Моцарт
- -
- 100%
- +
То был гениальный ребенок, пламя его таланта было ослепительно ярко. Но, как ни удивителен был этот подвиг, правда и то, что многие скрипачи проявили аналогичную одаренность в детстве; немало маленьких русских мальчиков умели играть вторую скрипку с листа в возрасте пяти лет. Моцарт отличался от других юных чудо-музыкантов не столько безупречностью исполнения, сколько врожденной тягой к творчеству. В этом заключалось истинное, редкое зерно его величия. Он обладал должным талантом, чтобы превосходно играть на скрипке или клавире, но этот дар сделал бы его просто еще одним бессмертным интерпретатором музыки. Но музыкально он вообще себя не проявлял, до тех пор пока не попробовал сочинять. Когда он забросил игрушки и стал присутствовать на уроках Наннерль, его привлекали не столько приятные звуки, как непреодолимое стремление ответить на заполнявший всю его детскую душу порыв, и это способствовало росту его души, до тех пор пока она не стала главенствовать в его мире.
Важную роль сыграло то, что Леопольд признал своего ребенка в качестве музыканта-творца, а не просто чудо-исполнителя. Можно обвинять отца в том, что он таскал беспомощного младенца по всей Европе в качестве забавы для падких до сенсаций аристократов, но он, несомненно, был глубоко прав, делая акцент на творчестве. Мы не смеем даже подумать о том, что было бы, если бы не педантичная совестливость Леопольда и уравновешивающая ее великая отцовская любовь. Вольфганг наверняка бы блеснул и погас, словно вспышка пламени, которой суждено погаснуть из-за собственных слабостей, а их у Вольфганга было много. Он мог быть небрежным, мог быть непостоянным. И тут, в кои-то веки, Бог оказался не только добрым, но и разумным. Он вложил в Вольфганга Моцарта то, что является самым незамутненным, самым что ни на есть чистым гением, когда-либо рождавшимся среди людей, а затем передал его на попечение Леопольда. Пышный цвет, полученный в результате, был неслучаен.
Курс, которым следовал Леопольд, был крайне сложен, но он лавировал достаточно искусно. Излишнее давление, слишком жесткое применение педагогических методов загасили бы пламя в мальчишеском сердце и могли вызвать бунт против дисциплины. Излишняя нежность, избыточное потакание данному от природы чутью обычной похвалой и восхищением создали бы музыканта неряшливого, если бы таковой вообще получился; никогда бы он не развил в себе несравненную отточенность, какая отличает каждую фразу у Моцарта. Леопольд, уча ребенка писать красиво и правильно, так что это стало пожизненной привычкой, умел настолько сбалансировать зреющее понимание приоритетов, что механика никогда не вторгалась в чрезвычайно важное течение идей. Точно так же не дозволялось поддаваться возбуждению из-за успеха на концерте. Постоянно постигать музыку, но только не себя в качестве ее исполнителя. С Вольфгангом обращались как со взрослым (каковым он и был) в рассуждениях о музыке. Так он смог в двенадцать лет сформировать заслуживающее внимания мнение о современной ему композиции, не обремененное юношескими предубеждениями, продиктованными капризом, ревностью или тщеславием. Как все истинные труженики, он знал подлинную цену своим произведениям; и, хотя слово «скромность» не было применимо к его ментальности, мы понимаем: только истинная скромность позволяет человеку по-настоящему осознать, насколько хорош его труд. Эту способность разобраться, что к чему, он обрел достаточно рано. Она могла сделать его нетерпимым, но за ним подобного не водилось.
Никто не знает, приходилось ли Леопольду когда-нибудь сомневаться в том, насколько мудрым было его решение эксплуатировать двоих детей на публике. В конце концов, он был всего лишь нуждающимся музыкантом. А от музыкантов, независимо от их жизненных обстоятельств, в XVIII веке никто не ждал вкуса и рассудительности. Они были слугами при дворе, по своему положению немногим выше, чем лакеи, на деле редко достигавшими чего-то сверх превращения данного им таланта в кусок хлеба. Известность была их первейшим реквизитом, ибо более всего они зависели от репутации, чтобы заполучить место. Если Вольфгангу предстояло когда-либо занять высочайшее положение на службе у вельможи, ему не мешало начинать добиваться известности, и чем раньше, тем лучше. Что касается Наннерли, то она, разумеется, никогда не станет дирижером или композитором, тем не менее самые суровые и придирчивые критики признавали, что она была необычайно искусной пианисткой. Когда сестру представляли заодно с братом, это только прибавляло ему очарования. Какое чудо! Так, как она играла в десять лет, он играл уже в шесть; вреда никакого, а пользу из сравнения при желании можно извлечь большую.
