Моцарт
- -
- 100%
- +
Бавария, частью которой был Зальцбург, находилась под управлением курфюрста, Пруссией и Саксонией правили короли, Пфальцем (Германией вдоль берега Рейна) правил курфюрст. В Парме, как и в других итальянских герцогствах, власть принадлежала герцогу; в Неаполе и Сицилии правил король, в Венеции – Совет дожей, прочие южные или центральные малые страны, Голландия, Фландрия, Люксембург, Лотарингия и многочисленные герцогства принадлежали Австрии; алчные Габсбурги соединились узами брака почти со всеми правящими семействами, от величайших до незначительных. Мария Терезия выдала дочерей замуж за французского короля, за короля неаполитанского, за герцога Пармского, за герцога Саксен-Тешинского, а ее сыновьям достались в жены принцесса испанская и герцогиня Моденская. Как и в любом другом семейном кругу, это не могло продолжаться без ссор. Поэтому случались войны, и не только между открыто враждовавшими державами, как Пруссия и Австрия, Швеция и Россия, но и теми, чьих правителей связывали узы брака, и где, как предполагалось, возобладала преданность империи.
До Наполеона, тем не менее, эти войны носили характер комической оперы-буффа. Разумеется, происходили сражения, но эти битвы длились не дольше одного дня, разыгрываемые профессиональными солдатами на открытой местности, где близлежащие населенные пункты не подвергались опасности обстрела, а провиант для воющих армий мог поставляться так расчетливо, чтобы не обрекать на голодное существование соседние города и селения.
Путешественники подвергались опасностям, но не тем, которые следовало бы считать результатом войн. Наиболее вероятными были происшествия с каретами и лошадьми, грязь, разбойники на дорогах, холод и голод и, в довершение всего, – отвратительные деревенские гостиницы, от которых не ждали ничего хорошего, «где, добровольно или против воли, приходилось спать разве что не под открытым небом. Там любого поджидали ужас или опасность. Там хозяин без зазрения совести извлекал максимум выгоды из нужд постояльца. Там во множестве водились блохи, клопы и крысы, тучи мух, а еще были грязь невероятная, объедки с неизбежным зловонием, нечистое белье, удушающие ароматы канализации, если таковая вообще имелась». Вот какие условия и атмосферу выбрал Леопольд своим детям; это да еще – ложное представление о монарших дворах и мимолетное признание поверхностных и равнодушных людей.
Моцарты, как и все прочие в те времена, могли ездить, куда им заблагорассудится. Если их что-либо тревожило, то это были не тяготы войны или угрозы со стороны военных. Путешественникам хватало еды и питья, хотя и не самых изысканных, всегда были свежие лошади, пусть даже обычные почтовые.
Войны, вовсе не считавшиеся некой национальной катастрофой, составляли часть обычных королевских обязанностей; остальное – это интриги, любовные дела и раздача привилегий, да ещё, к вящей славе монархов, главы государств покровительствовали искусствам. Живопись, ваяние, поэзия, драма и музыка процветали под эгидой монархов и князей, умевших ценить прекрасное.
При всем неприятии этих великолепных маленьких монархий современные демократии не могут предложить взамен ничего похожего на то изысканно демократичное, дружеское общение величайших аристократов с художниками, которых приглашали, чтобы украсить двор. Разумеется, у этой картины была и неприглядная сторона: Художнику-неудачнику, не обладавшему ни шармом, ни связями, ни авторитетом, чтобы снискать покровительство вельможи, грозила голодная смерть. Если Гайдн жил счастливо и безопасно при дворе князя Эстергази, Моцарт умер на тридцать лет раньше срока, как жертва этой жестокой стороны покровительства. Многое можно сказать о современной демократии, когда писатель или композитор передают свои произведения издателю, пользуются равными шансами получить хорошую и заслуженную плату за свой труд и, быть может, стать в одночасье популярными идолами; но кажется порой, что великие пьесы и великая музыка создавались в те дни, когда художниками руководили аристократы, а произведения были адресованы подготовленной публике, больше нацеленной получать эстетические удовольствия от жизни. Как бы то ни было, Европа XVIII века была наводнена мелкими королевствами, главы которых, отчасти в силу искренней преданности красоте и отчасти из духа соперничества, являлись высокими покровителями всех искусств. Музыка процветала, как никогда. Знакомство с князем было почти равносильно приказу играть для него. Окинув взглядом это блестящее поле деятельности, Леопольд не мог не уверовать, что Европа – это его раковина, скрывающая в своих недрах драгоценную жемчужину, а гений Вольфганга – клинок, которым они ее вскроют.
