Тяжёлая рука макаронного бога

22.08.2185

Я ненавижу себя. Весь сегодняшний день, уже почти весь день себя ненавижу.

Я, конечно, отдал девочкам кровать и одеяло. Сам лег на пол, укрылся своей фижмой, укутался в ней с головой. Спрятаться мне очень хотелось куда-то. Я все больше понимал, что сделал что-то очень странное, что моя реакция совсем неадекватная, что я какой-то странный, какой-то не такой.

И это ведь правда. Я действительно странный. Со мной такое ведь уже не в первый раз. На людей у меня такой бурной реакции не было, но что насчёт всего остального? Пауль был прав насчёт меня. Я очень переменчивый. Сперва с криками болею за какую-то футбольную комнату, а на следующий день говорю, что футбол никогда не смотрел. А потом мне плевать на него становится. Или по улице иду вроде в одно место, а прихожу в другое. Почему? Не знаю. И все эти чувства бешеные — к местам, к еде, к запахам, иногда даже к каким-то словам. Будто все это отголоски моей прошлой жизни.

Не знаю даже, может я умер? И знал этих девочек в прошлой жизни, но теперь не могу узнать их, а они не могут узнать меня.

Зачем я тогда переродился? Не бывает ведь никакого перерождения. Ничего не бывает после смерти, но как тогда все это объяснить?

Очень просто объяснить. Тем, что я сумасшедший.

И я себя за это ненавижу. Лежал и плакал, как дурак, в эту свою несчастную фижму. Будто фижма эта — это единственное, что у меня осталось.

И я никогда-никогда ее никому не отдам. Я один раз со злости швырнул ее на пол. Мне очень жаль. Я правда очень люблю ее.

Я старался плакать бесшумно, чтобы девочек не разбудить. И почему только тяжело так? Ненавижу себя просто, я себя ненавижу! И лучше бы никогда-никогда этого платка у меня не было! И меня бы лучше не было. Никогда-никогда.

Весь этот мой приступ самобичевания отошел на второй план, когда, спустя где-то два часа, девочки проснулись. Разумеется, их обеих (что удивительно — почти одновременно) потянуло блевать. Арабелла и близко еще не протрезвела, а Ханна, кажется, уже начинала приходить в себя и осознавать, что находится в квартире у незнакомца в критическом состоянии. Она стала смущаться, почти не смотрела на меня и несколько раз извинилась.

Арабелле, кажется, и вовсе не было стыдно. Она сама меня разбудила. Стала тыкать меня пальцем, как говно палкой, чтобы сообщить мне, что она собирается блевать. И зачем дети это делают? Зачем они вечно прибегают в спальню к родителям, чтобы сообщить эту новость? Не знаю почему, но во мне, видать, проснулись какие-то инстинкты: я проснулся после первого ее тыка и понял ее с полуслова, хотя говорила она очень-очень невнятно, и вообще сказала что-то типа:

— Эй, чувак! — она еще такое смешное движение руками сделала, чтобы я точно понял, что слово «чувак» она употребляет не всерьез. — Эй, чувачок… Тазика для блевания не найдется?

Я провел этих дур в ванную до того, как Арабелла успела сделать свое дело. Они споткнулись о собственную обувь в прихожей, подняли шум. Я все смотрел на дверь в комнату своих соседей и уже думал, как буду отмаливать все эти свои грехи перед Ингой и Каем. В туалете (он у нас был совмещенный) Арабелла упала к унитазу, а Ханна опустила голову в ванну.

Ханна впала в какой-то трансовый ступор. Её долго не выворачивало, в отличие от Арабеллы, которая, несмотря на скромную комплекцию, выдавала звуки, словно двухсоткилограммовый мужик, съевший на спор четырёхметровую вокзальную шаурму, по которой проползлись полчища инфицированных улиток.

Я наблюдал за их агонией и все думал, как бы помочь — хотел побежать на кухню, поискать пластырей, сорбентов каких-то или хотя бы корней жевательных, но не тут-то было.