При этом нужно помнить, что о детях тогда не было принято рассуждать в столь сложных психологических категориях, как в наше время. Рождалось много детей, как правило, каждый год, однако выживало мало (за что втайне благодарили судьбу). Если выжившие детки ничем не выделялись, они вырастали обычными горожанами. Если же у них обнаруживались какие-либо таланты, родители торопились эксплуатировать их, поскольку таланты эти производили наибольшее впечатление, пока дети малы, и это золотое время весьма ограничено. Леопольд ни за что не признался бы, что в этом состояла его побудительная идея; он утверждал, что заботится о будущем.
Однако Моцарт с рождения получил подлинную гениальность, достаточную, чтобы усилить физические данные обычного ребенка. Есть некая тайна в том, как он, с его хрупким телом, выжил, несмотря на фантастические трудности двенадцати лет утомительных путешествий, тяжелого быта и публичных выступлений. Тем более поразителен тот музыкальный поток, который все эти годы струился в его детском сознании, ведь он, в самом деле, имел сознание и душу ребенка и сохранял их, несмотря на ненормальные требования, предъявляемые к нему.
В то же время он не избежал той изощренности, которая естественно овладела мальчиком, живущим среди музыкантов, чей беспечный образ жизни и грубая простота высказываний мало отличались от того, что можно наблюдать и сейчас. Зальбуржцев всегда отличали низкопробный юмор, грубые шутки, двусмысленное балагурство, к чему Вольфганг был весьма расположен в силу темперамента. Невзирая на любые серьезные и даже очень грустные события жизни, он всегда любил хорошо посмеяться. Когда он начал вести переписку, свои послания уснащал лукавыми намеками на недопустимые в беседе вещи, и это настолько изумляло читателей «нашего дорогого, изысканного маленького Моцарта», что у них от ужаса перехватывало дыхание. «Он прыгает неплохо, но пишет не так хорошо, как я, а скорее так, как мочатся поросята», – замечает тринадцатилетний мальчик по поводу grotesco в Мантуанской опере, – и перед нами совсем не тот жеманный исполнитель менуэтов, каким его нередко изображают.
Его публичные выступления начались в сентябре 1761 года в возрасте пяти лет. Он выступил в качестве певчего в комедии на латинском языке, поставленной по случаю окончания учебного года в зальцбургской гимназии. Музыку к пьесе написал придворный органист Эберлин, а Вольферль был одним из 150 детей, занятых в постановке. Леопольд в целом отнесся к спектаклю с пренебрежением, но он был готов, как всегда, поддержать всё, что только могло привлечь к Вольферлю внимание публики. Это произошло в тот самый год, когда Леопольд записал первое сочинение Вольферля в нотную тетрадь, по которой тот разучивал свои менуэты. Мелодии, конечно, простые, и ясно, что это замыслы ребенка, но их обработка совершенна, и в ней мгновенно чувствуется Моцарт. Лучшего подтверждения его врожденной чистейшей музыкальности и основательности не найти, и многие опытные аранжировщики не справились бы лучше, чем младенец, который просто играл то, что слышал в своей голове.
Вольфганг в возрасте 6 лет. Неизвестный художник, предположительно Пьетро Антонио Лоренцони. 1763 г.