В итоге после триумфального тура в Вену Леопольд на полгода засел в Зальцбурге, нехотя выполняя свои прямые обязанности при дворе и неутомимо составляя планы следующей поездки. Ни один потенциальный меценат и богатый любитель искусств не был забыт, к каждому из них заботливый Леопольд обзавелся рекомендательным письмом, бережно хранимым вместе с прочими необходимыми бумагами и вещицами. Между Зальцбургом и Парижем – конечной целью путешествия – имелось изрядное количество королевских дворов… Свои планы он объявил семье в мае. Мать усердно занялась приготовлениями, хотя её сердце ныло при мысли о новой долгой разлуке с родным очагом. Насколько долгой, она даже не могла предположить, готовясь покинуть своих добрых, гостеприимных друзей, Терезу и домашних питомцев. Она любила площади, арки, набережные Зальцбурга, его церкви, «Петерскеллер» – темное, священное место уединения, с его простой, привычной едой и холодным белым вином; место, где семья иногда ужинала, склоняя головы и крестясь, когда патер обходил столы, благословляя посетителей. Она любила жилища своих шумливых друзей, где ее простой душе довольно было обычных развлечений – метания колец и каскада незамысловатых шуток. А превыше всего она любила свой чистенький, пронизанный солнечным светом дом, с которым не сравнилось бы ни одно жилище в мире, независимо от того, насколько близко он находится от дворца. Тем не менее укладка вещей шла полным ходом, и даже в большем масштабе, нежели раньше. Вольферлю уже исполнилось семь, а Наннерль одиннадцать, когда они покинули дом в третий раз, 9 июня 1763 года. Леопольд задумал поездку в Париж, которая включала посещение по пути всех важнейших королевств. Он планировал также наведаться в загородные усадьбы, поскольку знать из-за жаркой погоды могла выехать из городов.
Едва выдержав в дороге сутки, карета сломалась (чудом никто не пострадал) – в Вассерберге. Там Вольферль впервые играл на органе, пока все ждали окончания ремонта экипажа. Далее был Мюнхен, где вновь играли для курфюрста, который заставил их ждать денег. Затем – Аугсбург, где они провели две недели в гостях у родственников и где Вольферль играл со своей четырехлетней кузиной Марией Анной Теклой Моцарт, которую называли Das Bäsle – Кузиночка. Ему предстояло со временем узнать ее гораздо ближе. Леопольд сожалел о потерянном понапрасну времени. Они потерпели первую серьезную неудачу в Людвигсбурге, где рекомендации к герцогу Вюртембергскому не помогли собрать достойное число слушателей в его летнем дворце. Леопольд приписал случившееся влиянию Йомелли, итальянского капельмейстера герцога, за что был назван вздорным и капризным, так как Йомелли был отличным музыкантом, слишком влиятельным, чтобы унижать себя ревностью к ребенку. Вольфгангу в дальнейшем действительно пришлось много раз сталкиваться с людской ревностью, но в эпизоде с Йомелли истина заключалась в том, что свет был не настолько впечатлен Леопольдом и его детьми, как тому хотелось бы думать.
Следующая остановка – в Шветцингене, летней усадьбе курфюрста Карла Теодора, который содержал один из лучших оркестров в Европе, в своей постоянной резиденции – Мангейме. Оркестр выступал в летней резиденции, и его глубочайшее влияние на восприимчивого ребенка, который прежде никогда не слышал подобной музыки, едва ли можно переоценить. Одним из оркестрантов был флейтист Вендлинг, ставший до конца дней другом Вольфганга. Леопольд не скупился на щедрые похвалы в адрес оркестра: «Он неоспоримо лучший в Германии, состоящий из молодых людей самой достойной репутации, не пьяниц и не игроков, и даже не склонных к шутовским выходкам; их поведение заслуживает высшей оценки не менее, чем их талант». Тут явная пощечина Зальцбургу с его простонародными нравами. «Мои дети привели весь Шветцинген в волнение», – добавил он. Вполне вероятно, что это правда. Оттуда они направились в Гейдельберг, где Вольферль вновь показал поразительное, не по годам, искусство игры на органе. Когда в любом из городков им некуда было деть время, они шли к лучшему органу, подобно тому как современные туристы забегают в кинотеатр, убить время в ожидании поезда. В Майнце Моцартам пришлось дать публичные концерты, поскольку курфюрст был болен, а оттуда они двинулись во Франкфурт. Был запланирован один концерт, однако объявление в печати, демонстрирующее талант отца в качестве импресарио, добавляет ряд деталей.