Я уже собрался идти, но краем глаза заметил, как по плечам Арабеллы стекает что-то густое и темное. Поначалу я решил, что это рвота — либо она умудрилась облевать сама себя, либо это дело рук Ханны, дико промахнувшейся мимо унитаза. Консистенция была та же тягучая и мерзкая. Только цвет смущал — слишком глубокий, почти черный. В темноте я хоть и отлично вижу, но цвета различаю слабо.

А потом эта жижа зашевелилась.

Она стала собираться в тесто поплотнее, вытянулась на ее спине, почти обрела какие-то очертания, и я бы даже сказал — приподнялась на ее плечах. Это нечто все увеличивалось в размерах, вытекая из-под ее одежды, а Арабелла будто и не замечала. Ханна действительно не замечала — она обнимала белый трон.

Тогда я щелкнул включателем — не потому, что испугался, а потому что меня съедало любопытство, хотя, наверное, стоило бы испугаться. Но мой марафон неадекватных реакций, видать, только начинался. Мне нужно было это увидеть.

Девочки застонали от света. И оно — тоже зашипело, но очень тихо.

Оно было черно-фиолетового цвета с перламутровыми прожилками и в моменты напоминало чернильное тесто. И это тесто самопроизвольно густело, разжижалось, растекалось лужей, чтобы тут же стянуться в плотный валик вдоль ее шеи и спины. У него не было ни глаз, ни рта, ни конечностей — если не считать тех выростов, которые оно то отращивало, то втягивало обратно.

В голове моей перемешались шок, отрицание и идиотский стыд: ванная-то общая с соседями (еще и чистыми!), а по ней сейчас растекается Чужой из древних американских фильмов. Я смог выдавить только одно:

— Э-э… это что?

Наверное, стоило звучать возмущеннее. Или хотя бы внятнее. Но хочу немного оправдаться: я очень устал, хотел спать и все еще страдал от мысленного потока.

Арабелла и Ханна обе подняли головы и не удивились ничуть. Ханна тут же отвернулась назад к унитазу, а Арабелла вздохнула:

— Это Шмулик, блин! — Она махнула рукой, и по Шмулику пробежала рябь. — Вот ты, Шмулик, уродец!

— Какой, к черту, Шмулик? Он что? Он симбионт?

— Типа такого… Он это… типа… тектоспинные, слышал?

Ну что-то я знал про тектоспинных. Знал, что их миллион видов, и мы дай бог описали десять, так что никто в здравом уме не вступает с ними в симбиоз. Я посмотрел на Арабеллу, на ее тупые, безрассудные глаза и спросил строго, стараясь звучать, как ответственный взрослый:

— И давно у тебя… Шмулик? И как ваш симбиоз?

Мне каждый раз стыдно, когда я стараюсь звучать, как ответственный взрослый, потому что я не ответственный, и мне иногда кажется — я и не взрослый вообще. Лгать я совершенно не умею, и поэтому в итоге звучу, как плохо прописанный герой пятнадцатисекундных скетчей в интернете, который слегка переигрывает.

— Наш симбиоз отлично… — Тут она икнула. — Только иногда этот гад бросает меня в тяжелые моменты… Вот, например, как сейчас…

— Вы нас простите, пожалуйста, — вступила вдруг Ханна, вся позеленевшая, — за этот визит, за Шмулика…

— Шмулик, если что, ничего не переносит и агрессии не проявляет. — тут же добавила Арабелла.

— Я-то Шмулика не боюсь. — Признался я. Правда, этот жидкий слизень казался мне почти милым. Я почему-то очень злился на Арабеллу, но на самом деле, если бы я где-то нашел себе такого Шмулика и вычитал бы про него побольше, я бы, может, и сам вступил с ним в симбиоз, — Просто там, в соседней комнате, семья чистеньких… Шмулика можно как-то… спрятать?

— Думаю, он заползет обратно, когда я протрезвею.

— Обратно — это, боюсь спросить, куда? Я не слишком много знаю о… Шмуликах… Не говори только, что он сливается со спиной…

— Не сливается. — Она фыркнула и посмотрела на меня так, будто я что-то совсем идиотское спросил, — Скорее прикрепляется…

— Это не больно?