Почти до своего шестилетия Вольферль вел счастливую и ничем особенно не обремененную жизнь. У него был ангельский нрав – последнее, чего можно ожидать от ребенка-гения. Милый, покладистый, послушный, бесконечно ласковый. Никакой вспыльчивости или раздражения, никаких гневных выкриков или топанья ножкой. Он выполнял задания, какими бы они ни были, легко и споро. Он был захвачен музыкой, до тех пор пока не открыл для себя начатки арифметики. Дом разом наполнился цифрами, выведенными всюду: свободного места не оставалось ни на стенах, ни на полу, ни на столах и стульях. Такая страсть к математике тесно связана с его громадным талантом к контрапункту. Музыка, тем не менее, была единственным реальным средоточием его интересов. Вся его шаловливость, выраженная в тривиальных шутках и розыгрышах, исчезала в тот момент, когда он подходил к клавесину или клавикордам. Леопольд, раздумывая о прошлом, в последующие годы писал ему: «Даже твое лицо было таким важным, что многие умнейшие люди, видя твой талант, столь рано развившийся, и твое лицо, всегда серьезное и задумчивое, были озабочены продолжительностью твоей жизни». Это ужасное пророчество не цитировалось бы столь самоуверенно, если бы Леопольд сознавал, что его собственное неуместное честолюбие стало преимущественной причиной жизненных тягот его сына и прискорбно раннего его ухода.
Конечно, он не осознавал этого и тщательно разрабатывал планы. Мюнхен, столица Баварии, резиденция курфюрста и его двора, стал его первой целью; сенсация, которую его дети произведут там, должна была очень скоро вернуться в Зальцбург. Это то, чего хотел Леопольд, чтобы укрепить свою значимость в глазах архиепископа Сигизмунда. Матери были отданы все необходимые распоряжения. Перед поездкой она собрала и вычистила самые теплые детские вещи и концертные костюмчики; навела блеск на металлические пряжки и пуговки, связала теплые чулочки и митенки, упаковала багаж. Двенадцатого января большая крытая карета с грохотом пересекла грязные, покрытые снегом камни Лохельплаца и остановилась перед домом 225 на Гетрайдегассе. Мать сбежала по ступенькам, нагруженная ковриками и одеялами, в сопровождении взволнованных детей. Леопольд в треуголке и шинели стоял в стороне, пока она рассаживала малышей по местам, укладывая тут же свертки с едой и бутыли с домашними напитками. Она укутывала детишек, наказывала Наннерль хорошенько присматривать за Вольферлем и следить, чтобы тот не ел ничего ужасного, беречь его от сквозняков, не позволять ходить с мокрыми ногами, давать ему ревень, если это будет нужно, и чтобы сама Наннерль была хорошей девочкой. Она крепко обняла своего мальчика, поцеловала в обе щечки и, пятясь, вышла из кареты, чтобы обнять на прощание мужа. Тот вскочил внутрь, дверца захлопнулась, ступеньку убрали, щелкнул кнут, словно выстрел. Мать скрылась в дверях, чтобы на нее не падал мокрый снег, махая передником двум детским личикам, прижатым к стеклу заднего окна повозки, которая завернула за угол и исчезла из виду. И если в глазах матери не стояли слезы, то это была бы не она, та, которую мы знаем. Карета прогромыхала через весь город, обогнула замерзшую реку Зальцах и нырнула между двумя остроконечными горными вершинами. Новый незабываемый ритм вселился в сердца юных пассажиров – глухой грохот тяжелых колес, отрывистый стук шестнадцати больших копыт.
Самое начало короткой и яркой жизни.
II
1762–1763
Леопольд был не только хорошим отцом и хорошим учителем, он был еще и первоклассным рекламным агентом. По приезде в Мюнхен он, не откладывая, принялся распространять слухи о своих чудо-детях. Вскоре их пригласили выступить в нескольких аристократических домах, а там они были позваны и во дворец к самому курфюрсту Максимилиану III Иосифу. Дети произвели прекрасное впечатление, после чего их с радушием приглашали повсюду. Вознаграждение за подобные концерты зависело от желания высокородного покровителя; в удачные дни оно могло быть и в дукатах. Бывали случаи, о чем свидетельствует громадное собрание колец, табакерок и прочих безделушек, когда вся ненадежность этого обычая становилась для Леопольда очевидной. Но первая поездка в финансовом отношении оказалась успешной, так что через три недели отец собрался домой, имея в запасе новый, более масштабный план. Следующие девять месяцев спокойно провели в Зальцбурге, упражняясь в игре, изучая новые произведения, чувствуя себя готовыми не спасовать ни перед какими исполнительскими трудностями. Вольфганг занимался и на скрипке, а также сочинял менуэты и небольшие пьески, которые Леопольд с неизменной тщательностью записывал в тетрадь Наннерли. Тетрадь эта позже попала в руки семейства, живущего в Граце, а те продали ее русской княгине Полине, которая возвратила тетрадь в тот самый дом, откуда начались странствия, ровно через сто лет после того, как дети ею пользовались.
