Моцарт

Никого не волновало, развлекаются или нет король с королевой, поскольку все остальные развлекались, и все остальные были гораздо забавнее, как точно заметил однажды Хорас Уолпол[9]. Никогда еще карточная игра не процветала в такой степени, как в эти благословенные дни 1764 года, а хлыщи, ночи напролет сидевшие в клубах «Брукс», «Уайтс» и «Олмакс», с кожаными манжетами поверх рюшей на рукавах и в фермерских шляпах, надвинутых на глаза, были мужьями дам, которые столкнулись с неприятностями в доме знаменитой авантюристки – мадам Корнелис. Эта дама, мать маленькой дочери Казановы – Софи, владела в Сохо громадным залом – Карлайл-хаус, где она устраивала банкеты, балы, что временами повергало ее в ужас перед долговой тюрьмой, куда она однажды уже попадала. Кому-то пришла в голову фантастическая идея устроить концерт детей Моцарта в этом дворце беззакония, но ничего не получилось.

Брат и сестра снова и снова играли для короля и королевы. Георг III, как бы американские школьники ни обзывали его, в то время был человеком добрым, мягким и демократичным. Вольферль глубоко интересовал короля. Тот раскладывал ноты произведений Иоганна Себастьяна Баха, Генделя и Вагензейля на клавире перед мальчиком и слушал, пока тот их исполнял. Вольферль «также аккомпанировал королеве, певшей арию, и флейтисту, игравшему соло на траверс-флейте. Наконец, он взял на себя басовую партию одной из арий Генделя, случайно лежавшей рядом, и одними только басами изобразил мелодию столь прекрасную, что она поразила всех. Одним словом, то, каким он был, покидая Зальцбург, – это всего лишь бледная тень того, каким он стал сейчас; он превосходит всё, что только доступно воображению». Уходя, они получили двадцать четыре гинеи от королевы. Неделю спустя «мы гуляли в Сент-Джеймсском парке, когда мимо проехали король с королевой, и, хотя были иначе одеты, они узнали нас, прежде всего – король. Он распахнул окно кареты, высунул голову и, смеясь, приветствовал, кивая головой и махая руками, нас и прежде всего нашего мастера Вольфганга».

Моцарт играет на клавесине для короля Георга III и королевы Шарлотты во время своего европейского турне 1764 г. Художник Джокомо Мантегаза.

1891 г.

Леопольд устроил благотворительный концерт для себя и семьи, ради которого, к своему ужасу, он вынужден был нанять английский оркестр. Он стонал из-за расходов, но рассчитал всё в соответствии с британским вкусом, позволив, чтобы «Вольфгангерль выступил как британский патриот и по этому случаю исполнил концерт для органа». «Заметьте, – добавляет предусмотрительный отец, – это способ обрести любовь англичан». Еще более предусмотрительным был выбор Леопольдом даты благотворительного концерта: 5 июня, день рождения короля. Публичность хорошо сочеталась с методами отца.

К этому времени Вольферль обрел вкус к оркестровке и готов был показать свое искусство в ней. Когда отец подхватил сильную простуду, малыш воспользовался предписанным молчанием и сел вместе с Наннерлью рядом, чтобы напомнить, что он обычно дает духовым много работы, и еще он начал писать свою Первую симфонию (К. 16). Тогда ему было восемь лет. За ней последовали еще три, вперемешку с многочисленными фортепианными и скрипичными сонатами. Цикл сонат был посвящен королеве Шарлотте и преподнесен ей к четвертой годовщине восхождения короля на престол. Безыскусную галантность подношения королева оценила в пятьдесят гиней. Двадцать четвертого ноября Вольферль, сам с широкого открытыми от волнения глазами, ибо его слушало множество народу, был приглашен на премьеру труппы итальянской оперы, и там он впервые слушал воистину прекрасное пение. Джованни Манцуоли, прославленный кастрат и любимец лондонской публики, был очарован Моцартом и дал ему несколько уроков вокала, которые необычайно хорошо были им усвоены, как если бы он впитывал знания всей своей кожей.

