Избранная духом Осени
- -
- 100%
- +
Я бросаюсь к двери и дергаю ручку, но та и не думает поддаваться. Бросаю дорожную сумку на пол — я соврала Волху, что в ней чистая перемена белья, — и налегаю всем телом на глухие створки. Ладони начинает покалывать, руки гудят, распознавая чуждую, кусачую магию. Я уже готова сдаться и отступить, как вдруг моя собственная, только-только проснувшаяся сила отзывается на преграду. Створка с тяжелым скрипом проваливается внутрь.
За дверью оказывается не просто кладовая. Это настоящий зал для пиров.
Высокий потолок подпирают толстые опорные столбы. От пола до самого верха они покрыты искусной резьбой: переплетающиеся дубовые ветви, скалящиеся волки и, конечно же, медведи. В центре зала высится колоссальный каменный очаг, выложенный потемневшими от времени изразцами. В нем прямо сейчас тлеют целые бревна, наполняя воздух густым, терпким запахом древесной смолы и сухих осенних трав.
Вдоль стен тянутся длинные дубовые столы и широкие лавки, щедро застеленные волчьими шкурами.
Очарованная, я делаю несколько осторожных шагов вперед. Здесь царит полумрак — свет с трудом пробивается сквозь узкие окна со слюдой, — но даже в этом тусклом свете на стенах что-то зловеще поблескивает.
Я подхожу ближе к стене и благоговейно замираю.
Между окнами развешано оружие размеров. Я смотрю на красный каплевидный щит. Рядом висит кольчуга. На вбитых дубовых колышках покоятся меч и луки.
Мой взгляд скользит выше: под потолком по гладкому дереву пущена красная и золотая роспись.
Там изображены сцены битв. Исполинские люди на этих фресках голыми руками рвут пасти мифическим чудовищам, играючи швыряют каменные глыбы и скачут на конях, похожих на драконов. А во главе этого войска всегда идет огромный, свирепый медведь. Или человек, оборачивающийся соколом.
Осознание бьет как током. Это зал древнейшей, самой первой богатырской дружины, которая когда-то ходила в бой за своим предводителем-оборотнем. От этого открытия захватывает дух, но я жестко приказываю себе не засматриваться.
Рука подрагивает, когда я тянусь к одному из самых маленьких на вид клинков. Как, интересно, я собираюсь вынести эту штуку, не привлекая внимания? Но мне так отчаянно хочется коснуться настоящего богатырского оружия, почувствовать его тяжесть в ладони...
В этот миг за спиной раздается раскатистый голос, от которого я едва не подпрыгиваю на месте.
— Не тронь!
Это Волх. Всё такой же спокойный и беспристрастный? А вот и нет. Я резко оборачиваюсь и вижу, что в его глазах полыхает нехороший огонек.
— Разве оно не заржавеет, если будет просто висеть здесь? — выдаю я, лихорадочно пытаясь найти невинное объяснение своему вторжению. Но Волха мой ответ явно злит.
— Гридница запечатана навек! — с надрывом выдыхает полубог. В его голосе звучит застарелая боль, и это выглядит слишком уж по-человечески для бесчувственного судьи природы. — Здесь никого и никогда больше не будет! Вон!
Я поспешно пожимаю плечами, подхватываю сумку и пячусь к выходу. Спорить сейчас бессмысленно — я собираюсь буквально и предельно быстро исполнить его приказание.
Убедившись в том, что Волх вновь запечатывает гридницу я бросаюсь в лес. Но тот будто издевается надо мной. Куда бы я ни бежала, как бы ни петляла среди сосен, ноги каждый раз выносят меня к одному и тому же месту — к крепкому срубу бани, от которого тянет легким дымком.
Я пробую еще раз, сворачиваю в самую чащу и вдруг замечаю на пне странную фигуру. Похож на старую корягу, обросшую мхом, но он сидит и… смеется. Беззвучно, сотрясаясь всем телом. Леший.
— Сговорились, значит, — шиплю я сквозь зубы, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы ярости.
Я решаю, что в баню меня не затащат, по крайней мере — пока. Рядом со срубом лежит старая поваленная береза, и я опускаюсь на ее белесый ствол. Дышу глубоко, стараясь унять дрожь в руках, и невольно замираю.
Здесь... красиво. Так красиво, что на мгновение я забываю о Волхе, ритуале и своей участи. Прямо передо мной раскинулось озеро — зеркальная гладь, в которую смотрятся плакучие березы. Воздух густой, напоенный прощальным теплом солнца и терпким ароматом подсохших трав. Ветер едва касается ветвей, и они отзываются тихим, умиротворяющим шелестом.
Весь мир вокруг — это всполохи осени: карминовый красный, ослепительный желтый, глубокий оранжевый. Я смотрю на закат, догорающий над горизонтом, и ловлю себя на предательской мысли: в этом месте по-настоящему хорошо.
Становится серо, неуютно, и вдруг из бани доносятся странные звуки — какое-то копошение и приглушенный свист. Из чащи в этот миг раздается протяжный, леденящий душу волчий вой.
Я резко вскакиваю. Между деревьями, в сгустившихся сумерках, мелькают темные силуэты. Раз, два, пять... Голодные глаза вспыхивают желтыми искрами. Они заходят полукругом, отрезая путь к терему. Еще мгновение — и они бросятся.
Вот сейчас как раз мне не помешал бы меч! Я кидаюсь к бане, рывком распахиваю тяжелую дверь. На меня обрушивается плотное облако пара, я едва не задыхаюсь, но тут же захлопываю створку за собой и прижимаюсь к ней спиной, слыша, как снаружи когти скребут по дереву.