«Всеобщее восхищение воцарилось в умах аудитории благодаря поразительной гениальности двоих детей г-на Л. Моцарта, капельмейстера двора в Зальцбурге, в связи с чем потребовалось троекратное повторение концерта, который должен был состояться всего один раз.
С учетом всеобщего восхищения и пожеланий многих достойнейших знатоков, следующий и вероятнее всего последний концерт состоится сегодня вечером, во вторник, 30 августа, в Шарфишер-зале на Либфрауенберге.
Маленькая девочка, которой идет 12-й год, будет исполнять сложные сочинения величайших мастеров; мальчик, которому нет еще и семи, будет играть на клавесине и клавикордах; также он сыграет концерт для скрипки и саккомпанирует на клавире во время исполнения симфоний, клавиши клавира будут накрыты материей, тем не менее, исполнение будет отличаться той же легкостью, что и игра на видимых клавишах; мальчик на расстоянии мгновенно назовет все исполняемые ноты, по отдельности или взятые аккордами, на клавире или ином инструменте, а также производимые стеклянным сосудом, колокольчиком или часами. В заключение он будет импровизировать на клавикордах и органе так долго, как того пожелают присутствующие, в любой тональности, тем самым показывая, что он прекрасно знаком с любыми инструментами, какой огромной ни была бы разница между ними.
Каждый платит полталера. Билеты можно приобрести у “Золотого льва”».
На одном из этих концертов среди публики сидел красивый темноволосый, сентиментальный юноша четырнадцати лет. Это был Иоганн Вольфганг Гёте. Он уже знал французский, итальянский, латынь и греческий, но с разинутым ртом слушал «маленького волшебника» в напудреном парике и при шпаге. Не память ли о бедной маленькой обезьянке во взрослой одежде, показывающей музыкальные фокусы, подвигла Гёте в зрелости объединить Моцарта и Рафаэля и поместить их двоих во главе всех достижений, за «легкость и веселость» их искусства.
Оставшаяся часть долгого парижского путешествия через Кобленц, Бонн, Кёльн (где собор им показался запущенным), Экс и Брюссель позволила Моцартам заработать кучу безделушек, которых хватило бы, чтобы открыть сувенирную лавку, но недостаточно денег, чтобы оплатить счета в гостиницах и места в почтовых каретах, – причина, по которой Леопольд кисло промолвил, что не смог ничего получить за поцелуи принцессы Амалии.
В письмах ни разу не упоминаются прекрасные рейнские земли, ибо красоты природы были не нужны Моцартам – для них имел значение только рост их благосостояния. Поездка тянулась слишком долго! Вспыльчивость отца, вкупе с долгими днями духоты и качки в карете, стали для семьи настоящим испытанием. Дети постоянно болтали и вертелись, мать страдала от головной боли, отец вел неравную борьбу с финансовыми затруднениями и несговорчивостью аристократических кошельков. Английская шляпка Наннерли, туалетная вода «за четыре дуката» и фламандское кружево; шпаги Вольферля, часы и табакерки одновременно были источником и гордости, и отчаяния. Леопольд предпочел бы деньги, но не мог заставить себя превратить эти вещицы в наличные, так что сундуки, «полные перуанских сокровищ», были за громадные деньги отправлены в Зальцбург, а отец продолжал обдумывать планы и комбинации, всякий раз всё более меркантильные.