Еще Вольферль очаровал Иоганна Кристиана Баха, сына великого Себастьяна Баха. Кристиан обосновался в Англии и занимал должность преподавателя музыки у королевы Шарлотты. Сидя за клавиром, он посадил мальчика к себе на колени, и они по очереди, меняясь через каждые несколько тактов, сыграли с листа, как если бы одной парой рук, сонату. Вольфганг был глубоко потрясен, и впредь он никогда не забывал своего «английского» друга.

Джованни Манцуоли. Гравюра XVIII в.

Когда прошла простуда Леопольда, они переехали в пригород Челси, где оставались до тех пор, пока отец не окреп окончательно, а Вольфганг тем временем сочинял. Они возвратились в город, чтобы дать несколько концертов по подписке в захудалой кофейне, куда Леопольд рассчитывал зазвать публику при помощи громкой рекламы, провозглашавшей Вольфганга «чудом природы». Леопольду явно не хватало ни здравого смысла, ни гордости, чтобы видеть, что даже истинный гений вовлечен в дешевую сенсационность. Возникли некоторые сомнения в «чуде природы», и некий ученый джентльмен по имени Дэйнс Баррингтон взял на себя труд списаться с Леопольдом Лампрехтом, нашим зальцбургским другом, который крестил Вольферля, чтобы уточнить дату рождения согласно записи в церковной книге. Удовлетворившись тем, что в отношении возраста мальчика нет никакой лжи, Баррингтон зашел проведать его по месту проживания в Лондоне и подверг его целому ряду суровых музыкальных тестов, которые Вольфганг, конечно же, щелкал как своего рода новую игру. Сомнения же Баррингтона относительно истинного возраста испытуемого окончательно развеялись только тогда, «когда он играл для меня и тут появился любимый кот, из-за чего Вольфганг покинул клавикорды, и мы на протяжении длительного времени никак не могли уговорить его возобновить игру». Результаты данного расследования были подытожены Баррингтоном в его пространном трактате, которым он напечатал в «Философских трудах Королевского общества».

Казалось, Леопольд планировал остаться в Англии еще на неопределенный срок, ибо они уже пробыли здесь больше года, тогда как в Зальцбурге по возвращении их ждали неприятности, ставшие ещё тягостнее, когда он открыл, что Англию отличает глупость и неблагодарность, а вдобавок она безбожна. «Что следует из того, если говорить об этом деле более подробно? …Я намерен не пускать моих детей в столь опасное место, как Лондон, где жители в большинстве своем не имеют религии и являют собой не что иное, как наглядный пример дурного. Вы были бы поражены, узнав, как здесь воспитывают детей, не говоря уже о религии». Мог ли Леопольд «быть поражен» – после Парижа, где улицы полны увечных нищих, аристократических ублюдков, брошенных в младенчестве? Перед тем как покинуть Лондон, отец предъявил в Британском музее гимн, сочиненный Вольферлем, «Бог – наше спасение», и получил в знак признательности официальное письмо.

«Сэр! Мне поручено Постоянным комитетом Совета попечителей Британского музея засвидетельствовать Вам, что члены Совета получили подарок – музыкальные сочинения Вашего весьма выдающегося сына, которые Вы недавно любезно им передали. Мне велено поблагодарить Вас за это.

Британский музей М. Мэли,

19 июля 1765 г. секретарь

Получив вслед за этим некоторую денежную сумму, укрепив репутацию и ослабив здоровье, они в сентябре 1765 года отчалили в Гаагу.

Серьезных причин затягивать долгое путешествие не было. Леопольд прекрасно понимал, что его положение при архиепископе с каждым днем становилось всё более зыбким, но он никак не мог решиться ехать прямо домой, в неволю и забвение. Поэтому Леопольд подыскивал какой-нибудь более или менее законный предлог для откладывания возвращения. Голландский посол в Лондоне убедил его посетить принца Оранского. Леопольд не принял это предложение всерьез, но в день отъезда из Лондона посол «стал вновь нас убеждать отправиться в Гаагу, поскольку принцесса Вайльбург, сестра принца Оранского, испытывала сильное желание увидеть этого ребенка. Я тем более согласился с большой готовностью, ибо ни в чем нельзя отказать даме в ее деликатном положении». Причина достаточно уважительная, и Леопольд позаботился о том, чтобы Сигизмунду она стала известна, – ради восьмимесячного пребывания в обществе принцессы, чье положение должно быть в самом деле облегчено, прежде чем они уедут.

