Мнемо-кинетик. Осколки памяти
- -
- 100%
- +
Лира резко поднялась на ноги, отшвырнув ветошь:
— Мы соберем новый аппаратный дешифратор. На коленке.
— Сколько тебе нужно времени?
Она бросила быстрый взгляд на полупустую сумку. На пустое гнездо, где раньше лежал термический ключ. На три тонких медных провода, которые она успела срезать со стены мастерской перед прыжком в люк.
— Двое суток. Если найду запчасти на черном рынке водокачки.
— Нас найдут через шесть часов. Максимум — к рассвету.
— Тогда… сутки. Я не сомкну глаз.
— Лира.
— Что?!
— Ты умеешь сажать стекло напрямую в нервный ствол?
В диспетчерской повисла тяжелая, густая тишина. Единственным звуком в помещении остался размеренный, глухой стук капель: с потолочной балки в ржавое ведро у порога методично падала холодная известковая вода.
Лира медленно, шаг за шагом, подошла к столу. Ее рыжие волосы растрепались, а в темных зрачках застыла неприкрытая ярость:
— Ты с ума сошел, Вейл.
— Спрашиваю: врежешь в нерв?
— Я с оптикой работаю, а не с живым мясом!
— Для стеклянной крови разницы почти нет. Проводимость одинаковая.
— Для проводника разницы нет, а для человека — колоссальная!
Дариан молча уперся ладонью в столешницу и задрал рукав свитера до самого локтя.
Серебряные шрамы начинались у основания большого пальца и ветвились по бледной коже предплечья, как трещины на разбитом зеркале. Свежая рваная царапина от взрыва в мастерской пересекала центральную магистраль шрама — кожа вокруг нее воспалилась, налившись нездоровой багровой краснотой.
Лира замерла, потом осторожно, едва касаясь, провела подушечками двух пальцев по кромке рубца.
— Твои каналы и так перегружены, — ее голос сорвался на шепот. — Они работают как оголенный силовой провод.
— Тем лучше. Сопротивление ниже.
— Тем хуже, идиот! Осколок сядет не под кожу. Он войдет прямо в нервный узел руки.
— Именно этого я и хочу.
— Боль будет такой, что ты откусишь себе язык до основания за первые две секунды.
— Дай мне кусок ремня.
— Твоя собственная память начнет выгорать пластами! — Лира повысила голос, вцепившись пальцами в край столешницы. — Не одна сцена, не цвет чьего-то платья! Эта дрянь сожрет целый год твоей жизни, вырвет кусок личности с мясом!
Дариан медленно опустил рукав, глядя прямо в ее расширенные глаза:
— В моей голове снова звучит голос сестры, Лира. Голос Элины. Она говорит: «Беги». Но я не помню ее лица. Я пытаюсь представить форму ее подбородка, цвет глаз, улыбку — и вижу только белое мутное пятно, которое расползается шире с каждым днем.
Лира с силой ударила кулаком по столу, заставив подпрыгнуть спиртовку:
— Ты не слышишь меня?!
— Я слышу тебя слишком хорошо.
— Тогда какого черта ты лезешь в петлю?!
— Потому что Мортен лично подписал приказ о моей утилизации без суда. Потому что элитный Стиратель перед смертью назвал меня «Объектом Ноль». Потому что труп чужого архивариуса говорил со мной памятью моей покойной сестры! — Дариан наклонился вперед, чеканя каждое слово. — Я не знаю, кто я такой. Я не знаю, что со мной сделали в судебных лабораториях. И хуже всего — я до ужаса боюсь того, что сделал с собой сам.
Лира прикусила внутреннюю сторону щеки. Желваки на ее скулах напряглись так, что кожа натянулась до белизны.
Она молчала секунд десять, глядя на темный скол кристалла.
— Если твои зрачки начнут закатываться, — глухо произнесла она, — я вырву эту дрянь из твоей руки клещами. Без наркоза.
— Если я начну уходить за грань — не трать время на уговоры. Рви.
— Садись на стул.
Дальше она работала без единого лишнего звука.
Сначала Лира щедро плеснула технического спирта на воспаленную царапину на его предплечье — Дариан только крепче сжал челюсти, когда кожу обожгло ледяным пламенем. Затем она достала из-под раскладушки два широких брезентовых ремня и намертво притянула его левое запястье и локоть к толстой дубовой доске стола. Третий ремень она перекинула через его грудь, затянув пряжку на спине с такой силой, что ушибленные ребра Дариана отозвались глухим стоном.