В сентябре, зная, что важные люди будут возвращаться в город из загородных домов и с отдыха на водах, Леопольд велел кучеру отвезти всё своё семейство в Вену. На этот раз мама упаковала свои лучшие шелковые наряды и воротнички из настоящих кружев вместе с украшениями дочери. Средства были собраны заранее – взяты в долг у Хагенауэра, любезного квартирного хозяина, и Моцарты отправились в Линц, где сделали первую остановку в пути. Всё необходимое пришлось везти с собой: клавир, две скрипки, папки нот, громоздкие сундуки с одеждой; все это помещалось на крыше кареты. Передвигались в ноблементе, личном экипаже, нанятом отцом, а не в почтовой карете и не в дилижансе. Подобная экстравагантность объяснялась отчасти плохими дорогами, а отчасти – теми требованиями, которые престиж и репутация высокопоставленных лиц при дворе невольно накладывали на отца семейства. Тем более что в глубине души Леопольд считал себя и свою семью выше тех бродячих артистов, которые наводнили всю Европу, стараясь как можно лучше проявить себя, любой ценой добиваясь покровительства. Леопольд снискал расположение высокородных аристократов и был при этом достаточно опытен, чтобы понимать: ничто так не способствует успеху, как успех – или, на худой конец, его видимость.
Вольфганг очаровал толстого епископа Пассау, и тот, с многочисленными поцелуями и благословениями, уговорил их остаться на пять дней, вопреки первоначальным намерениям Леопольда. Разбивая доводы бедного отца, епископ его вознаградил, дав один дукат почти за неделю непрерывных выступлений, но дети в конечном итоге сыграли концерт в очередном городе – Линце, под покровительством графа фон Шлика, наместника провинции, что несколько уменьшило расходы, связанные с великой честью пользоваться признанием у духовенства. Двое местных вельмож, граф Герберштейн и молодой Пальфи, слышали, как играют дети, и привезли эту новость в столицу, до того как они туда прибыли. Это обрадовало Леопольда, который писал Хагенауэру пространные отчеты обо всем, что происходило, возможно, как способ частично покрыть свои многочисленные обязательства. Но покровительственный тон этих писем почти не оставляет сомнения в том, что Леопольд думал, будто оказывает бедному провинциальному Хагенауэру громадное одолжение, посвящая его в некоторые подробности придворной жизни. А где еще он потешил бы свою гордыню, как не в письмах, которые наверняка будут зачитываться вслух в присутствии всех изумленных обитателей дома?
Они проехали из Линца в Вену водным путем, по Дунаю. Даже на таможне Вольферль придумал, как укротить свирепые порядки, и до такой степени очаровал таможенных чиновников, сыграв менуэт на скрипке, что те пропустили его багаж без обычных в подобных случаях утомительных проволочек. (Через шесть лет он подпишет письмо к Наннерли «Wolfgang de Mozart, Edler von Hochenthal, Freünd des Zahlhausens»[5].)
Герберштейн и Пальфи достойно исполнили все обещания, данные Моцартам, и аристократическая Вена предвкушала встречу с чудо-детьми. В одно мгновение они сделались темой для разговоров в городе, графини и княгини наперебой спешили ввести в высший свет новоявленное «чудо». Всё складывалось удачно, однако взор Леопольда был устремлен в одном направлении – в сторону Шёнбрунна[6], и, к его вящей радости, оттуда, без его участия, пришло приглашение. Дети отнеслись к нему достаточно равнодушно, но их мать тут же начала хлопотать, так что на все вычищенное ею до блеска, выглаженное и подвитое любо-дорого было смотреть. Личный секретарь (управляющий) прибыл за ними в одной из императорских карет к гостинице «У Белого Вола» на Фляйшмаркте, где они остановились. Их появление в императорской резиденции было столь же торжественным для Леопольда, как и обыденным для Вольфганга, который увидел в Марии Терезии добрую, ласковую женщину. Он взобрался к ней на колени, обнял за шею и горячо расцеловал.
