллегой — парнем лет двадцати, Кристофером — работали вдвоем за стойкой. Уже даже в восемь вечера сюда столько народу навалилось, что мы в четыре руки не успевали наливать. Тысяча морд тыкались в стойку! И попробуй запомнить каждого! Мы то и дело менялись: сперва он обходил столы, потом я. В этом свете, в этом шуме, хоть помри! Серьезно, сегодня было особенно шумно — меня просто разрывает на части, учитывая, что я и тихие звуки слышу. И лязг стаканчиков этих, и обрывки диалогов, и как у нас колонка кряхтит, и как лампы гудят.

Кошмар. И эти пьяные придурки думают, что я их не слышу и нарочно кричат погромче. Или своими мокрыми пальцами тычут в экранчик, не попадая по кнопке, блин! Некоторые кретины, пьяные в щи, ещё ныть умудряются: «братишка, а можно налом?». Нельзя, блин, нельзя! Меня злость берет!

Где-то в десять вечера в бар втиснулись две девочки. Каким-то чудом они пробились к стойке как раз в тот миг, когда один из тех, кому я наливал уже раз двадцатый, на секунду отошёл. Они вдвоем запрыгнули на его бочку.

Не знаю, как я буду это рассказывать. Постараюсь быть с собой честным до конца, ведь пишу я для того, чтобы хоть как-то в себе разобраться.

Две девочки — совсем юные. Одна из них — с лицом абсолютного ребенка, ей, ей-богу, на вид не больше четырнадцати! Круглые щёки, нос пуговкой, тонкие запястья и наивные-пренаивные глаза. Смуглая, вся в веснушках, а волосы — светлые, почти жёлтые. Стрижка у неё интересная: спереди короткие волосы, все разной длины, а сзади — длинные в косе. И вот эти передние пряди выкрашены в ядовито-розовый.

Её подруга будто отобрала у нее всю взрослость. Высокая, фигуристая, с длинными каштановыми волосами, взрослая на вид, но по глазам видно — тоже совсем девочка, просто лучше маскируется.

Когда я их увидел, у меня внутри что-то ёкнуло. Я никогда их не видел, они никого мне не напоминали! Но было чувство, будто я вот-вот их узнаю, а они — меня. От этого становилось и страшно очень, и до жути хотелось, чтобы это случилось.

Но они не узнали меня. Конечно, с чего бы? Мы незнакомы. А я смотрел на них и испытывал… что-то наподобие дежавю? И это — не десятая часть того, что творится во мне сейчас.

Их зовут Арабелла и Ханна. Я это уже выяснил.

Так вот, едва они уселись на бочку и схватили меню, я, сбитый столку всеми этими внезапными чувствами, совсем завис. Кристофер толкнул меня локтем и прошипел, чтобы я шел обходить столики. Я вылетел из-за стойки, как ошпаренный. Собирал пустые стаканы, подносил новые, а сам всё искал их взглядом. Мне почему-то было важно, чтобы они не исчезли из моего поля зрения, поэтому я вернулся к стойке так быстро, как только смог.

Вернулся — а они уже делают заказ. Кристофер тыкает в терминал. Ханна, та, что постарше, прикладывает палец к сенсору — и ей уже есть восемнадцать! Арабелла тем временем беззаботно хохочет, болтая ногами! Видать, у Ханны только вчера был день рождения, и вот они уже здесь. Алкоголички малолетние!

Вот даже сейчас, когда я это пишу, мне не по себе. Почему мне не всё равно? Я за эти дни стольким несовершеннолетним налил, что сбился со счёта! Почему сейчас — не всё равно?

От стойки они так и не отошли, так и сидели на бочке. Они опрокинули ПО ПЯТЬ ШОТОВ КАЖДАЯ. Хохочут, под музыку покачиваются, о чём-то своём болтают. И Арабелла, размахивая руками, с ухмылкой говорит такая Ханне:

— Да это же вода, просто вода!