— Слишком туго, — выдохнул он.
— Это для того, чтобы ты не сломал мне челюсть, когда начнется перегрузка.
— У тебя наверняка есть запасная в сумке.
— Она лежит в твоем черепе. Заткнись.
Лира достала из бархатного чехла тонкую хирургическую иглу с раздвоенным латунным наконечником. Точным, ювелирным движением она зажала между полированными зубцами обугленный скол мнемо-кварца.
— Держи, — она сунула ему в зубы сложенную вчетверо полосу толстой сыромятной кожи. — Считаю до трех.
Она вогнала иглу в центральный серебряный рубец на счете «два».
Удар пришелся не по руке — по стволу мозга. Дариана вскинуло на досках, брезентовый ремень с визгом врезался в ребра, выдавливая из горла хриплый вой. Зубы пробили сыромятную кожу. Серебряные шрамы на предплечье вспыхнули ослепительным белым светом, который через секунду перешел в ядовито-голубое, режущее сияние. Игла в пальцах Лиры ходила ходуном, вибрируя с сухим ультразвуковым звоном.
— Не смей дергаться, скотина! — закричала она сквозь гул.
Дариан не слышал собственного крика. В ушах стоял чудовищный, нарастающий рев, будто его голову засунули внутрь работающей паровой турбины.
Осколок вошел глубже, касаясь нервного ствола.
Реальность треснула и осыпалась осколками.
Он снова стал архивариусом.
Но на этот раз сознание не просто наблюдало со стороны — два чужих мира сплелись в один кошмарный узел. Дариан одновременно чувствовал, как его собственное тело бьется в ремнях на грязной станции «Бездна», и ощущал старческую, слабую руку Торренса Варда, сжимающую холодный металлический пропуск. В нос одновременно ударил запах вековой библиотечной пыли, дорогого парфюма и технического спирта.
Верхний Ярус.
Огромные золоченые двери депозитария банка «Аурум».
На полированном металле створок горит массивный барельеф — стилизованное солнце с двенадцатью гранеными лучами. Архивариус прикладывает служебный жетон к сенсорной панели. Пневматический лифт бесшумно уходит вниз, в недра золотого квартала.
В руках старика — тяжелый продолговатый футляр из черного мореного дуба. Внутри лежит не кристалл и не ценные бумаги.
Там лежит Ключ.
Хартия.
Это слово обожгло мозг Дариана, как клеймо.
Хартия Города.
Оригинальный, первоначальный договор основания Этернополиса — документ, который официально считался сгоревшим при великом пожаре сто лет назад. В школьных учебниках о нем оставили две строчки, в следственной академии запрещали даже упоминать.
Архивариус подходит к бронированной стене хранилища.
Ячейка Ноль. Не сотая, не десятая. Ноль.
Старик опускает футляр в открывшийся паз. Зеркальная панель терминала над ячейкой вспыхивает зеленым светом, сканируя сетчатку.
На полированном стекле проступает системная строка:
«ПРИНЯТО. РЕЖИМ БЛОКИРОВКИ. ДОСТУП РАЗРЕШЕН ТОЛЬКО ПО ГЕНЕТИЧЕСКОЙ ЛИНИИ ВЕЙЛ».
Дариана внутри видения скрутило судорогой.
Картинка дернулась и сорвалась в бездну.
Новая комната. Чужая? Нет, пугающе знакомая.
Белые кафельные стены, мерцание медицинских мониторов. Высокий седой мужчина с усталым, осунувшимся лицом держит маленького Дариана за плечи. Пальцы мужчины сжимают ткань детской рубашки так сильно, что костяшки белеют.
«Если начнется Жатва, Дариан… ты должен стереть всё. Ты должен забыть».
Дариан отчаянно пытается вглядеться в черты лица мужчины, но там — сплошная белая пелена, смытая безжалостным ластиком амнезии. Только голос. Глубокий, низкий, родной.
Затем сквозь белизну прорывается лицо Элины. Она совсем рядом — протягивает руку сквозь рев воющей пожарной сирены. Ее губы шевелятся, она кричит что-то важное, отчаянное, но звуки тонут в грохоте рушащихся перекрытий.
Дариан силится прочитать по ее губам.
Не успевает.
Внутренняя «стеклянная кровь» требует свою плату за прорыв. Внутри его собственного черепа вспыхивает безжалостный ментальный пожар.
Нет.
Только не это.
Не трогай ее!