— Не-а, щекотно скорее.

Мы замолчали. Ханну наконец вырвало.

— И какой это вид Шмуликов? — Спросил я, скрестив руки на груди. Мне было немного неловко, что я стою здесь над ними, как надзиратель, но уйти я почему-то не мог. Что-то держало.

— Да хер его знает… — Она с трудом приподнялась, опираясь на край ванны, — Я нашла его у нас в Лесопарке. Он был маленький, как комок грязи.

Лесопарк-лесопарк… Вот тут я очень призадумался.

— Это в Зейском? — Спросил вдруг я.

— Ага, — кивнула она, — А ты там был что ли? Лесопарк — это рядом с Академгородком…

Я пока оставил этот вопрос без ответа, потому что у меня вдруг немного закружилась голова. Я еще раз посмотрел на Ханну, которая согнулась над унитазом в три погибели, и сказал, что схожу пока на кухню, поищу сорбенты. Мне действительно хотелось им помочь, но разговор о Шмулике сбил меня с мыслей, а теперь, когда Арабелла упомянула Зейский Академгородок, мне почему-то стало не по себе. Мне захотелось куда-то отойти.

Лесопарк — это ведь закрытая территория. Вроде бы, закрытая.

Минут через двадцать их на время отпустило, и они снова вернулись в комнату. Арабелла — вместе со Шмуликом. Он теперь болтался на ее плечах.

Я все же решился спросить:

— Арабелла, — Начал я неуверенно, — Лесопарк — это ведь территория при ЗНАКе?

— Угу… — Промычала она, — Ну… Там еще Институт эпигенетики и ксенобионики…

— Я знаю. У тебя кто-то работает в ИЭКе? Раз вы в Лесопарке гуляете.

— Папа… — ответила она неохотно.

— Папа… — Зачем-то повторил я и задумался, — А кем он работает?

— Ой, — Она вздохнула, — Я, честно, не помню, как его должность называется…

— А чем он занимается?

— Много чем… Ну, знаешь, может быть, ты слышал про мобильные платформы? Это не просто танки-вездеходы… Это, типа, выездные лаборатории на шести гусеницах. Огромные такие, как дома. Так вот, мой папа — он за рулём. Только это не как на тракторе покататься. Там… — Она задумалась, — Там же в зонах всё ползает и шевелится. И земля может внезапно разверзнуться, или эти… лианы-душители наброситься. Он должен всё это чувствовать, понимаешь? Чувствовать, куда можно проехать, а куда — нет. А ещё у них там учёные сидят, они всё сканируют и кричат такие: «Налево!», «Направо!», «Там образец!». И он должен их слушать, но и сам думать, потому что они иногда такое прикажут… Он не водитель, а типа лоцман… Только плавает не по морю, а по этому… по супу. Возит ученых этих… в говне моченых, блин… в самое пекло и обратно…

Я был искренне поражен, и не скрывал этого. Арабелла заметила мою реакцию и тут уже выпрямилась она. На ее лице проступил румянец гордости:

— Да уж, знаю! — Она фыркнула, но было видно, что ей приятно, — Многие удивляются… Он крутой, конечно, только вот дома он вечный паникер. Сам ездит в экспедиции, а меня после десяти гулять не пускает!

— Он волнуется… — Сказал я с какой-то досадой. — Ты у него, наверное, единственная дочка…

Она мне ответила что-то невпопад и отвернулась.

Я очень устал эмоционально. Когда девочки утихомирились, я снова лег на пол, коленки к себе поджал и попытался уснуть. Попытался — потому что со сном у меня всегда было странно.

Вообще, я сплю очень мало. Четыре часа — и мне хватает. Просыпаюсь отдохнувшим, с ясной головой. Знаю, что есть модификации на сокращённый цикл сна, но они на дороге не валяются. Может, я от природы такой?

За год я много чего за собой подметил. Мелкие повреждения — порезы, ссадины — заживают у меня как у всех. Но если рана серьёзная… Недавно вон я обжёг ладони. И два дня не прошло, как все сошло. С глубокими порезами, думаю, та же история. С переломами и оторванными конечностями не проверял — и, если честно, проверять желанием не горю.

Ещё я отлично вижу в темноте, хорошо чувствую тепло, прекрасно ориентируюсь. Слух обострён до предела: мир никогда не умолкает, а мой диапазон шире обычного. Обоняние тоже порой до муки.

И я вообще не уснул, хотя был бы не против поспать. Потому что уже вот-вот наступило бы утро, и потому что, как только я лег, мне в голову снова ударила моча.

Я все никак не мог перестать думать о Лесопарке и Академгородке. Это страшно пугало меня, и в то же время я надеялся что-то вспомнить. И я даже, можно сказать, что-то вспоминал: какие-то отдельные обрывки, пейзажи, факты, но я не видел в этих обрывках своего участия. У меня так со всем: почему-то все мои знания ощущаются так, будто я вычитал их из толстого справочника, выучил все это на зубок, но никогда не применял их на практике. Хотя как это возможно, если речь идёт о воспоминаниях, скажем, пейзажей Лесопарка?

Я же откуда-то это знаю, значит, я там, наверное, был. И всё-таки мне казалось, что я скорее на экране компьютера эту картинку видел, а не в жизни. Но при этом всем я помнил запахи, звуки! Как такое вообще возможно? Только благодаря отменной симуляции!

Мне иногда кажется, что я сидел в бункере с младенчества. В бункере, с бесконечным источником знаний. И я только и делал, что на тренажёрах гиперреалистичных обучался.

Не смог я уснуть, вернулся в ванную. Сел там на табуретку, посмотрел на себя в зеркало. Ну у меня, конечно, и рожа — просто кошмарный сон! Мне часто снились сны, где у меня выпадают зубы, и я смотрю на себя в зеркало — и губы все в крови.

Так вот, в тех снах я выглядел лучше. Мозг, видимо, отказывался проецировать на экран сна такое уродство — ему не хватало фантазии. Он рисовал меня опрятнее, симметричнее, чтобы кошмар состоял в потере, а не в обладании.

Честно, если бы я такого на улице встретил, морду сразу бы ему набил. Так, без причин, просто, чтобы не расслаблялся. Хуже не станет. А может и лучше станет. Если в глаз себе дать, он бы опух, и симметрии бы прибавилось. Жаль только, что ненадолго.

Я сел на табуретку и заплакал снова. Потом взял бритву и хотел сбрить себе виски и вихри на затылке, подумав, что смогу прикрыть все это дело нормальными волосами. Я волосы длинные достаточно ношу, потому короткие бы подчеркнули мою редкостную асимметрию. Слава богу, я вовремя опомнился — представил, что закрыть ничего волосами не получится, и у меня на башке будет сиять Байкальское озеро.

Я не нашел другого выхода, так что я отложил бритву, снова сел на табуретку, снова заплакал.

Потом мне, видать, надоела эта истерика, и я решил предаться другой — ведь мало того, что я страшный, я вдобавок ещё и ужасно тупой. И если с первым жить можно, то со вторым — уже сложнее, потому что глупость моя напрямую влияет на людей, которые вынуждены находиться рядом.

Я наконец открыл глаза и обнаружил, что весь пол в ванной покрыт Шмуликовской слизью. Он ведь не просто сидел. Он тек, капал, оставлял осадок. И главное — я видел всё и до этого, но в силу своей волшебной безответственности не придал этому никакого значения.

Точнее, я как бы подумал об этом. Но подумал одним полушарием. Как это часто бывает — люди слушают одним ухом или смотрят одним глазом, а я — думаю одной половиной головы. Потому что вторая думает о том, как я себе рожу разбиваю во имя симметрии.

И вот сейчас я в полной мере осознал, что натворил. Мне стало так страшно, так совестно до тошноты, что я начал метаться по нашей крошечной ванной, как подстреленная обезьяна. Если Кай и Инга ступят на этот пол, это определённо не закончится ничем хорошим. Хотя и ступать на пол им необязательно. Я уже подверг их опасности. Я представил, как утром у них у всех отказывают органы, они покрываются сыпью изнутри, отращивают себе хитиновые панцири или разжижаются в тесто, как Шмулик.