Меня от этих слов чуть не затрясло. А я, потому что пялюсь на них, не успеваю обслуживать других. Кристофер меня ругает, по рукам бьёт. А я в этой суматохе, среди рёва музыки и пьяного гомона, ловлю каждое их слово! Я не хотел! Я понимал, что не должен! Но не мог с собой ничего поделать!

Я не хотел, чтобы они напивались. За них было до ужаса страшно. Они пришли сюда одни. И куда они потом пойдут?

Они начали кричать: «повторите, повторите!». Уже руками ко мне потянулись, стали орать громче — я же, блин, наверное, их не слышу!

Когда наливал, у меня руки тряслись. Будто что-то ужасное делаю, неправильное.

Через час они уже готовые были. Уже на стойке обе развалились, и все не унимаются — заказывают ещё и ещё. Арабелла упала головой на стойку, голову чуть ко мне повернула — и стала смотреть пристально-пристально, щурясь. Будто пыталась узнать, честное слово! Ханна приподняла ее, подтянула к себе. Они обнялись, стали во все горло подпевать нашей хриплой колонке. Арабелла чуть с бочки не упала. А у них ещё восемь шотов стояли.

В какой-то момент Арабелла снова рухнула на стойку.

— Всё в порядке? — Выдавил я, косясь на Кристофера. Тот лишь пожал плечами: мол, обычный вечер, обычное дело. Он не торопился переживать. — Хорошо себя чувствуете?

— За-ме-ча-тель-но! — она резко подняла голову. — А что? А чего тебе? Какие-то вопросы? — она выгнула бровь, пытаясь посмотреть на меня сурово, но с ее лицом получалось это получалось смешно. — Какие-то проблемы?

— Какие-то про-об-ле-мы? — эхом подключилась Ханна, обнимая её за плечо и грозя мне пальцем.

Они говорили это в шутку, по интонации было видно. Но это был главный вопрос дня.

Да, проблемы. Со мной. И я понятия не имею, что с этим делать.

Я растерялся, и при этом мне ещё хватило ума ответить:

— Вам восемнадцать то есть?

— А что, — рассмеялась Ханна, — не видно, что ли?

— День Рождения отмечаете?

— Еще чего! — Взмахнула рукой Арабелла. — Поступление!

Ага, я так и понял. Не сомневался.

Они допили, встали, оплатили счёт и куда-то исчезли. Я потерял их, и ещё час работал в тревоге и в то же время бил себя по голове — я не понимал, откуда эта тревога берется! А потом они вернулись! Снова пробрались к стойке и заказали картошку фри! И ещё четыре шота!

Арабелла смаковала эту картошку прям перед моим лицом! И снова рассматривала меня. Ну точно: вот-вот же узнает! Но не узнала!

Они снова походили по бару, поболтали со всеми. И снова вернулись на место. Времени уже было до черта, бар начинал пустеть — а они все пили и пили.

Очень меня напрягала компания типов, сидевших тут с самого вечера. Там трое были. Не сказать, что какие-то бандиты, но на девчонок они моих (МОИХ? ВОТ ЗАЧЕМ ТОЛЬКО Я ЭТО СЕЙЧАС НАПИСАЛ!? НЕ МОИ ОНИ, НЕ МОИ ДЕВЧОНКИ!.. стараюсь быть честным, быть честным…) смотрели очень недобросовестно. На Ханну, которая уже еле сидела, и на Арабеллу, которая раскисла на стойке.

Я сделал вид, что протираю эту несчастную стойку, снова наклонился к девочкам:

— Вам, может, пора? — Тихо спросил я. — Компания за соседним столом… вами слишком интересуется.

Ханна лениво повела взглядом в ту сторону.

— А, пусть смотрят. Мы красивые!

И она снова потянулась за шотом.

И я опять взглянул на тех мужчин: у них на столе уже куча пустых рюмок было. Я подошел, чтобы забрать. Честно! Но я, сам того не ожидая, выдал, да еще и так грубо, так принципиально: