Сферотехник-4. Свет в конце

Кариса стиснула зубы и попыталась спрятаться за чашкой. Вкус у чая, как она и ожидала, оказался мерзким, и добавление местной сосны его не спасло. Зато он был горячим ровно настолько, чтобы можно было пить, не обжигаясь – после прогулки по холодному озеру ей до сих пор было зябко…

Хотя, возможно, озеро и не виновато.

Странные приступы Тео беспокоили её всерьёз. Он не врал, не симулировал – она чувствовала и боль, и страх. Поломки коммуникатора было маловато, чтобы вызвать такие последствия. Доктор ничего не нашёл, но…

Что если Магистр как-то воздействовал и на него тоже? Что если приступы – реакция на работу ещё одного ментального артефакта, а лопнувшая сфера лишь запустила процесс?

Бросить беспомощного, потерявшего сознание брата она не смогла, и отъезд задержался ещё на полчаса. Едва очнувшись, он принялся извиняться, просил не держать зла и едва ли не умолял остаться и никуда не ехать. Слабый, срывающийся шёпот звучал так жалобно, что она была готова согласиться, и хорошо, что приехавший врач прервал разговор. Агент снова напомнил про время, и она лишь успела ещё раз пообещать Тео, что делиться видениями о нём ни с кем не станет. В конце концов, Канцелярию же интересовал Магистр, а не её бестолковый братец. Хотят следить за ним – пусть используют традиционные методы, в конце концов, его-то не нужно искать по всей Империи…

И запирать в монастыре его тоже не нужно – ему-то не приходят в видениях сведения, составляющие государственную тайну.

Да, её уже предупреждали, что дан Дьери якобы выполняет правительственное задание и непосвящённые не должны знать подробности – что ему стоило заняться чем-то попроще!.. Конечно, она не собиралась никому ничего говорить. Святое небо, да ей и разговаривать толком не с кем – мать, отец, брат, врачи… Родители вообще мало что знали о её видениях, доктор, как она подозревала, всё равно работал на Канцелярию – иначе откуда бы им знать, что дар снова проснулся? А что касается Тео – она прямо сказала ему, что будет молчать, как бы он ни интересовался.

Хотя она даже немного жалела о невозможности обсудить свои проблемы с братом. Он был в курсе всего, что происходило полгода назад по воле Магистра, она и тогда делилась с ним секретами – новые способности, новые возможности. С ним можно было не притворяться, не подбирать слова, не вспоминать, о чём именно можно говорить с конкретно этим человеком. С ним можно было расслабиться – в известных пределах, конечно, чтобы не повторять предыдущих ошибок. Да, у Тео были недостатки, и немало, но он был её братом, и, несмотря на вставшие между ними сложные воспоминания, она его всё-таки любила.

И он её тоже – интуиту десятого уровня не соврёшь. А что касается его романтических надежд касательно несостоявшейся невесты…

Кариса глянула на занятую беседой рыжую поверх чашки и неслышно вздохнула. Нет, пускать Тео в монастырь нельзя – ну его к Змею с его якобы любовью. Никаких добрых чувств к девчонке Кариса не питала, и всё же…

Это из-за неё Магистр вломился зимой в резиденцию Исцеляющей длани. Из-за неё погибла Мать-Настоятельница. Из-за неё на айринг попали пленники. Из-за неё, возможно, расстроилась чья-то свадьба – не то чтобы её это огорчало, но всё же помогать Тео она не могла. Пусть треплет нервы кому-то другому, тут он уже и так испортил всё, что мог.

От принятого решения ей неожиданно стало чуть легче. Настолько, что удалось оторвать взгляд от чашки и вникнуть в тему разговора – что-то о рисовании и традиционных орденских узорах. Кариса машинально провела пальцем по вышитой скатерти, но связи узоров с её лечением не уловила. Зато Ярсана слушала с большим интересом – нужно будет её расспросить, когда мысли в голове придут в порядок…

А ведь Канцелярия наверняка подозревала, что они поедут вдвоём – именно доктор, заметив положительную динамику, рекомендовал им чаще общаться, и если он докладывал о видениях, мог упомянуть и о подруге, благотворно влияющей на строптивую провидицу. Не зря же агент вёл себя так спокойно! Дали ей поскандалить, а потом снисходительно согласились выполнить просьбу, чтобы она чувствовала себя обязанной…

Ярсана что-то сказала и сама же рассмеялась. Рыжая, кажется, смутилась, но всё-таки улыбнулась. Кариса улыбнулась тоже – едва заметно, уголками губ. Шутила подруга грубовато, а то и вовсе неприлично, но после трёх месяцев, заполненных больницами, врачами, лекарствами, печальным вздохами и сочувственными взглядами даже такой непритязательный юмор казался чем-то свежим и живым. На то, чтобы начать получать удовольствие от общения, не говоря уж о том, чтобы смеяться, ушло какое-то время – но доктор оказался прав, улучшения действительно были.