Дариан рванулся всем телом. Правый ремень на груди с глухим треском лопнул. Лира навалилась всем своим весом на его левое предплечье, вдавливая руку в стол:
— Дариан! Смотри на меня! Вернись!
Он не видел ее.
Перед внутренним взором стояла залитая солнцем веранда их старого дома. Маленькая Элина держит в руках плотный бумажный пакет, перевязанный бечевкой. На шершавой бумаге чернилами нарисована неуклюжая птица с расправленными крыльями. Сестра смеется, прячет пакет за спину и кричит: «Угадай, что я нашла в архиве отца! Сегодня же твой…»
Какой день?
Дариан знал это секунду назад. Он помнил дату, помнил погоду, помнил вкус пирога на столе.
Белый свет в серебряных рубцах стал невыносимо ядовитым.
Пакет с нарисованной птицей растворился в дыму.
День рождения? Нет. Праздник основания? Пустота.
Целый пласт детских воспоминаний посыпался, как сухой песок сквозь пальцы. За ним в топку потянулись другие осколки: Элина, читающая книгу у окна; Элина, спорящая с патрульным; смех сестры в полутемном коридоре…
— Хватит! — сорванный крик Лиры пробил вакуум.
Она с силой дернула латунные щипцы на себя.
Игла выскочила из разрезанного шрама вместе с густой каплей темной крови. Скол мнемо-кварца с шипением коснулся воздуха и мгновенно рассыпался на столе кучкой мертвого черного пепла.
Дариан рухнул лицом на мокрые дубовые доски стола.
Несколько бесконечно долгих секунд в комнате было слышно только его прерывистое, хриплое дыхание. Пульс молотил в висках тяжелыми глухими толчками. Язык распух от крови — зубы пробили кожу кляпа до мяса.
— Имя, — раздался над ухом жесткий, дрожащий голос Лиры.
Дариан с трудом оторвал лоб от столешницы. Глаза слезились от едкого спиртового пара:
— Что?..
— Твое имя. Быстро.
— Дариан… Вейл.
— Где мы находимся?
— Станция метро «Бездна». Нижний сектор.
— Кто я такая?
Он сфокусировал мутный взгляд на ее растрепанных медно-рыжих волосах, на брезентовой куртке, на черном масляном пятне, въевшемся в кожу у нее под нижней губой:
— Лира Сольвейг. Самое невыносимое создание во всем Этернополисе.
Она шумно, с присвистом выдохнула через нос, и ее плечи наконец опустились.
— Элина? — тихо спросила она, не отводя взгляда.
В затылке застыла ледяная пустота. Словно из картотеки выдрали ящик с корнем, оставив в стене темный пролом.
Контуры остались.
— Моя сестра.
— Что ты помнишь о ней прямо сейчас?
Дариан закрыл глаза, вглядываясь в темноту.
Темные волосы. Серые глаза. Тот самый запретный фонтан в Верхнем парке. И обрывок фразы: «Беги, они пришли за архивом».
Но между этими фрагментами зияла мертвая, серая пустыня. Пакет с нарисованной птицей исчез навсегда. Праздник, когда она подарила ему что-то важное, стерся из реальности, оставив лишь ноющее чувство невосполнимой утраты.
— Слишком мало, — глухо отозвался он. — Почти ничего.
Лира молча взялась за пряжку уцелевшего ремня на его груди и расстегнула ее:
— Тварь ты, Вейл.
— Сам знаю. Спрашивай.
— Что ты вытащил из камня?
Дариан медленно повернул голову к столу, глядя на лежащий рядом карабин Стирателя:
— Центральный депозитарий банка «Аурум».
— Верхний Ярус, — нахмурилась Лира. — Самый охраняемый квартал в городе.
— Подземное хранилище. Бронированная ячейка номер Ноль.
— Что архивариус туда спрятал?
— Хартию Города.
Пальцы Лиры замерли на ремне. Ее брови медленно поползли вверх:
— Ту самую? Оригинал договора основания?
— Если Торренс Вард не бредил перед тем, как превратиться в кусок кварца.
— Ее же уничтожили сто лет назад во время мятежа литейщиков.
— Как и подразделения Стирателей. Как и проект «V-0». В архивах Суда много чего не числится, пока за это не начинают стрелять в затылок.
Она нервно провела пятерней по волосам, случайно выдернув фиксирующий карандаш. Медно-рыжая копна тяжелой волной рассыпалась по ее плечам.
— В «Аурум» с улицы не сунешься, Вейл. Без судейского допуска нас на первой же ступени положат.
— Значит, мы достанем допуск.