Вид на Шёнбрунн при Марии Терезии. Художник Бернардо Белотто.
1758–1761 гг.
Такая непосредственность пришлась по душе императрице. Сама она произвела на свет в общей сложности 16 детей и хотя, по необходимости или в силу традиции, являлась активным политическим игроком, любила она своих чад гораздо больше, нежели другие августейшие матери в те поневоле плодовитые времена. Императрица была слишком женщиной и слишком немецкой матерью, чтобы ее не очаровал этот привлекательный, талантливый ребенок. К тому же она была хорошей музыкантшей. Отец, император Карл VI, обучил ее игре на клавире и пению, а для своих детей она пригласила композитора Вагензейля, который в качестве учителя жил при дворе. Сын императрицы Иосиф, которому в дальнейшем предстояло стать благосклонным покровителем Моцарта (позволяя ему, тем не менее, голодать), был гордостью своего учителя Вагензейля, но его младший брат Леопольд остался к музыке глух. Отец братьев, император Франц I, больше прочих членов августейшей семьи восхищался Вольферлем, только он получал больше удовольствия от пустяковых забав с мальчиком, а не от его музицирования. Император видел чудо в том, чтобы заставить Вольферля исполнить пьесу одним пальцем или играть на клавишах, закрытых тканью. К счастью, мальчик недолго копил в себе презрение к подобным малохудожественным бессмыслицам. Он быстро научился доверять собственным инстинктам и не играть для людей, которые не способны были оценить его искусство. Будучи взрослым, он обычно терял самообладание и отказывался играть, если публика слушала без подобающего уважения.
Для первого появления при дворе Франц и Мария Терезия выбрали самый беззаботный и тихий день, чтобы дети могли играть, не отвлекаясь. В парадном зале вся королевская семья с заинтересованным видом уселась в непринужденных, естественных позах, младшие дети, не вынимая пальцев изо рта, широко раскрытыми от удивления глазами разглядывали двух юных жителей Альп. Строгий этикет и правила поведения были забыты – знакомство Вольферля с королевской семьей было таковым, что ни один король или император далее никогда не смущали его. Брат и сестра пробыли при дворе три часа и покрыли себя славой. В течение следующих четырех недель они регулярно появлялись в императорских залах, играли на клавесине ансамбли, сольные пьесы, исполняли скрипичные и клавесинные сонаты. Вольферль импровизировал и аккомпанировал детям императора. Брат с сестрой сделались любимым развлечением при дворе, но вызвали негодование в обществе.
В день своего тезоименитства императрица послала на квартиру, где остановились Моцарты, казначея с двумя придворными костюмами; костюм Вольферля был сшит для эрцгерцога Максимилиана, а костюм Наннерли – для маленькой эрцгерцогини. «Желаете знать, как выглядит платье Вольферля? Лилейного цвета, из тончайшей материи, с таким же жилетом, камзол обшит двумя рядами широкой золотой каймы. Платье Наннерли… из белой затканной золотыми нитями тафты с разнообразными узорами…» То была, конечно же, одежда, в которой Леопольд заказал два известных портрета своих детей во время этого визита.
Вольферля совсем не впечатлило непомерное великолепие маленьких Габсбургов, и он играл с ними так же, как если бы это были жители окрестных деревень у него дома. Особенно он был привязан к семилетней Марии Антуанетте. Однажды он поскользнулся на натертом полу и упал, идя между ней и одной из ее сестёр. Мария Антуанетта помогла ему подняться и успокоила, тогда как сестра даже не остановилась.
– Ты добрая, – сказал ей Вольферль, – и, когда я вырасту, я женюсь на тебе.
Императрица спросила:
– Почему?
– Потому что я благодарный, – ответил он. – Она была добра ко мне, а ее сестра даже не обратила внимания.
Вспомни Мария Антуанетта 14 лет спустя благодарного маленького мальчика в Шёнбрунне, она могла бы облегчить Моцарту горчайшую из бед, какую довелось пережить молодому человеку. Но она была занята тем, что доила коров в Трианоне[7].