III
1763–1766
Парижские улицы утопали в такой непролазной грязи, что продолжительные прогулки по ним было невероятно трудны. В ноябре, с его холодными дождями и отсутствием солнечного света, было и вовсе невозможно пешком ходить по Парижу. Всякий, кто был озабочен чистотой своего костюма, вынужден был либо ехать в карете, которая гремела по мостовой, разбрызгивая грязь и снег на всех встречных-поперечных, либо передвигаться в портшезе. Леопольд нанял три экипажа (фантастическое тщеславие!): первый – для транспортировки детей, другой – для доставления писем по адресам важных особ и третий – лично для него самого по неоложным делам. При всей благосклонности графа фон Эйка, посла Баварии, который любезно предоставил им комнаты в своем доме, и при всех письмах от влиятельных немецких вельмож, Моцарты рисковали уехать из Парижа ни с чем. Но у Леопольда имелось письмо от одной купеческой жены из Франкфурта некому Фридриху Мельхиору Гримму, которое оказалось ключиком от заветной двери.
Этот господин, прославившийся в дальнейшем как барон империи, посол, энциклопедист, близкий друг Дидро, еще более близкий друг мадам д'Эпине и многолетний корреспондент Екатерины Великой, а также автор увесистой «Литературной переписки» с доброй половиной всех коронованных особ Европы. Он в то время был немецким искателем богатства, находившимся в Париже в добровольном изгнании. Чем дольше Гримм там находился, тем больше его врожденные тевтонские добродетели уступали приобретенным французским порокам. Когда Моцарты обратились к нему в первый раз, он был секретарем герцога Орлеанского, что открывало ему доступ в каждый знатный особняк. Гримм считался блестящим собеседником и признанным в Париже знатоком номер один в области музыки. Всё это было весьма полезно, чтобы продвигать дело Моцарта и слыть спонсором его семьи. Все вожделенные двери Парижа вскоре распахнулись перед детьми. Кроме того, барон устроил их публичные концерты и представление в Версале, которое состоялось перед самым Рождеством.
Внутреннее устройство и порядки королевского двора привели Моцартов в замешательство. Людовик XV – в одних покоях, его супруга, бедняжка Мария Лещинская, – в других, дофин – в третьих, а на первом этаже, в невиданной роскоши – мадам Помпадур. Дамы всех титулов и званий сновали то тут то там, уснащая не слишком приятную атмосферу бесполезными духами. Щеголи со вшами на париках провожали дам на затхлые антресоли, где те принимали поклонников, спали и между делом выполняли свои разнообразные обязанности. Порывы студеного ветра пронизывали просторные залы, украшенные мрамором и зеркалами. Случалось, вино замерзало на столах. Любовь к мехам, вполне объяснимая в этих вымороженных помещениях, стала писком моды, «дамы носят одежду, отороченную мехом и летом, и зимой; мех носят на шее, его носят в прическе вместо цветов и в руках вместо лент… Смешнее всего видеть перевязь для шпаги, украшенную отделкой из меха. Должно быть, это радикальный способ уберечь шпагу от переохлаждения».
Бесценные шпалеры висели на сырых мраморных стенах, комнатные собачки пачкали углы. К величественным лестницам вели грязные пролеты и зловонные коридоры, которыми пользовались девицы, пробегавшие в спальню короля, bouchée[8], посланные Помпадур между оргиями в Оленьем парке. Там было много всего такого, что относится к внешним формам, но никакой приватности, а если что-либо и не было совсем очевидно, за тем можно было подглядеть в глазок замочной скважины. Моцарты всё это наблюдали, пораженные контрастом с Шёнбрунном, ибо, несмотря на весь показной этикет чопорного венского двора и неофициальные мелкие грешки императора, Франц и Мария Терезия вели простую, душевную семейную жизнь, к которой Вольферль и Наннерль успели приобщиться.
Мадам Помпадур. Художник Франсуа-Юбер Друэ. 1763–1764 гг.
Они играли для Помпадур в «ее покоях, выходящих в сад, похожий на рай», на позолоченных клавикордах, покрытых красивыми росписями. На стенах висели ее портрет и портрет короля, оба в полный рост. Когда она усадила Вольферля за позолоченный столик, собираясь развлечься с занятным человечком, он наклонился к ней, чтобы поцеловать. Она холодно его оттолкнула, после чего он пропищал:
– Кто это, не пожелавшая поцеловать меня? Императрица меня целовала.