— У кого?
— У Барона.
Лира резко вскинула голову. Ее глаза сузились:
— У какого еще Барона?
— Других баронов у нас нет. Он держит шлюзы и скупку на бойнях.
— Керн и его вышибалы работают напрямую под ним!
— Тем лучше. Значит, у нас уже есть общие темы для светской беседы.
Дариан с трудом оторвался от стола и поднялся на ноги. В левом предплечье пульсировало незнакомое, странное ощущение: осколок кристалла сгорел без остатка, но вдоль центрального серебряного шрама теперь пролегла тонкая, угольно-черная полоса — словно под кожей намертво запекся высоковольтный медный провод.
Он рефлекторно прижал ладонь к груди, нащупывая круглый медальон под свитером.
Металл был горячим.
Медальон никогда прежде не отдавал теплом. Сейчас серебро жгло грудь сквозь мокрую ткань сорочки, как раскаленный пятак.
Лира мгновенно уловила его жест:
— Покажи.
— Нечего смотреть.
— Это артефактная болванка?
— Старая семейная безделушка. Отец оставил перед смертью.
— Семейные безделушки не начинают кипеть после того, как ты засадишь себе в нервы военный кристалл Суда, — Лира сделала шаг вперед, протягивая руку к его воротнику. — Покажи, сказала.
Дариан отступил на полшага назад, перехватив ее запястье в воздухе:
— Не трогай.
Они замерли друг напротив друга, тяжело дыша. Лира медленно, с легким вызовом опустила руку и спрятала ладонь в карман засаленной куртки.
В этом движении полы ее куртки на секунду распахнулись.
На тонкой стальной цепочке у нее на шее качнулся и тускло блеснул в свете спиртовки маленький медный шестиугольник со сложным радиальным узором и шестеренчатыми прорезями по краям.
Дариан успел заметить тонкую гравировку в центре — старый знак закрытых инженерных лабораторий.
Лира торопливо запахнула куртку, застегнув молнию до самого горла:
— Ладно. Пойдем к твоему Барону.
— Утром.
— Почему не прямо сейчас? Время идет.
Дариан посмотрел на свои пальцы. Левая кисть мелко, непрерывно подрагивала, а в глазах все еще плавали мутные серые пятна:
— Потому что прямо сейчас я не уверен, что смогу подняться по лестнице на платформу и не свернуть себе шею.
Лира хмыкнула и кивнула подбородком на продавленную раскладушку у стены:
— Давно бы так. Ложись, пока на ногах держишься.
Дариан опустился на брезент, не снимая мокрого пальто. Трофейный карабин Стирателя он прислонил к ножке кровати, пистолет положил под подушку, прямо под правую руку. Ребра ныли тупой непрерывной болью, левое предплечье жгло, как от свежего ожога, а во рту стоял стойкий привкус собственной крови.
Провал в сон случился рывком, будто под черепом вышибло центральный рубильник.
В этом сне не было звуков.
Элина стояла на самом краю мертвого черного озера под куполом без звезд. Дариан отчаянно пытался сделать шаг, подбежать к ней, вглядеться в ее лицо — но вместо черт сестры там было лишь гладкое, мертвое белое стекло.
Она медленно подняла руку в тонкой перчатке и указала пальцем не на него, а куда-то далеко за его спину, во тьму заброшенных тоннелей:
«Ты сам попросил меня об этом, Дариан…»
Он проснулся за час до рассвета от собственного судорожного вдоха, сжимая пальцами раскаленный медальон на груди.
В тоннеле стояла глухая, неподвижная темень. Где-то в толще бетона за вибрирующей стеной глухо взвыли паровые магистрали Нижнего Яруса.
Этернополис просыпался под тяжелым слоем смога, вгоняя в чугунные жилы первую порцию перегретого пара.
Глава 5
Глава 5. Билет наверх
Барон держал двор в здании бывшего Городского рабочего театра — монументальной гранитной громадине, возведенной еще до Великой Реформы, когда патриции Верхнего Яруса считали душеспасительным развлекать заводскую чернь античными трагедиями.
После раскола города оперные ложи заколотили нестроганой фанерой и перестроили в конторы скупщиков краденого. Партер завалили ящиками с паленым техническим спиртом, связками ворованной меди и рулонами изоляции, а глубокую оркестровую яму залили шлакобетоном, превратив в долговую яму. В трущобах ходила недобрая поговорка: из ямы Ротгера на своих ногах поднимался лишь каждый третий, остальные уходили в сточный канал в мешках из-под соды.