Отец выслушал рекомендации и, не вникая, нанял тренера дочери заодно на должность телохранителя – ведь не будет же она торчать во дворце ради болтовни бесплатно! Карисе порою казалась резкой манера наместника решать личные вопросы деньгами – разве дружбу можно купить? Но Ярсана согласилась легко, а на осторожный намек пожала плечами. Ей, мол, нисколько не обидно получать деньги за то, что и так нравится, а Кариса, как интуит, тем более не должна переживать – разве она не способна распознать фальшивую подружку?

Про подружек она попала в точку. Карисе нравилось общаться и подруг у неё всегда было немало – тем больнее оказалось осознание, что большинство забыло о ней, стоило пару месяцев полежать в больнице. Несколько человек пытались поддерживать отношения, но вдали от светской жизни Кариса быстро отстала от модных тем, и, видимо, стала неинтересной. Нет, её не бросали – навещали, утешали, говорили, что всё будет хорошо и она непременно поправится. Так же говорила мама, и потому жалость, звучащая в их словах, звучала не так обидно. Однако проскакивающую фальшь прощать было сложнее – и в конце концов Кариса сама оборвала лишние отношения к обоюдному облегчению.

А вот Ярсана её не жалела. Подбадривала, мотивировала, порою шутливо бранила за лень и пессимизм. Но на нее не хотелось обижаться – а вот верить, что все получится, и слушаться, чтобы действительно получилось, хотелось. И в Ксантар они поехали в том числе по настоянию подруги, подробно расспросившей доктора обо всех назначениях и рекомендациях, а то, что путешествие оказалось запланированным Тайной канцелярией…

Если в итоге она действительно сможет отплатить Магистру, можно потерпеть.

– Эта ваша программа, – проговорила она, подняв взгляд от чашки, – сколько человек по ней занималось?

Рыжая слегка сдвинула брови – будто ей самой заранее не нравился ответ. Ауры её Кариса не видела и не чувствовала, но выражение лица девчонка контролировала слабо, да и пальцы снова принялись нервно перебирать и без того растрёпанные волосы.

– В группе у наставницы сейчас обучается девятнадцать человек. Они, насколько мне известно, ведут занятия с пациентами Ксантарской спецбольницы, но при существующих методах лечения внедрить методику сразу сложно…

– Я не о том. Майор говорил, что ты работала с инициированными – сколько их было?

Собеседница коротко вздохнула и слегка порозовела, но взгляда не отвела.

– Один.

– Один, – повторила Кариса, чувствуя, как внутри растёт раздражение. – Я подозреваю, что этого одного я тоже знаю – но ладно, пусть без имён. Один человек получил результат – это ведь даже не статистика. Что будет, если у меня не выйдет?

– Будешь работать – выйдет. В боксе ведь тоже так, – она коротко глянула на Ярсану, будто ожидала поддержки, – получается только у тех, кто готов тренироваться?

Тренер усмехнулась, но кивнула.

– Я думаю, дана Кеара, что у вас получится.

– Благодарю. Ильнар, – она подчеркнула имя интонацией, и Кариса невольно вздрогнула, – работал три месяца, и ещё месяц с небольшим ушёл на оформление его навыков в понятную программу. В Диких землях он занимался с другими инициированными, с интуитами, с неодарёнными – подробности засекречены, но, как мне сказали, упражнения работают.

– Значит, мне придётся торчать тут три или четыре месяца.

Кариса встала из-за стола, прошлась вдоль кухонных шкафчиков до окна. Развернулась.

– Твоя ситуация проще, – спокойно отозвалась рыжая. – Ни чешуи, ни энергетического дисбаланса…

– Да что ты знаешь о моей ситуации!..

Она стиснула кулаки и уставилась в пол. Снова хотелось кричать – или забраться под одеяло и свернуться там калачиком, и чтобы никто-никто не трогал.

– К сожалению, мне только сегодня сообщили об этом задании, и я ещё не смотрела медкарту. Сегодня занятий не будет, а завтра я принесу план работы и примерный распорядок.

Никакого сожаления в голосе рыжей не было, лишь профессиональная вежливость, холодная и равнодушная. Это было лучше жалости, но попытка девчонки притвориться настоящим врачом тоже вызывала раздражение. Кариса, не отвечая, прошла в гостиную сквозь широкую арку – из кухни её прекрасно было видно, но Ярсана немедленно поднялась и двинулась следом, и рыжая тоже не пожелала оставаться в одиночестве.