Тем не менее их пребывание в Голландии серьезно затянулось, так как дети заболели. Сначала Наннерль свалилась с инфекционной лихорадкой, настолько сильной, что девочка была совсем плоха и лежала несколько дней в бреду. В моменты просветления отец наставлял ее относительно блага смерти и зла жизни. А когда девочке стало лучше и она обрела надежду на долгую, хотя и полную зла жизнь, настал черед Вольферля, и он слег с сильным жаром в постель. То была вторая его серьезная болезнь, и оба кризиса могут быть объяснены чрезмерной перенапряжением в сочетании с крайним невежеством обоих родителей в важнейших принципах гигиены.

Жизнь, полная такого перенапряжения и избыточного волнения, способна привести к печальному концу любого ребенка. Век, когда о разумном отношении к питанию и физическим упражнениям не слыхали и когда единственной надеждой вырастить детей без постоянных тяжелых заболеваний было дать им свободу расти на свежем воздухе, подобно зверькам. Когда в свете современных знаний мы оглядываемся на разнообразие витаминов, которые тогда не были известны, может показаться даже странным, что Вольфганг не болел рахитом. Настолько невежественным был Леопольд касательно необходимости умственного и телесного отдыха для своих детей, хотя бы для того, чтобы сберечь их силы, что он начал раздражаться из-за необходимости проделать долгий путь в Зальцбург. Он переживал, что дома для них не найдется достаточно занятий! «Каждое мгновение, которое я упускаю, потеряно навеки, и, если прежде я сознавал, сколь ценно время в юности, сейчас я уверен в этом еще больше. Вы знаете, что мои дети привычны к работе, стоит им научиться находить оправдания, …все мое здание рухнет. Привычка – это дорога из железа».

Ранней весной они вновь отправились в путь. Но не домой в Зальцбург, нет; они вновь поехали в Париж. Леопольд не смог устоять перед искушением вернуться в столицу Франции и собрать всё золото и внимание публики, которые скопились за время их отсутствия.

Но на этот раз их пребывание оказалось коротким. Они были приняты с обычным одобрением, с удовольствием посетили своих прежних знакомых, особенно Гримма, чья сердечность била через край. Гриммом на тот момент завладела любовница, мадам д'Эпине, чьи мемуары так хорошо вписывались в картину современности. Мадам была добрым другом Вольтера, на тот момент находившегося в длительном изгнании в Женеве, и когда Леопольд высказал ей свое желание о возвращении домой через Швейцарию, она написала Вольтеру и предупредила, чтобы тот был готов к приезду чудо-детей. Но когда в сентябре они добрались до Женевы, Вольтер никого не принимал. Он позднее объяснился с мадам д'Эпине: «Ваш маленький Мазар (sic) выбрал, полагаю, неудачное время, чтобы привнести гармонию в храм Разлада. Вы знаете, что я живу в двух лье от Женевы и никуда не выхожу. Я был сильно болен, когда этот феномен сверкнул на темном горизонте Женевы. И вот теперь он уехал, не повидавшись, к сожалению, со мной». Вольфганг не сознавал, что он потерял, а когда ему разъяснили 12 лет спустя, то нисколько не огорчился, как мы еще увидим.

Леопольд страшно нервничал по поводу возвращения домой, возможно, опасаясь, что он уже потерял свою должность у архиепископа. Всю долгую дорогу через Германию Леопольд переживал об этом и еще о своем финансовом положении, которое было нисколько не лучше, чем прежде. Он потратил, на себя, целое состояние, поддерживая соответствующий респектабельный вид. Для этого он приобретал роскошную одежду, останавливался в лучших гостиницах, нанимал приличных слуг, печатал афиши, фактически оплачивал концерты, арендуя залы, а иногда, как в Англии, нанимал оркестры. Но ужасный день был уже близок, и в декабре они, наконец, перевалили через горы и въехали в Зальцбург, спустя три с половиной года после того, как его покинули. Единственной из Моцартов, кто радовался возвращению домой, была мамаша.