На полуразрушенном фронтоне еще цеплялись за карниз три гранитные музы. От вечной кислотной мороси их античные лица почернели, носы обкрошились, а широко распахнутые рты были наглухо забиты жирной угольной сажей из вентиляционных шахт соседних меднолитейных цехов.
— Есть толковый план? — спросила Лира, ниже надвигая брезентовый капюшон. Ржавая вода ручьями стекала по ее плечам.
— Есть.
— Какой?
— Не злить Барона дольше, чем нужно для сделки.
— Ты уже пришел, Вейл. Значит, план летит к чертям.
Дариан молча шагнул на гранитные ступени. Правое подреберье немедленно отозвалось тяжелой, налитой болью: три часа на провисшей брезентовой раскладушке «Бездны» не дали отдыха. Синяк под рубашкой затвердел, превратившись в горячую темную гематому, и свинцовый подклад пальто при каждом шаге втирал мокрое сукно прямо в ушибленную надкостницу. В левом предплечье тупо пульсировал свежий след от утренней врезки кварца.
В дубовых дверях фойе их встретили трое караульных в кожаных безрукавках поверх стеганых курток. Обыскивали без слов, тяжело, с привычной тюремной сноровкой.
Пистолет пришлось выложить на жестяной столик. Четыре оставшихся патрона глухо брякнули в магазине. Трофейную винтовку Стирателя старший караульный взял двумя пальцами за ремень — брезгливо и опасливо, как дохлую крысу.
— Белый композит где сняли? — заскрипел он, взвешивая оружие на ладони и щупая прозрачный магазин.
— С покойника, — ровно отозвался Дариан. — Он больше не пользуется.
Караульный сплюнул сквозь щербатые зубы, но расспросы бросил и задвинул винтовку под конторку.
Серебряный медальон на груди Дариана приборы не нащупали: свинец пальто надежно гасил фон, да и сам диск за ночь остыл, снова превратившись в гладкий холодный кругляк. Медный шестиугольник Лиры тоже не всплыл при досмотре — она спрятала его глубже, под жесткую пластину корсета.
В зрительном зале стоял застойный дух сырого бархата, прогорклого лампового масла, прелой крупы и старого оружейного нагара.
Сцену расчистили. В центре стоял тяжелый дубовый стол, залитый светом двух строительных прожекторов. За столом в кресле с облезлой позолотой сидел сам Барон.
Настоящее имя хозяина театра в трущобах давно вытеснил титул. Старики помнили, что тридцать лет назад его звали Ротгером, он ворочал чугунные чушки в доках, пережил три поножовщины в портовых кабаках, поднял забастовку котельщиков и собственноручно утопил двух судейских инспекторов в кислотном отстойнике. Теперь на его толстых, узловатых пальцах золота было больше, чем на манжетах председателей Верхнего Суда.
По правую руку от старика застыл Керн.
Сборщик долгов выглядел скверно: перебитый нос держался на широких полосах пластыря, а под глазом расплылся темно-багровый синяк в полщеки.
— Надо же, — процедил Керн, когда Дариан и Лира поднялись по боковому трапу на доски сцены. — Сентиментальная ценность нарисовалась.
Лира осклабилась, обнажая зубы:
— Разбитая кружка на моем верстаке смотрелась куда лучше твоей перекошенной морды, Керн.
Барон медленно поднял тяжелую ладонь, обрывая перебранку. Кольца тускло блеснули в лучах ламп.
— Будет, — голос старика был низким, прокуренным, но акустика старого зала доносила каждое слово до темных углов галерки. — Я только что позавтракал, и треск чужих костей испортит мне аппетит.
Дариан остановился в пяти шагах от стола, спрятав руки в карманы:
— Мне нужны два гостевых пропуска на Верхний Ярус. С чистой регистрацией в узлах шлюза.
Барон отвалился на драный бархат спинки. Из-под набрякших желтых век он оглядел Дариана снизу вверх — от стоптанных носков сапог до рассеченной брови:
— Ни поклона, ни доброго вечера. «Как ваше здоровье, господин Ротгер? Не стреляет ли в коленях перед сыростью?»
— Стреляет? — безучастно спросил Дариан.
— Мне пятьдесят девять лет, сыщик.
— Выглядишь на все шестьдесят пять.
Керн дернулся вперед, сжимая пудовые кулаки, но Барон лениво повел пальцем, осаживая подручного:
— А я ведь скучал по твоей наглости, Вейл. Когда тебя выперли из следственного корпуса, в трущобах стало тошно от скуки.
