- -
- 100%
- +
Иллюстратор Галина Мальцева
© Галина Маркус, 2026
© Галина Мальцева, иллюстрации, 2026
ISBN 978-5-0070-0200-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
— Так что в этом году на море не едем, — вздохнув, заключил папа и виновато посмотрел на меня.
— Ну это не самое страшное, — раздраженно отмахнулась мама.
Они только что закончили обсуждать условия папиного сокращения и планы поиска новой работы. Все это, разумеется, было очень серьезно, и потерянный отпуск — не самое страшное, но… Весь этот и без того непростой год я только и жила ожиданием. Море всегда оставалось моей самой большой мечтой, настоящим утешением, истинной радостью.
В прошлом году я окончила школу и готовилась к поступлению, потом сдавала экзамены, не прошла по баллам на самый престижный факультет социологии (одного не хватило!) и, не в силах представить себе еще одно такое лето, согласилась с университетской приемной комиссией и перенесла документы на экономический, где заняла первое место по конкурсу.
Первый год обучения был напряженным — новые требования, предметы, однокурсники. Девушка, с которой я подружилась в первом семестре, во втором полугодии ушла в академ, остальные уже сбились в компании, и я осталась одна. Все экзамены я сдавала с неизменным результатом «отлично», у меня просили конспекты и помощи с курсовыми, но настоящей симпатии это не прибавляло.
Школьные подружки, конечно, никуда не девались, но они разбежались по универам, где у них завелись новые друзья.
В общем я хотела на море. Просто на море, и больше ничего. Не на дачу к бабушке, не в подмосковный санаторий и уж тем более не в поход с комарами размером с палец, куда зазывал двоюродный брат.
Бабуля, которая сидела в своем кресле и в разговоре сперва не участвовала, завела, как я и предполагала, про дачу. Дачные комары были поменьше, но зато там имелись бабулины любимые грядки с огурчиками, а значит — ежедневная прополка и поливка.
И я бы согласилась, коли суровые дачные будни в июле скрасились бы потом хоть неделей на море. А в поселке даже прудика крохотного не было, не то что озера или речки!
— А если хочет на море, — осуждающе пожевала губами бабуля, — пусть едет к Нельке.
Я насторожилась. Что еще за Нелька, почему я никогда о такой не слыхала?
— Это ваша сестра — та, что с приветом? — уточнил папа.
— Витя! — толкнула его мама. — Она просто… со странностями. Никаких диагнозов… насколько я знаю. И она двоюродная, да, мам?
А-аа, вспомнила я, периодически в семье упоминали бабушку Нелли, но обычно в совсем другом контексте. «Будешь так молча сидеть и смотреть в потолок, станешь, как бабушка Нелли», или: «Не неси чепуху, в тебе что, бабушка Нелли проснулась?»
— Со странностями и с деньжищами, — желчно припечатала бабуля.
— Ерунда, — отмахнулась мама. — Я в это не верю. Какое-то наследство в Калидоре! Она, еще когда я маленькая была, мозги всем проела своей Калидорой. Прямо как наша Марина про море, ой, не дай Бог…
— Цветок такой, кажется, есть — калидора, комнатное растение, — хмыкнул папа. — У нас в офисе поливали.
Он тут же помрачнел, вспомнив о потерянной работе.
— Небось в детстве увидела, вот и придумала, — поддакнула мама.
— Да нет же, Наташа! — разозлилась бабуля. — Отец ее, муж моей тети, действительно был иностранцем. На фестиваль молодежи и студентов приехал, страна не из соцлагеря, но вроде как дружественная. И остался, понравилось. Потом Нелькину маму встретил. Целая история была, разрешение на брак добывали, а потом… пожили пару лет и разошлись. Он с тех пор Нельку и не видел ни разу.
— И что, она правда наследство там получила? — недоверчиво спросил папа.
— По ее словам, да. Я с ней последний раз лет семь назад разговаривала. Она собиралась уезжать и звонила попрощаться. Рассказывала про огромное имение и кучу денег. Я не знала, верить ей или нет, все-таки она уже тогда была… гм… чудная. А потом она открытку оттуда прислала.
— Покажи! — встряла, наконец, я.