Дети настолько привыкли кочевать, что дом для них означал только кота, пса и канарейку, которых они вновь увидели с великой радостью. Но Леопольд, разрываемый между необходимостью занимать постоянную должность и желанием швырнуть славу своих детей в лицо работодателю, надел глухой серый сюртук и отправился в резиденцию с отчетом. Там он обнаружил, что не уволен, но выплата его жалованья за все эти годы была приостановлена, деньги эти были уже потеряны. Единственно, он мог рассчитывать на часы, которые фактически проведет на службе у Сигизмунда Зальцбургского, исполняя свои прямые обязанности. Отец вернулся к себе на Гетрайдегассе и принялся обдумывать следующий виток сыновней карьеры.

IV

1769–1771

Неаполь, 19 мая 1770 г.

«C.S.M., [Дорогая моя сестра! – ит.]

Пиши мне, пожалуйста, чаще, в каждый почтовый день. Благодарю тебя за то, что прислала мне книги по арифметике, и прошу, если ты желаешь мне головную боль, пришли еще немного этих примеров. Двенадцатый менуэт Гайдна, который ты прислала, нравится мне очень сильно; ты замечательно подобрала басы и без малейшей ошибки. Прошу тебя, делай подобные опыты чаще…

Прошу тебя, дай мне знать, как там поживает г-н Кенар. Он еще поет? Он еще свистит? Знаешь ли ты, что навело меня на мысль о канарейке? Здесь есть одна такая птаха в соседней комнате, что издаёт те же звуки, что и наша птичка… Мы вчера надели новую одежду, и мы были прекрасны, словно ангелы! Мы видели короля и королеву на мессе в королевской часовне в Портичи и мы также видели Везувий. Неаполь красив, но он перенаселен, в точности как Лондон и Париж. Сравнивая наглость жителей Лондона и Неаполя, я собственно теряюсь, превосходит ли в этом Неаполь Лондон; здесь население, лаццарони, имеют своего вожака, который получает от короля каждый месяц 25 дукатов серебром просто за то, что держит их в узде».

Вольфганг не просто в Неаполе, он – в разгар сезона – задавал здесь жару. Ему теперь четырнадцать. Детская округлость щек сменилась более резкими линиями возмужалого лица; нос стал длиннее, над чем он позже будет посмеиваться, глаза сделались более выпуклыми и менее блестящими. Ямка на твердом подбородке смягчилась, образовав характерную провисшую складку. Он вдруг резко вытянулся. «Всё ему слишком мало, руки и ноги стали длиннее и крупнее. Певческий голос пропал. Исчез совсем, нет ни верхних нот, ни нижних, нет пяти чистых тонов. Его это сильно беспокоит, поскольку он не может напеть собственные сочинения, как бы ему этого ни хотелось». Правда, он мог их сыграть, что и делал. Он был любимчиком изысканного кружка и появлялся почти ежедневно в доме сэра Уильяма Гамильтона, английского посла, супруга которого (первая леди Гамильтон, а не любовница Нельсона), была замечательно хорошей аккомпаниаторшей на клавесине, «хотя и трепетала перед Вольфгангом». Гамильтоны так же хорошо относились к нему, как некогда их компатриоты в Лондоне, что в его глазах добавляло симпатии ко всем англичанам. Новая одежда, которой так гордится Вольфганг, – это яблочно-зеленый сюртук с отделкой розового цвета и серебряными пуговицами, с которым он носил красивые шелковые чулки, атласное белье, изумительные кружевные рюши и хорошо сидевший на нем белый парик.

Моцарт. Портрет 1770 г.

Улыбающийся розовощекий мальчик являл собой очаровательную картинку в богато украшенной гостиной Гамильтона. Позади него стоял Леопольд в новом сюртуке из муарового шелка темно-бордового цвета с небесно-голубой отделкой. После утреннего концерта они обычно выходили подышать воздухом на Страда-Нуова, следуя обычаю знати прогуливаться и делать визиты влиятельным людям. Иногда заглядывали в кофейни – купить мороженое, которого Вольфганг раньше никогда не пробовал. Он очень его любил, как и чудесные фрукты, шоколад, все эти новые для него лакомства.