Кто же это, в самом деле? Дама с неприятными болезнями, едва ли идеальное лицо, чтобы принимать невинные поцелуи чистенького, умытого мальчугана. Леопольд посчитал ее фигуру чересчур внушительной и описывал ее как крупную и пухлую, с хорошим цветом лица и глазами, слегка напоминавшими глаза императрицы. Его, должно быть, ослепило ее великолепие, потому что она умерла в следующем году, а тогда уже была больна; бледная, со скверной кожей, с привычкой то и дело кашлять и отплевываться.
В других покоях они играли для королевы и принцесс, которые отступили от всех имевшихся правил (все, что напоминало нормальное поведение, было в Версале под запретом), целуя Вольферля и Наннерль и играя с ними в продуваемых сквозняками коридорах. В праздник Рождества Моцарты посетили заутрени и три мессы в придворной часовне, о чем Леопольд высказал свое мнение, которое впоследствии повлияло на некоторые идеи Вольфганга. «Я слышал музыку, которая была и хороша, и плоха. Всё, что исполнялось соло, предположительно – арии, прозвучало скучно, холодно и жалко, иными словами – по-французски; хоры, однако, были все неплохи, воистину прекрасны». Всё это происходило в разгар «парижской войны» между приверженцами французской и итальянской школ (церковной) музыки. Нет нужды говорить, что Леопольд находил всё самое лучшее в итальянском пении, а всё самое плохое – во французском. Но, видимо, неслучайно было презрение Вольфганга на протяжении всей его жизни к французской музыке и живописи, причем семена этого презрения были посеяны достаточно рано. Французские хоры, однако, были приняты благосклонно даже отцом, и, как обычно, тот позаботился, чтобы Вольферль их послушал, как он всегда и все слушал с ним, если из этого можно было извлечь что-либо полезное для обучения.
Наиболее выдающимися композиторами в Париже были Шоберт (Schobert), клавесинист принца де Конти, и Экард, ученик Филиппа Эммануила Баха. Наннерль исполняла их сочинения «с невероятной чистотой, в столь безупречной манере, что завистливый Экард не смог скрыть свою ревность». Вновь Леопольд как он есть! Он думал, что раскусил ревнивого француза, но Шоберт, глава французской школы, был выходцем из Силезии, а Экард – из Баварии, и он нисколько не ревновал. Просто Леопольд взял сторону Гримма, ненавидевшего Шоберта, и он был не прочь поддержать интригу, используя дарование Вольфганга, хотя это сравнение дискредитировало его.
В день празднования наступления Нового 1764 года семья была удостоена права присутствовать при торжественном обеде Людовика с его супругой и детьми. Моцарты, разумеется, не были приглашены к столу, тем не менее во время обеда швейцарский гвардеец пропустил их в королевский обеденный зал, в котором было ужасно сыро и холодно. Им выпала честь подобно лакеям стоять за стульями, пока Бурбоны поглощали свой обед. «Вольферль стоял за стулом королевы, которая совала ему кусочки со стола и говорила с ним на немецком языке, на котором она разговаривает так же хорошо, как и мы». Ей приходилось переводить для короля, которого, надо признать, не особенно заботило, понимает он этот содержательный разговор или нет. Леопольд стоял рядом с Вольферлем и, похоже, подсказывал ребенку некоторые из реплик, а мать и Наннерль стояли по другую сторону от короля, возле дофина и мадам Аделаиды.
Чистая выгода от всех версальских выступлений отражена в записи за 1764 год в «Des Comptes des Menus Plaisirs du Roi» («Счета за королевские меню и развлечения»).
«Г-н Моцарт, сумма в 1200 ливров за исполнение музыкальных пьес его детьми в присутствии королевской семьи».
Другая сумма наличными составляла 80 луидоров, за 320 билетов, проданных Гриммом на первый общедоступный концерт; «он также снабдил нас восковыми свечами». Эти концерты состоялись в небольшом театре в частном доме месье Феликса, по улице Сент-Оноре. Вне Версаля центром фешенебельного мира все еще оставалась улица Фобур Сент-Оноре, неподалеку от Лувра, который перестал быть королевской резиденцией за восемьдесят лет до описываемых событий. В этом квартале Помпадур владела великолепным городским домом. Моцарты проживали в особняке Бове, принадлежавшем баварскому послу, на улице Сент-Антуан, на границе «интеллектуального круга», и успели навестить большинство лучших домов в этой части столицы.