— Найду, покажу. Там и телефон, кажется, есть, и адрес. Вот и езжай давай к ней, если тебе дача наскучила.
Бабушка помолчала и потом неохотно добавила.
— Галька вон туда насовсем уехала. За наследством. Своих детей у Нельки нет.
Я таращилась на нее во все глаза. Мифическая ненормальная бабка, генетический сбой семьи, неожиданно превратилась в реальную пожилую женщину с имением возле моря, настолько реальную, что даже какая-то Галька уже к ней уехала.
— Ну, бабуль, ты даешь, — только и выговорила я. — А чего раньше не рассказала?
— Если тебе родная бабушка не нужна, бедная слишком бабушка-то, дачка-то деревянная… то давай катись, может и тебе что отпишет!
На глазах у обомлевшего семейства бабуля извлекла из своей сумочки цветную картонку и буквально швырнула ею в меня.
Удивительно было все: и то, что открытку от давно уехавшей Нельки бабуля носила с собой, и то, что она так на меня разозлилась, хотя обычно, наоборот, всегда за меня заступалась.
Интернет в помощь, в течение пары минут, пока мама успокаивала разбушевавшуюся бабулю, а папа погрузился в себя, забыв про сказочную Калидору, я уже нашла в телефоне то, что хотела.
Изображенный на гербе цветок комнатное растение не напоминал.
«Многих путешественников привлекает Калидора — небольшая прибрежная страна между горами и Адриатикой. Долины выходят прямо к тёплому морю, склоны террасами тянутся вверх. Летом жарко и пахнет морской солью и розмарином, зимой мягкие ветра с гор приносят лёгкий холод.
По местным преданиям первые поселенцы нашли в прибрежных скалах алый цветок калидору, который расцветает только там, где море встречается с горными источниками. С тех пор её изображают на гербах прибрежных городов и плетут в венки на летний праздник.
Калидора никогда не была крупной державой: сперва — греческая колония, потом — византийская гавань, затем венецианская провинция и наконец — самостоятельная республика-порт. Вечно балансировала между соседями и в связи с этим очень ценит независимость.
Калидорцы — темноволосые, смуглые, в их речи преобладают мягкие согласные и певучие гласные. Калидорский язык — смесь романской основы с балканскими и славянскими словами. Народ неспешный, с морской привычкой ждать ветра, любит торговаться на базарах и подолгу сидеть в кафе под виноградными лозами. Гордится своим языком, но большинство калидорцев легко переходит на соседние ради торговли.
Столица и города:
— Альмаран — столица и порт. Белые дома с зелёными ставнями, на набережной — старые склады, ныне превращённые в кафе.
— Лаврия — курорт в бухте с горячими источниками.
— Тарнелла — горный город с крепостью и монастырём на скале.
— Виллара — тихий рыбацкий городок на юге, славится оливковым маслом и вином.
В каждом городе вы найдете:
— старые каменные церкви и венецианские колокольни;
— оливковые рощи, виноградники, террасы для цитрусовых;
— бухты с яхтами и катерами.
В начале двадцатого века после революции в Калидору потянулись беженцы из России — офицеры, священники, дворянские семьи. Они оседали в прибрежных долинах, строили деревянные часовни с луковками, сажали яблони рядом с оливковыми деревьями и организовывали маленькие артели. Некоторые деревушки до сих пор носят старинные русские имена: Никольское, Алексеевская Слобода.
В Альмаранском порту и сейчас слышны фамилии с русскими корнями, а по воскресеньям в старом храме Святой Софии службы ведутся на двух языках.
Местные калидорцы привыкли к этим «северным соседям» и давно считают их своими».
— А отец этой Нелли точно был иностранцем? — подняла голову я. — Тут написано, что в Калидоре много русских.
— Точно, точно, черноволосым, смуглым, — ответила бабуля. — Но помешанным на русской культуре. Бегал по деревням, по Золотому кольцу катался, всё старину русскую изучал. Каша в голове у него была страшная. Тетя думала, выйдет замуж за иностранца и уедет, а этот Пушкина с Иваном Грозным путает, старинные слова сам сочиняет — по-русски якобы… Вот она и устала.