— Стараюсь разнообразить серые будни.
— Слышал я, за твоим пальто теперь гоняются белые маски из спецотдела Суда.
— Общительные люди. Не любят оставаться в темноте одни.
Барон постучал массивным перстнем с мутным рубином по дубовой столешнице:
— Пропуска наверх нынче дороги. Особенно перед Днем Основания. Вся знать паранойей исходит.
— Назови цену.
— В твоих карманах пусто, следователь. Твой капитал кончился вместе с казенным жалованьем.
— Значит, отработаю.
Барон повел подбородком в сторону кулисы.
Двое подручных выволокли на свет человека в изодранной суконной рубахе. Руки за спиной стягивала смоленая бечевка. Лицо превратилось в сплошную багровую корку, но держался он прямо, не опуская головы. Под правым ухом, вживленный в кость черепа, темнел латунный разъем мнемо-порта старого образца.
— Мой телохранитель, — сказал Барон. — Ротт.
— Сочувствую обоим, — отозвался Дариан.
— Три дня назад Ротт слил график движения моего оружейного каравана ребятам из Портового синдиката. Бухгалтер божится, что накладные ушли через него. Ротт клянется матерью, что ни с кем не встречался и память у него чиста.
— Нужен допрос третьей степени?
— Нужна правда, Вейл. Вскрой его прямо здесь. При всех.
Дариан поднял взгляд на ярусы балконов.
Там, в полумраке фанерных лож, сидели люди. Человек тридцать: скупщики краденого, хозяева тайных травилен, ростовщики и беглые механики. Все они молча подались вперед, вглядываясь в сцену.
— К чему этот цирк на сцене? — спросил Дариан.
— К тому, Вейл, чтобы на бойнях знали: Ротгер не режет своих за здорово живешь на основе шепотков. Пусть видят чистое ремесло.
— Трогательная забота о репутации.
Лира за спиной Дариана едва слышно выдохнула:
— Не лезь. Это подстава.
Дариан не обернулся:
— Без аппаратного блока в его голову не полезу. Обратным током выжжет обоих.
Барон щелкнул пальцами.
Керн с глухим стуком выставил на край стола переносной считыватель в потертом латунном кожухе. Старый полицейский «Эхо-4» — штатный инструмент дознавателей времен службы Дариана в Академии.
— Если он предатель? — спросил Дариан.
— Забираешь пропуска.
— А если чист?
Барон посмотрел на избитого телохранителя тяжелым, немигающим взглядом:
— Все равно заберешь.
От этого ответа по спине Дариана пробежал холод.
Он подошел к пленнику.
Ротт пах свежей кровью, застарелым потом и дешевыми мятными пастилками. Он смотрел в доски сцены тяжелым, заплывшим глазом. Челюсти сжаты так, что на щеках ходили узловатые желваки; в разбитом лице не осталось ни страха, ни злости — только тупое упрямство смертника.
— Сколько снимать? — бросил Дариан через плечо.
— Четыре дня, — отозвался Барон. — До облавы на складах.
Дариан посмотрел в серые зрачки телохранителя:
— Можешь отказаться. Если прибор сорвется, останешься идиотом.
— Откажусь — в яму спустят, — прохрипел Ротт. — Делай работу, сыщик.
Порт под ухом был стандартной гильзой с медными гребенками. Дариан щелкнул тумблером считывателя — стрелка вольтметра вяло качнулась, фиксируя остаточный заряд батареи.
— Не дергайся.
Дариан стянул перчатку и прижал пальцы левой руки к входной клемме прибора.
Серебряные шрамы вспыхнули приглушенным белесым светом. Плотное сукно скрыло большую часть сияния, но Керн все равно шагнул назад, сунув ладонь под полу куртки.
Первый пласт чужого сознания поддался без сопротивления, будто смазанная салом задвижка.
Ночь. Третий пакгауз. Сырость, тяжелый запах мокрого антрацита.
Ротт идет вдоль рядов контейнеров, проверяя сургучные пломбы. Из тени штабелей выступает высокий силуэт в темно-зеленом макинтоше. Ни слова — человек протягивает сложенный листок с сеткой маршрутов. Ротт забирает бумагу, прячет во внутренний карман и коротко кивает.
Картинка стояла перед глазами стерильной, вычищенной до блеска голограммой.
Настоящая память никогда не лежит в голове с такой геометрической стерильностью: в ней всегда есть смазанные углы, посторонние запахи, эмоциональная грязь.