– Три или четыре месяца. – Кариса распахнула дверцу книжного шкафа – жития святых, история Ордена, сборники молитв… – А может, и больше, потому что ничего гарантировать ты не можешь. Ни коммуникатора, ни видео, ни нормальных книг… Если я повешусь с тоски в этом вашем монастыре, это будет на совести Тайной канцелярии – и твоей тоже.

– Это будет в первую очередь на твоей совести, – бросила рыжая. – И майор достаточно подробно объяснил, что мы здесь не для того, чтобы развлекаться. А что касается книг – в них есть буквы, слова и картинки, и читать их вполне можно. Даже полезно.

Она вытянула с полки толстый тёмно-серый том, хмыкнула и развернула книгу обложкой от себя. «Смирение как истинная добродетель», – гласило название, и Кариса поджала губы.

Смирение? Не дождётесь.

Она провела кончиком пальца по корешкам. Полка на первый взгляд была чистой, но шкаф пах, как целая библиотека, и даже жаль, что у неё нет аллергии на бумажную пыль – вот бы все переполошились…

Книга, которую она достала, оказалась альбомом с изображениями храмов Исцеляющей длани. Обложка была собрана из фотографий, действительно красивых, Кариса, невольно заинтересовавшись, открыла альбом на первом попавшемся месте. Между страницами в качестве закладки лежали открытки… нет, рисунки.

Наброски.

Карандашные линии, акварельные пятна…

Девушки.

Кариса перехватила альбом левой рукой, правой поворошила листки. Пожалуй, девушка на них была изображена всего одна, но в разных ракурсах, и одеждой художник не заморачивался, уделяя максимум внимания объёмам и изгибам. Лицо тоже было проработано не везде, но волна рыжевато-русых волос придавала портретам узнаваемости.

– Кажется, кое-кто сумел найти себе интересное занятие даже тут. Ты ему позировала?

Она подняла голову и встретилась взглядом с музой пылкого творца. Та вспыхнула и прикусила губу, но голос звучал твёрдо:

– Тебя это не касается. Дай сюда.

Протянутую руку Кариса проигнорировала и двумя пальцами подняла за уголок набросок с изображением поцелуя. Девушка была всё та же, а мужчину было видно лишь со спины, но в ширине плеч художник себе определённо польстил.

– Думаю, ты бы не решилась. Знаешь, мне всегда было жалко парней, которые связываются с правильными, хорошими девочками, а потом, бедолаги, терпят до свадьбы. Или вот… Сублимируют. – Она разжала пальцы, и листок спланировал на пол.

– Риса, уймись, пожалуйста.

Ярсана подобрала рисунок, протянула рыжей. Губы задрожали, и Кариса поспешно отвернулась, пытаясь сосредоточиться на мысли, что это лишь простая вежливость, а не предательство лучшей и единственной подруги. Ощущение одиночества, отрезанности от мира накрыло так резко и полно, что она едва не разрыдалась – спасение пришлось искать в злости.

– Вы хотя бы целовались? Хотя о чём я спрашиваю, мы же в святой обители, здесь грешно даже думать о таком…

А может, и целовались. А может, и больше – если он жил в этом доме, а она приходила с ним заниматься, и у них было сколько угодно времени наедине, и почему, змеевы потроха, почему он всё-таки выбрал именно её?!

– Правда, обниматься с его приятелем тебе это не мешало. Странно, что с одним – майор не в твоём вкусе?

Горячие пальцы вцепились в запястье, рисунки разлетелись по комнате. Кариса вскрикнула и попыталась высвободиться, изо всех сил подавляя желание вцепиться тоже, в волосы, в горло, в это личико, которое – подумать только! – сочли достойным нарисовать…

Видение обрушилось на неё темнотой и тишиной, и она замерла, изо всех сил пытаясь не поддаться страху. Потом в сумраке проявились солнечные лучи, падающие сверху и справа, очертания книг, столешница из тёмного дерева, какие-то бумаги. Мужские руки перелистнули страницу, другую, и Кариса откуда-то знала, что он, этот мужчина, до смерти устал возиться с документами, но начальство требует результатов. На миг снова стало темно – он зажмурился, растёр лицо ладонями, и темнота ему нравилась, потому что там, в темноте он мог быть не один…

А потом руки решительно сдвинули все документы на край стола, в поле зрения появились блокнот и карандаш, и Кариса, сообразив, кого видит, попыталась сопротивляться, не смотреть, отстраниться…

Не смогла.