Родители уже забыли про Калидору и вполголоса обсуждали насущные дела. Зато бабуля немного успокоилась и была не прочь повспоминать.
— А чего ж он уехал, раз ему тут так нравилось? — не отставала я.
— А он вроде как заявил, что тут у нас утеряли свою самобытность и что он воссоздаст ее заново у себя на родине. Тетя показала ему на мозги. Ну и…
— А Нелли — она-то в чем была странной?
— Ну… она почти не общалась с ровесниками, все больше дома сидела и книжки читала… — бабуля многозначительно зыркнула на меня. — Парня у нее не было никогда… («Вот как у тебя», — могла бы добавить она, но сдержалась). И все про отца и Калидору свою грезила.
— Тоже про русскую самобытность?
— Не, у нее другой пунктик был — девятнадцатый век, балы, длинные платья… придумывала себе романтику, даже что-то сочиняла. Но в истории не разбиралась, как придумала — то и правда.
— А что за Галька такая к ней уехала?
— Седьмая вода на киселе, — снова поджала тонкие губы бабуля. — У моей мамы и ее сестры, Нелькиной матери, была еще старшая сводная сестра по отцу от первого брака, еще одна тетка, получается. Так это ее правнучка. Родители, кто они там мне… подсуетились, короче, начали Нельке письма писать, вот, мол, ваша двоюродная внучка, помощь на старости лет. А какая старость, Нелька меня на восемь лет моложе. Да ясное дело, наследство хотят заграбастать. Между прочим, мы-то Нельке гораздо роднее. И знаешь, что…
Смена настроений и позиций вообще была свойственна бабушке. Но тут она превзошла саму себя.
— А не фиг! — бабуля любила современный сленг. — Напишу я ей тоже. Поедешь отдохнешь на море. Я эту Нельку нянчила, во дворе за ней присматривала постоянно. Хоть раз в год съездишь на море, и то хорошо, верно?
Она обернулась к моим родителям:
— Нечего, говорю, ребенку страдать из-за ваших проблем. Пусть отдохнет ребенок. Напишу, сегодня же напишу. Нет. Позвоню. Так будет быстрее.
***
Бабуля никогда ничего не забывала и от своего не отступалась. Сначала — звонок бабушке Нелли («она так обрадовалась, так обрадовалась!»). Затем переписка с ее «статс-дамой» — да-да, именно так она и представилась, — по ватсапу.
«Статс-дама — это у цариц только», — хмыкнул папа. Он, разумеется, сперва наотрез отказывался отпускать меня одну. Но Полина Тимофеевна так четко расписала все этапы моей поездки, что это успокоило даже его.
И вот в конце июня я, почти не веря в происходящее, оказалась в столичном аэропорту Калидоры, городе Альмаране. Оттуда меня очень быстро подхватило заранее заказанное такси до курортной Лаврии. Через полтора часа меня высадили на центральной площади, где таксист сказал на английском: «Оплачено» и был таков. На мой вкус, я бы там и осталась — по дороге я заметила просто сказочную бухту, — но путь мой лежал дальше.
Не успела я оглядеться — и правда, венецианская колокольня и белые дома с зелеными ставнями, — как на площадь, лавируя между припаркованными автомобилями, ворвалась самая настоящая карета, синяя, с гербом в виде белой лилии на желтом фоне. Настоящая, конечно, на мой взгляд, ведь я отродясь не видала карет кроме как на картинках. Карета не новая, но выглядела прилично, лошадь тоже не кляча, а очень бодренькая и блестящая. Она даже пристукнула копытом, как в мультике про Золушку.
На козлах сидел парнишка лет пятнадцати: пляжные шорты, шлепанцы на босу ногу, майка с логотипом местной футбольной команды и кепка от солнца. Я подумала, что это прогулочный экипаж для туристов, но парнишка подъехал прямо ко мне и по-русски, хотя и с заметным акцентом, выкрикнул:
— Внуч-чка?
— Да-да, — закивала я. — Вы от Нелли Сатекеновны?