Он относился к музыке с неизменной серьезностью, был совершенно правдив в критических высказываниях, восклицая своим пронзительным голосом: «Не в такт!» Или «Браво!», когда после полудня стоя слушал, как Иосиф играет скрипичные дуэты вместе с учителем. Он быстро устал изображать что-то вроде ручной обезьянки, развлекая двор, и в один прекрасный день потребовал, чтобы императора, сидевшего рядом за клавиром, сменил Вагензейль. Когда композитор пришел, Вольферль сказал:
– Я хочу сыграть один из ваших концертов, г-н Вагензейль. Вы не будете так любезны переворачивать для меня страницы?
Порой бывает трудно не поверить, что Леопольд не обучил сына сам этому безыскусному обращению, но отцу столь откровенная простота поведения в качестве способа расположить к себе императорскую семью никогда не пришла бы в голову.
Щедрые денежные пожертвования были выделены из императорской казны, и Леопольд с удовлетворением наблюдал, как высший свет следовал высочайшему примеру. Каждый вечер допоздна время его детей было до предела занято благодаря приглашениям в самые модные дома.
«Сегодня мы у французского посла, а завтра идем к графу Гарраху. Всюду нас доставляют в каретах императорской семьи и так же привозят обратно… Как-то раз мы пробыли в одном месте с половины третьего до почти четырех часов; и вдруг у него дома граф Гардегг послал за нами карету, которая помчалась на полном галопе, чтобы успеть в дом некой дамы, где мы находились до половины шестого, после чего мы почти до девяти вечера находились у графа Кауница».
Такой противоестественный режим нельзя было выдерживать столь длительное время без вреда для здоровья. Двадцать первого октября, после концерта в Шёнбрунне, Вольферль внезапно заболел – у него был жар и красная сыпь. Леопольд написал домой, чтобы отслужили мессу в честь местных святых, но скарлатина оказалась сильнее, чем молитвы в Зальцбурге, так что в течение четырех недель семья была изолирована – без увеличения доходов, если не считать вежливых расспросов со стороны членов августейшей фамилии, посылавших лакеев с записочками, но не с деньгами.
Когда Вольферль, бледный, дрожащий, возвратился в гостиные, большинство его покровителей стали попросту избегать его общества, ибо страх инфекционных болезней был натуральным образом подобен мании; оставшиеся концерты поощрялись пряжками для башмаков, стихами и любезными улыбками императрицы. Тут как раз Леопольд получил приглашение в венгерский Прессбург, совершенную глухомань. То, что этот безумный поступок – бешеную гонку в разгар зимы с детьми – судьба оставила безнаказанным, конечно, равносильно чуду.
В Зальцбург они вернулись в январе 1763 года, преодолев местность с неописуемо трудными дорогами, а то и вовсе без дорог. Леопольд отсутствовал в Зальцбурге четыре месяца, положенный ему отпуск был давно исчерпан, и потому реакция архиепископа Сигизмунда была далеко не снисходительной. С этого момента вражда между Леопольдом и его покровителем длилась, пока не закончилось детство Вольфганга. Но, отдавая должное архиепископу, надо признать, что Леопольд делал ничтожно мало, чтобы отработать свое жалованье, и что он не колебался, если приходилось выбирать между его прямыми обязанностями и готовностью гнаться за деньгами и славой в хвосте Вольфганговой кометы.
Европа, по дорогам которой кочевали Моцарты, представляла собой скопление мелких государств, с их подвижными границами, на землях этих государств разгорались и затухали спорадические войны. Политическая жизнь Европы была полна публичных и приватных интриг, соперничества разного рода – от принцев, воюющих из-за тронов, до женщин, воюющих из-за принцев. Лишь некоторые страны, а именно Англия, Франция и Россия, претендовали на самовластное правление, тогда как Германия и Италия состояли из сотен разрозненных маленьких княжеств, каждое с собственным владыкой и двором, все подвластные титульному правителю – императору Священной Римской империи германского народа, на тот момент Францу I Лотарингскому, герцогу Тосканскому, который был избран только лишь потому, что он был консортом Марии Терезии. Императоров выбирали, и принято было, в конечном счете (на острие меча), что эрцгерцоги Австрии, аналогично королям Венгрии и Богемии, носят данный титул, хотя формальность выборов была также предписана, а император обычно короновался во Франкфурте-на-Майне.