В одном из них Вольферль поразил блестящее собрание, подыгрывая на слух даме, исполнявшей итальянскую каватину. Раньше никогда не слышавший эту вещь, он импровизировал, исполняя всё новые пассажи, всякий раз трансформируя предыдущие. Когда певица закончила арию, он упросил ее спеть еще раз и вновь превосходно исполнил аккомпанемент, играя мелодию и басовую партию. Затем он сыграл всё сначала десять раз, с каждым повторением делая всё новые вариации, и продолжал бы развивать тему, если бы его не остановили. А в особняке Бове, забравшись на стул и болтая ножками, в фартуке, чтобы не испачкать костюм чернилами, Вольфганг записал свои первые произведения, предназначенные для печати и распространения: два цикла сонат для скрипки и фортепиано. Произведения эти – свидетельство несомненного и устойчивого влияния на него пребывания в Париже, их отличают тщательность и утонченность, которые, словно аромат, пропитывали каждую ноту, когда-либо им записанную. Гримм и Леопольд посовещались, слив всю свою многоопытность воедино, и порешили посвятить первую пару сонат (К. 6 и 7) дочери короля Виктории, а вторую пару (К. 8 и 9) – графине де Тессе, одной из придворных дам дофина. В итоге Гримм написал, обращаясь к Виктории Французской, длинное, неприятно угодливое посвящение, описывавшее беззащитное дитя как «Вашего смиреннейшего, покорнейшего и очень маленького слугу». Виктория неожиданно проявила хороший вкус, отклонив данное излияние и настояв на чем-то попроще. На титульном листе опубликованных сонат начертано по-французски: «Автор: И.Г. Вольфганг Моцарт из Зальцбурга, семи лет от роду». Когда за дело берется Леопольд, ничего чудесного нельзя упускать из виду!
Восьмилетний Моцарт играет в парижском салоне принца Конти.
Художник Мишель-Бартелеми Оливье. 1766 г.
К апрелю они собрали богатый урожай трофеев, насладились вкусом славы и приобрели толпы восхищенных покровителей. «Все поголовно без ума от моих детей». И с упоительными впечатлениями от Парижа (растаявшими в будущем), они десятого числа отправились в Кале, курсом на Лондон. Леопольд заставил детей вести дневники, предпочтительно на языках тех стран, которые они посещали, зная наверняка, что Вольфганг когда-нибудь порадуется всей той культуре, которую он приобрел. Вооруженный, как обычно, всевозможными рекомендательными письмами, Леопольд поместил семью в Сохо, на Фрит-стрит, в доме мистера Уильямсона, а рекомендательными письмами воспользовался так удачно, что тотчас же получил приглашение играть 27-го числа при дворе.
Сент-Джеймсский дворец – еще одно новшество среди виденных ими королевских дворцов. Потерпев поражение в своем желании сделать своей королевой «цветущую красавицу» леди Сару Леннокс, Георг III прислушался к мудрому совету и взял в жены Шарлотту Мекленбург-Стрелицкую. Таким образом, Моцарты в очередной раз оказались посреди привычного немецкого домашнего уюта и порядка, что потребовало от них даже меньших познаний в сфере дворцового этикета, нежели посещения Шёнбрунна. Король Георг и королева Шарлотта отлично ладили, имея общий вкус к простой жизни (позже превратившийся в манию), олицетворяемый таким символом, как забота об умерщвлении плоти придворных, повседневной пищей для которых была вареная говядина с вечным ячменным супом. В их резиденции царил порядок, и здесь, как, впрочем, во всех хороших домах Англии, было намного чище, чем в самых модных и роскошных дворцах Франции. Когда Казанова несколькими годами позже поселился в меблированном доме на Пэлл-Мэлл, он был удивлен, обнаружив, что «на каждом этаже имеются две жилые комнаты спереди и уборная позади (в Лондоне на каждом этаже обязателен этот аксессуар!)». Из чего вовсе не следует, что самой английской из добродетелей – чистоте – предшествует благочестие, ибо за пределами королевского дворца общество ведет себя не намного лучше, чем где бы то ни было ещё, и Лондон отличается веселым нравом и необременительной моралью.