Прошло уже пять месяцев, как они с отцом покинули Зальцбург в декабре. Леопольд годами вынашивал план этой итальянской поездки и вот наконец выбрался, получив согласие недовольного Сигизмунда. Начисление жалования было приостановлено с момента отъезда, но он ничуть об этом не жалел. Леопольд изо всех сил стремился насладиться Италией, хотя еще не прошло и нескольких недель, как он высказался:

«Я убежден, что в Италии мы не заработаем больших денег. Единственное, что успокаивает меня, это то, что нас будут встречать с изрядным интересом и пониманием и что в Италии признают талант Вольфганга. Что до остального, то мы должны быть рады выражениям восторга и аплодисментам вместо платы, хотя я должен вам сказать, что нас повсюду принимают с немыслимым радушием и представляют лицам из высшей знати при каждом удобном случае». Всё это жизненно важно для душевного спокойствия отца. Вольфганг нацарапал постскриптум для Наннерли: «Аддио, дитя моё, прощай! Целую мамину руку тысячу раз и запечатлеваю сто поцелуев и лобзаний на твоем восхитительном лошадином личике!»

В Италию Леопольда привела не только жажда славы, но нечто большее. В то время эта страна была центром музыкального мира, и никто не мог рассчитывать на признание в музыкальном мире, не пройдя обучение в одном из великих итальянских городов. Рим и Болонья первенствовали в церковной музыке, а Неаполь был неоспоримой столицей оперы. Не только великие композиторы приезжали туда писать заказанные им оперы – сами постановки были неописуемо роскошны. В театре Сан-Карло в балете «Поражение Дария» Паизиелло участвовали 400 актеров и 80 лошадей. И, конечно, каждый великий певец мира был либо рожден неаполитанцем, либо учился в Неаполе. Или, на худой конец, заработал себе признание в этом городе. Априле, Фаринелли, Морелли, Маркези – вот несколько великих имен среди певцов-мужчин, но были еще и множество женщин-певиц им под стать. Певцы, проходившие обучение, мечтающие блистать на самом высоком музыкальном небосклоне, съезжались со всей Европы, ради учёбы у Фенароли в знаменитой консерватории. Леопольд позаботился о том, чтобы Вольфганг серьезно познакомился со всеми разновидностями итальянской музыки. За это его можно только благодарить. Твердое знание Вольфгангом основ итальянской музыкальной культуры позволило ему создавать оперы в итальянском стиле и впоследствии открыть новую эру в музыкальной драме путем сочетания итальянской техники и традиций немецкого зингшпиля[10]. Таким образом, важность итальянской поездки для музыкального развития Вольфганга нельзя переоценить. Он познакомился со всеми музыкальные жанрами и формами, в которых преуспела эта страна, в особености с оперой, а также духовной музыкой во всех ее проявлениях, изучил все возможности пения. В свою очередь, он поразил и порадовал итальянцев своим искусством игры на клавесине и вполне зрелым владением композицией.

Неаполь. Театр Сан Карло. Гравюра 1830 х гг.

Вернувшись домой из трехлетнего тура по Германии, Франции, Англии и Голландии, отец настроил Вольфганга на серьезные занятия контрапунктом. В качестве образцов для подражания он предложил Филиппа Эммануила Баха, Генделя, Хассе и Эберлина, причем последний был зальцбургским композитором, весьма средних способностей. Вряд можно было выбрать лучших наставников, когда еще не было доступа к произведениям великого Иоганна Себастьяна Баха, которые тогда лежали на полках лейпцигской Томасшуле (школы Святого Фомы). Только спустя много лет Вольфганг познакомился с произведениями Баха, и это событие его неожиданно ошеломит своей мощью. Тем не менее от 11 до 13 лет он потратил 2 года на усердные и плодотворные занятия.