Не удостоив меня ответом, парнишка спрыгнул на землю и довольно лениво распахнул мне дверцу. Я залезла внутрь, парень с трудом впихнул следом мой чемодан: внутри карета оказалась не пустой. Пол и одно из сидений были заставлены пакетами с продуктами, корзинами с фруктами, да и на другом лежала всякая всячина — инструменты, тряпки… Парнишка сдвинул все это в угол, и мне удалось сесть.
Внутри было жарко и душно, но, когда мы поехали, в незастекленные окна ворвался свежий, с запахом моря, ветер. Дорога тянулась вдоль побережья от деревни к деревне. Самого моря почти не было видно, его загораживали строения, ряды деревьев, белые паруса, но иногда оно мелькало справа ярко-синими искрами между домами и яхтами. Мы ехали на юг, в сторону рыбацкого городка под названием Виллара, а слева к дороге подступали невысокие хребты изумрудного цвета.
Поездка заняла почти два часа: карете то и дело приходилось прижиматься к обочине, пропуская автомобили. Под конец я уже очень устала. Мы пересекли по мосту широкую, но мелкую речушку и наконец, заехав в крохотную Виллару, добрались до поворота, рядом с которым красовался настоящий дорожный указатель с надписью на калидорском, а снизу — на русском языке: «Чудасатая слобода».
В Москве я списала кривизну названия на акцент статс-дамы Полины Тимофеевны, оторванной от корней. Но это и правда оказалось наименованием поселения, созданного калидорским любителем русского языка. «Всё чудесатее и чудесатее!» — сразу всплыла цитата из «Алисы».
Едва повернув направо, под высокие своды деревьев, карета зачем-то остановилась. Парнишка сунулся ко мне вовнутрь, забрал какие-то шмотки, потом долго возился снаружи, и, наконец, мы снова поехали — морская синева отодвигалась все дальше вправо, пока совсем не исчезла из вида, а мы углубились в поселок. Судя по карте, Виллара и Слобода располагались на мысе, далеко выступающем в море.
Поселение оказалось не маленьким — ехали мы минут пятнадцать, не меньше. Дорога, выложенная старенькой, но качественной брусчаткой, ничем не напоминала наши русские ухабы. Да и дома не очень-то напоминали. Мы миновали несколько фермерских хозяйств с маленькими заборчиками и беленькими курами, словно только что вымытыми дорогим шампунем. Каменные двухэтажные дома с красными черепичными крышами выглядели надежно и нарядно. Лошади, коровы, овцы, загоны, лужайки, пастбища — все словно сошло с картин фламандских живописцев.
Работники были одеты во что-то простое, что не грех и запачкать, а вот фермеры, идущие в ближайшую лавку или сидящие на скамейках перед своими заборами, — празднично и аккуратно. Женщины тут носили длинные ситцевые платья в пол и шляпки. Мужчины — рубахи из хорошего льна или хлопка поверх прямых черных брюк. А те, кто не боялся жары, щеголяли в разноцветных жилетах.
Тут же попадались купеческие лавки с красочными вывесками и картинками: куличи да баранки, шляпы и туфельки, инструменты для сельского хозяйства. Мне казалось, что я попала в какую-то инсценировку или в модную сейчас историческую реконструкцию. К сожалению, мои знания о дореволюционном быте были ужасно поверхностными, не лучше, чем у отца бабушки Нелли. Поэтому я понятия не имела, из какого всё это века.
Потом карета въехала в район мастеровых. Кузнечные и столярные мастерские, небольшая швейная фабрика — на фасаде игла с ниткой и раскроенный кафтан, обувной заводик с башмаком и туфлей на вывеске, производство металлоконструкций с образцами изделий на улице — всё это выглядело вполне современно. Размах, конечно, не промышленный, а местечковый, но, как говорится, «не на коленке»: казалось, что все, что тут сделают, будет надежным и качественным.
Это потрясало и завораживало. Люди — мои современники — жили и играли по предписанным правилам. Если кто и выглядел озабоченным, то явно не тем, как прожить без хлеба насущного. Скорее, как лучше сделать дело или какой товар прикупить. Мастеровые или крестьяне при виде нашей кареты сразу же улыбались, снимали картузы, кланялись.
Прямо помещичья идиллия! С такой и революции не случилось бы… наверное.