Движения – точные, быстрые, изящные. Линии – лёгкие, едва заметные, складывающиеся вдруг в знакомое лицо. Прикосновения к бумаге – столько нежности в них, что на глаза наворачиваются слёзы. Разгорающееся в груди тепло – и она плавится в этом тепле, и как же больно от того, что тепло это – чужое, и нежность чужая, и улыбка, которую она не видит, но ощущает как свою, предназначена другой…

Она пришла в себя на полу. В горле набух ком, слёзы застилали глаза, и она не видела, кто обнимает её за плечи, а кто придерживает стакан с водой и ласково уговаривает выпить. Первый глоток удалось сделать с трудом, дальше пошло легче, и всхлипы потихоньку сошли на нет. Поднимать голову не хотелось, и не хотелось смотреть в глаза – никому. Лечь, отключиться, забыться…

– Это было видение, так?

При звуке этого голоса внутри вновь колыхнулась чужая нежность, и Кариса до боли закусила губу, пытаясь выровнять дыхание. Змеев сын, ну почему, почему он вот такой?! Как ему удаётся так чувствовать – и зачем, за что ей об этом знать?!

– Тебе велено вести дневник, – напомнила Ярсана. – Хочешь, я буду записывать?

Кариса неловко дёрнула головой, пытаясь кивнуть, и медленно, осторожно подняла взгляд. Кеара смотрела на неё сквозь сенс-очки, внимательно и серьёзно, и сквозь нерассеявшееся чужое восприятие казалась такой красивой, что не рисовать её было бы просто преступлением.

– Представь бабочку, – велела она. – Закрой глаза, вот так, и представь – летит белая бабочка…

Сопротивляться не было сил. Белая бабочка, голубая бабочка, лимонная бабочка, зелёная бабочка – они мельтешили перед глазами, никак не желая выстраиваться в нужный узор, а рыжая держала её за обе ладони и медленно, монотонно проговаривала инструкции, раз за разом, и её руки казались мягкими и тёплыми. Тепло это расходилось от пальцев, успокаивая и утешая, и бабочки выписывали круги и восьмёрки, и как это прекрасно – чувствовать себя собой, а не каким-то влюблённым идиотом…

– Чрезмерная чувствительность в плане эмпатии, – деловито сказала Кеара, и её имя уже не вызывало прежней злости. – Это мы поправим. Так что ты видела?

Кариса подняла голову, всматриваясь в её лицо, и не ощутила ничего – ни чужой нежности, ни собственного раздражения.

Хорошо.

– Его, конечно.

– И… – рыжая помедлила, явно разрываясь между врачебным долгом и собственным любопытством. – Что он делал?

– Работал… Кажется. С бумагами. – Кариса с лёгкой долей злорадства поймала разочарование в глазах собеседницы и всё-таки призналась: – И рисовал. Тебя. На сей раз соизволил вспомнить про платье. Знаешь, если б меня парень рисовал в таких количествах, я бы решила, что он маньяк.

Кеара фыркнула и демонстративно придвинула к себе стопку рисунков.

– Значит, хорошо, что он рисует не тебя. И ты ещё не видела количества.

Она вынула из кармана комбинезона помятый конверт и принялась впихивать в него сложенные наброски. Из конверта торчали уголки других листков, несколько мгновений Кариса смотрела на них, пытаясь удержать внутри рвущуюся наружу тоску – и не справилась.

– Я… На самом деле… Меня в жизни никто и никогда не рисовал.

Она всхлипнула и прижала ладонь к дрожащим губам. Не рисовал – и, пожалуй, не любил. Так, чтобы тепло изнутри, чтобы переполняющая нежность, чтобы ждать писем, чтобы быть так далеко – и всё равно рядом…

Рыжая помедлила – и вынула из конверта пачку открыток.

– Показать?

На этих рисунках людей почти не было – лишь крошечные силуэты на границе пейзажей. Был дом, который она видела во сне – вот, значит, почему! – и цветущие яблони. Были цветы и листья. Был лес и озеро…

И лицо – одно-единственное.

Кариса смотрела на него, пока не ощутила исходящее с двух сторон беспокойство. Портрет пришлось отдать – и хорошо, и славно, зачем он ей тут сдался, и так никакого от него покоя.

И всё же…

Как же хотелось, чтобы он… Нет, пусть не он, пусть другой. Пусть бы рисовал, обнимал, смотрел вот так же, и улыбался – только для неё. Чтобы чувствовать себя не просто желанной и восхитительной – нужной, любимой, единственно возможной.

Она ведь так устала быть одна…

Пусть он будет.