Но спустя год его отца настиг очередной необоримый приступ честолюбия, вследствие чего он решил, что Вольфгангу пора подумать о своей первой опере. С учетом этого вся семья осенью 1767 года выехала в Вену. Вот-вот должны были начаться празднования в честь бракосочетания дочери Марии Терезии – Марии Йозефы – с неаполитанским королем. Но не успели они устроиться в съемной квартире у Высокого моста (Hohe Brücke), как разразилась эпидемия оспы, которая вскоре распространилась по всей столице. Болезнь унесла невесту одной из первых, но ее властолюбивая мать тут же выдала за обездоленного жениха свою следующею по счету дочь, Марию Каролину. Однако Вольфганг и Наннерль не принимали участия в празднествах, потому что они оба заразились оспой и сильно страдали. Вольфганг в течение нескольких недель не мог видеть; после выздоровления у него остались нарушения зрения, но обошлось без отметин на лице. Когда дети вновь появились при дворе, Мария Терезия приняла их вместе с их матерью очень радушно и отнеслась к ним с истинно материнской заботой, несмотря на собственную утрату. Она к тому времени овдовела, а сын Иосиф стал её соправителем и императором Священной Римской империи. То было его повторное знакомство с Вольфгангом. Им еще предстояло много раз встречаться в будущем, тем не менее, хотя Иосиф любил музыку, он так и не придал значения своему хорошему пожизненному знакомству с одним из ярчайших музыкальных светил. Иосиф тогда еще не подчинил себе всё венское искусство – это ещё было впереди, а Венская опера еще не существовала. Вместо неё был некий итальянский импресарио по фамилии Аффлиджио, который возглавлял Венский оперный театр и был вовлечен во все профессиональные интриги с композиторами, жившими в городе. Любые формы соперничества были в порядке вещей, и, когда двенадцатилетний мальчик внезапно появился на сцене, гений столь великий, что он мог без колебаний решать самые сложные задачи, всё музыкальное сообщество поднялось, как один, чтобы учинить над ним расправу.

Леопольд не сомневался, что Вольфгангу следует писать оперу. Он нажал на все доступные ему рычаги и наконец пришел к договоренности, согласно которой юноша должен был сочинить партитуру к опере «La Finta Semplice» (K. 51) – «Мнимая простушка». Леопольд заручился поддержкой молодого императора, который в буквальном смысле повелел Аффлиджио заказать оперу. Но, когда она была завершена, тот подстроил целый ряд непонятных проволочек, препятствуя ее сценическому воплощению. Леопольд пылко и яростно изливал свою досаду в длинных письмах домой, в Зальцбург. В них он обнаруживал свои истинные, причем крайне поверхностные чувства по поводу таланта сына. «Кромешный ад музыки поднялся на дыбы, чтобы воспрепятствовать признанию таланта ребенка». Он продолжал протестовать против несправедливой судьбы, что, по-видимому, полностью совпадала вот с этим: «Мне стоило бы, пожалуй, отправиться в Зальцбург, вздыхая о более благоприятной участи, пока Вольфганг не стал взрослым, и не видеть, как меня и моих детей водят за нос до тех пор, пока я не стану стариком и не смогу отправиться в поездку, а Вольфганг не достиг того возраста и возмужалости, которые преуменьшат всю чудесность его представлений». Достаточно видеть эти слова, написанные черным по белому, чтобы убедиться: Леопольд мог бы вполне быть хорошим музыкантом, он меньше всего был отцом-идеалистом, как его иногда описывают. Он был расчетливым конъюнктурщиком, если таковые тогда водились.

«Мнимая простушка» не была вдохновенным произведением – мальчик еще мало что знал и умел, чтобы написать нечто значительное. Леопольд не поверил, что это так, а поскольку тактика Аффлиджио была увертливой и бесчестной, в его нежелании идти на такие расходы ради постановки была своя справедливость. Но музыкальный сброд был откровенно и беспощадно настроен любой ценой, пусть даже самой непотребной, дискредитировать юного автора. В итоге оперу не поставили, а Леопольд нашел в лице Иосифа слушателя, которому можно было выложить свою неистовую жалобу. В конечном счете стороны поладили, и в «Простушке» были найдены кое-какие достоинства, позволившие императору приказать Аффлиджио уплатить Леопольду сто дукатов в качестве компенсации. На чем дело и закончилось. Но доктор Антон Месмер, знаменитый врач и гипнотизер, прослышав о несчастьях Вольфганга, нашел для него утешение и заказал ему своеобразную оперу-миниатюру «Бастьен и Бастьенна» (K. 50), которая была скоро написана и в частном порядке исполнена в доме Месмера. В музыкальном отношении она была намного лучше «Простушки». Естественно, Вольфганг еще понятия не имел, как сочинять настоящую оперу. Подлинное значение этого венского инцидента заключается в том, что он стал предзнаменованием дальнейшей жизни Вольфганга с надрывной борьбой против интриг иностранных музыкантов, которые пользовались всеми благами и успехом, там, где царить должен был он один.