Тем временем справа надвинулся сосновый лес, а слева — гора, и я удивилась, решив, что поселок закончился, но вскоре лес превратился в рощицу, горы тоже остались позади. Дорога петляла, мы проехали небольшое поле, потом снова показались фермы, а за ними красивые виллы и солидные коттеджи, и я уже не могла с уверенностью сказать, с какой стороны мы оставили море. Я нетерпеливо выглядывала из окошка, пытаясь разглядеть, что там впереди. Наконец мы повернули налево и перед нами распахнулись белые ворота. Мы заехали на территорию усадьбы, проехали по длинной аллее, и мой кучер лихо «тормознул» у крыльца.
Парнишка тут же спрыгнул и распахнул дверь кареты. Брови у меня поднялись: вместо майки и шорт на нем теперь был ярко-красный камзол с золотыми пуговицами и фалдами. Узкие белые брюки обтягивали ноги до колен, из-под них виднелись белые чулки, как у пажа. На ногах сияли башмаки с блестящими пряжками. Можно подумать, что он кучер настоящего придворного экипажа или богатых аристократов.
Современная короткая стрижка немного искажала облик, а парика на нем не было — из-под черно-золотого цилиндра на лоб парнишки и без того стекал пот. Еще бы, в тридцать-то градусов в таком наряде! Однако он даже не ухмыльнулся в ответ на мой иронично-сочувственный взгляд, а ловко поклонился и галантно протянул руку в белой перчатке — и куда только девалась прежняя равнодушная лень! Затем вытащил и поставил на землю чемодан.
Очевидно, к бабушкиному карнавалу тут относились серьезно, либо за него неплохо платили. А может, и то и другое. Об исторической достоверности этого костюма — из девятнадцатого ли он века? — я решила не задумываться.
Я вылезла наружу и огляделась. Сердце сразу наполнилось теплом и восторгом.
Огромная трехэтажная усадьба с башенкой справа и массивным парадным крыльцом утопала в зелени. Солнце светило нещадно, но свежий ветер и большое количество тени дарили комфорт. Вокруг — ухоженные сады. Справа — розовые кусты и другие изысканные цветы, дорожки из красного гравия и несколько ажурных беседок. Слева — фруктовые деревья, на которых уже зрели апельсины и мандарины — совсем не русские фрукты, но чему тут еще расти? Это создавало странное ощущение: очень красиво, но я не понимала, где нахожусь. Смесь французского с нижегородским, сказала бы бабуля. Тем более что на границе усадьбы росли и оливковые деревья.
Парнишка, словно забыв обо мне, принялся вытаскивать пакеты и ящики с покупками и оттаскивать их на задний двор.
Внезапно из парадной двери на крыльцо высыпал народ. Такое я видела в чопорных английских фильмах: спустившись, все выстроились в ряд, как при встрече важного гостя. Тут было двое мужчин — по-видимому, дворецкий и лакей, — и пять женщин, одетые как прислуга на картине Лиотара «Шоколадница».
Я только сейчас сообразила, что карету, хоть ее и использовали для доставки продуктов, высылают, видимо, не за каждым. Ничего себе, такое внимание. Может меня не за ту принимают? Сейчас будет неловкая ситуация, после чего меня попросят пройти через черный ход и выделят коморку у кухни.
Я замерла от неловкости и тревоги, а все просто смотрели на меня вежливо и серьезно, и ничего не происходило. До тех пор, пока с крыльца не спустилась еще одна персона.
Я сразу поняла, что это Полина Тимофеевна, статс-дама, секретарь или управляющая имением, а может все это в одном лице. Образ у нее был как из классической театральной постановки: длинное черное платье с высоким воротником, сверху аккуратный черный передник. Тощая и высохшая, седые волосы собраны в пучок. Точеный нос, тонкие строгие губы. Из современного — только очки в роговой оправе. А из-под очков смотрели умные, въедливые глаза. В руках она, правда, держала мобильный, но быстро засунула его в карман передника.
— Марина Витальевна, добро пожаловать! — сухо и официально сказала она. — Ее сиятельство ждет вас!
Ого, бабушка Нелли кличет себя сиятельством? Тревога моя возрастала, очень уж не хотелось стать заложницей ненормальных людей. Впрочем, не могут же все тут быть ненормальными.