У меня не было гипер-дезинфектантов. Ни флакончика. Ещё бы! У меня же нет чистых знакомых, о которых нужно заботиться! Был у меня только спирт и вонючая тряпка.

Не знаю, чем я думал, но я принял решение выйти и отправится на поиски дезинфектанта. Я не знал, насколько разумно оставлять девочек одних, но подозревал, что это дебильный поступок. Поэтому я влетел в комнату, подёргал их за плечи и сказал что-то типа:

— Девочки, — Ханна вроде бы проснулась, — Я на улицу выйду, скоро вернусь. Не уходите никуда.

Я выбежал из дома и, как ненормальный, стал искать ближайшую аптеку. Хочу отметить, что я ни на секунду не забывал о том, что у меня нет биометрии. Но это не останавливало меня — я, видать, верил в чудо. Думал, что надо мной сжалятся и продадут этот чертов дезинфектант.

Черт, они ещё стоят так дорого!

Напомню, что было пять утра. Все аптеки с живыми продавцами были закрыты, а живой продавец был моим единственным шансом. С ним я хоть как-то мог попытаться договориться — заплакать, начать биться головой о столик. Но открыты были только аптечные боксы. Времени у меня было немного, и я, обежав все живые аптеки в районе, все же закончил у одного из боксов. Там горел слабый свет и никого не было.

Не знаю, на что я надеялся. Я подошёл к экрану, пролистал все эти дезинфектанты. Здесь можно было даже оплатить наличкой! Главное — палец приложить!

Я знал, что будет, я проходил это уже тысячу раз. Почему во мне вообще до сих пор живет какая-то надежда на то, что в один момент это все кончится?

И я принялся тыкать пальцем в этот долбанный датчик. Раз за разом он выдавал мне всю ту же ошибку, кричал, что биометрический профиль не найден. А я всё тыкал и тыкал — уже в каком-то отчаянном припадке, сильнее, быстрее. На экране замигал красный значок: «ПРЕКРАТИТЕ МАНИПУЛЯЦИИ».

Я съехал вниз, прислонился лбом к этому ящику.

Не знаю, сколько я здесь просидел. Я сполз почти на пол, поджал колени и полулёжа смотрел в одну точку. Знаю, что мне стоило убираться отсюда — здесь были камеры, и я раз пятнадцать нажал на эту несчастную панель, так что какой-нибудь ответственный ИИшка уже мог слать сигнал тревоги. И всё же я разлёгся, как бездомный, замотался в платок до самых глаз, как чумная старуха, и почти начал тихонько раскачиваться. Не знаю, сколько времени прошло — может, двадцать минут, может, час.

Потом дверь открылась, но я не шевельнулся. Пусть придут. Если это комитет спокойствия — так даже лучше. Сдамся, скажу, что меня нет. Посадите меня куда угодно, хоть в обезьянник. Лишь бы хоть немного тихо было, и лишь бы кто-то уже наконец решил, что со мной делать. Я даже глаз не поднял, уже мысленно ощущая пинок под ребро.

Этот некто сделал пару шагов, а потом остановился. И вдруг — голос:

— Ты че, издеваешься?

Это был Пауль. Я тут же поднял голову, чтобы в этом убедиться: и это определенно был Пауль… Либо любой другой шахид с похожим голосом.

Он посмотрел на меня так уничижительно, с таким презрением… и остановился в паре шагов, а потом вздохнул и подошёл к терминалу. Я валялся прямо у его ног, так что его стоптанные ботиночки оказались почти на уровне моего лица. Я все-таки принял чуть менее постыдную позу и сел на пол, отвел глаза.

И его мне здесь не хватало! Будто нарочно судьба пинает меня, когда я уже лежу.

— Привет, Пауль… — Сказал я расстроенно. Мне всё ещё очень горько было от того, как с ним получилось.

Я думал, он проигнорирует, но он ответил ничуть не радостнее меня:

— Привет, Мэлс.

— Быстро мы встретились.

— Надеюсь, больше никогда не увидимся.