Как будто получив сигнал, прислуга ожила. Лакей шустро подхватил чемодан, а дворецкий взлетел по ступенькам и распахнул передо мной дубовые двери.
***
Мама с бабулей, хотя я и отписалась им из аэропорта, забрасывали меня сообщениями: как я доехала, как меня встретили, что представляет собой бабушка Нелли, а у меня не было возможности нормально им ответить.
Провожая меня в большую круглую гостиную, Полина Тимофеевна первым делом шепнула: «Никаких мобильников при ее сиятельстве». Поэтому, ожидая высокой аудиенции, я успела только мельком глянуть на экран и тут же спрятала телефон.
Статс-дама, приведя меня и указав на одно из кресел, вышла, но я осталась стоять, оглядываясь. Ну, примерно так я себе все и представляла. Мебель в стиле ампир, резные стулья и кресла с атласной обивкой. Что-то, возможно, действительно антикварное, а что-то — явный новодел. Диванчик-оттоманка искрился зеленовато-золотистым шелком, предлагая прилечь и отдохнуть с дороги. В комнате царила приятная прохлада. В углу на стене я заметила кондиционер — в этом «девятнадцатом веке» можно было обойтись и без веера. И почему же тогда никаких мобильников?
Но тут послышались шаги и в зал вошла целая делегация под предводительством ее сиятельства — перепутать хозяйку дома было бы невозможно. За ней шла верная Полина Тимофеевна и еще несколько дам. Следом по бокам впорхнули горничные, неся подносы с напитками и закусками. А я уставилась на бабушку Нелли.
Бабушкой она, собственно, не была. Простейшая арифметика подсказывала: моей бабуле сейчас шестьдесят пять, а Нелли на восемь лет моложе и при этом не обременена домашними делами, уборкой да готовкой… Бабуля выглядела бы рядом с ней человеком, изможденным работой, хотя все всегда восхищались тем, как хорошо она сохранилась.
«Ее сиятельство» оказалось невысокой, но статной и довольно стройной женщиной, на вид чуть больше пятидесяти. Очень ухоженная, с черными гладкими волосами без седины, уложенными в замысловатую прическу. Бежевое муслиновое платье с приталенным корсажем и широкой юбкой в пол — летний домашний вариант — имело солидный вырез, но прозрачная накидка на плечах прикрывала зону декольте. Корсета как будто не было. Шея, открытые руки, да и, наверное, грудь — гладкие, без малейших признаков морщин, белые, словно женщина никогда не выходила на солнце. Кругловатое лицо с детскими щечками, чуть крупноватый нос, пухлые губы, не слишком высокий лоб, но очень живые черные глаза, которые смотрели одновременно проницательно и с любопытством. Возраст выдавали разве что несколько мимических морщин в уголках глаз и носогубные складки. Вообще в ее лице было что-то детское, но отнюдь не наивное, скорее ощущение постоянной радости жизни. Я не заметила в её облике ничего ненормального.
Мысленно я уже назвала ее тетей, а не бабушкой.
— Дитя мое! — радостно воскликнула она и бросилась меня обнимать.
После чопорной встречи с Полиной Тимофеевной я ожидала такого же сухого приёма, поэтому сразу расслабилась и искренне обняла тётю.
— Э-ээ… здравствуйте! — я улыбалась, пытаясь подобрать правильное обращение.
Полина Тимофеевна оказалась тут как тут и прошелестела мне на ухо: «Ваша светлость!» Я не решилась за ней повторить, а Нелли понимающе махнула рукой, словно моя бестактность ее вовсе не смутила.
Она уютно расположилась на оттоманке, а твердые руки (понятно, чьи) надавили мне на плечи, усаживая на неудобный пуфик в ногах у тетушки — не откинуться, не расслабиться. Вокруг расположились «фрейлины». И все уставились на меня.
Цепкими глазами-маслинами тетка осмотрела меня с ног до головы. Прищурилась, покивала каким-то собственным мыслям. Меня так долго изучали, что я уже потеряла терпение. Но понятия не имела, как начать разговор, и будет ли это приличным. И все сильнее ощущала несоответствие своего внешнего облика окружающей обстановке.