Внутри темно. Только в печи едва теплятся угли, отбрасывая на стены багровые блики. Тишина кажется подозрительной, живой, будто сам воздух затаил дыхание. Я замираю, нутром чуя: здесь скрывается что-то гораздо хуже волков.
Из клубов пара начинают проступать они. Кривые, мерзкие рожи. Черти. Короткая жесткая шерсть, острые уши, закрученные хвосты и глаза, светящиеся, как раскаленные угли.
Увидев меня, они взрываются визгом и хохотом. Кто-то из них плескает в мою сторону из шайки — кипяток обжигает кожу, и я вскрикиваю. Роковая ошибка. Я сотворила глупость, прыгнув из огня да в полымя. Кидаюсь к двери, дергаю ручку — заперто. Намертво.
Ужас накрывает с головой. Я пытаюсь призвать свою магию, но ничего, совершенно ничего не происходит! То ли я истратила слишком много сил за день, то ли я слишком испугана.
Черти обступают меня, их когтистые лапы хватают за рубаху, они скачут вокруг, дыша в лицо смрадом и серой. Все ходит ходуном, стены бани будто плавятся и сжимаются. Горло сдавливает удушье, в глазах темнеет, и я начинаю оседать на пол, теряя сознание от жара и страха.
Вдруг дверь за моей спиной распахивается с грохотом. В душный морок врывается свежий, ледяной ветер. Я из последних сил оборачиваюсь и вижу на пороге огромную, властную фигуру. Волх.
— Я же говорил! — его рык подобен удару грома. — Чтобы этой нечисти и близко у моего терема не было!
Мощный поток ветра, повинуясь его жесту, влетает в баню, буквально выметая чертей. Они с визгом вылетают в крошечное окошко, кто-то пулей уносится в трубу. В углу я замечаю крошечную лохматую фигурку, облепленную березовыми листьями — банник, дрожа, вжимается в щель.
— Совсем тебе топить запрещу, старый! — бросает ему Волх.
В следующую секунду он хватает меня за шкирку, как нашкодившего котенка, и одним рывком ставит на ноги. Голова кружится, я все еще не могу отдышаться.
— Н-не трогай... — мычу я, пытаясь оттолкнуть его, но руки не слушаются, и я лишь жалко машу ими в воздухе.
Волх коротко выдыхает, и в следующее мгновение мир переворачивается. Он просто забрасывает меня на плечо, как мешок с мукой. Я барабаню кулаками по его спине, которая кажется каменной, брыкаюсь, но все бесполезно. Он даже не замедляет шаг.
Сердце колотится где-то под самым горлом. Неужели все? Неужели он несет меня в терем, чтобы закончить обряд прямо сейчас, пока я беспомощна?
Но Волх выносит меня к берегу озера. Он осторожно опускает меня на траву и встает рядом, скрестив руки на широкой груди.
— Умойся, — говорит он.
Я оглядываюсь, думая о том, что он мог бы попросту сбросить меня в воду. Неужели вспомнил как это… холодно и мокро?
Я наклоняюсь над темной гладью воды и осторожно обмываю лицо. Луна сегодня такая яркая, что в озере можно разглядеть свое отражение. Линии кажутся мягче, кожа — чище... Я замираю, вглядываясь в рябь, но темнота и блики не дают рассмотреть детали.
В этот миг рядом со мной почти бесшумно опускается Волх.
Его тело кажется огромным, но от Хозяина Осени неожиданно приятно пахнет: это густая смесь медовых ароматов последних цветов и терпкого запаха урожая. Ветер перебирает его волосы. Я бы, наверное, даже залюбовалась им, если бы... Волх вдруг не начал принюхиваться.
— Что ты делаешь? — отшатываюсь я.
Оборотень смотрит мне прямо в глаза и заявляет:
— Я не позволю тебе убить себя.
— Да я и не собиралась! — к горлу подступает возмущение.
Он хмыкает — по-плутовски и… до странного очаровательно.
— Зачем ты меня нюхал? — спрашиваю я, упорно пялясь на гладь озера, только бы не смотреть на полубога и не думать о нем ничего лишнего.
— Твой запах… — произносит Волх рычащим басом, от которого меня пробирает до самого нутра, — заставляет мою плоть крепчать.
Я давлюсь воздухом.
— Что?!
Это возмутительное признание заставляет меня вскочить на ноги.
— Ты что сейчас сказал?!
Волх смотрит на меня так, будто не видит в своих словах совершенно ничего противоестественного.
— Раньше для этого мне нужно было начать ритуал.
— П-поздравляю, — нервно парирую я. — Некоторые мужчины из-за этого очень переживают.
Волх одаривает меня улыбкой, от которой становится жарко. Он дикий, невоспитанный и… удивительно соблазнительный в этой своей первобытной жути.
— Некоторые мужчины — не я.
«Да уж».
— Я получу тебя, — уверенно добавляет он.
— Если будешь разговаривать со мной про плоть, то едва ли… — выдыхаю я.
Хозяин Осени снова выглядит озадаченным. Он плавно поднимается во весь свой пугающий рост.
— Я веками принимал подношения. И ни одна еще не упрямилась.
— Другие женщины — не я, — возвращаю я ему его же слова и, развернувшись, нетвердым шагом направляюсь к терему.
— Но осень и ее дары! — почти обиженно несется мне вслед.
«Вот же чурбан!» — злюсь я про себя. Значит, он думает, что мне надо просто положить себя на алтарь, а что там дальше — неважно. С наступлением зимы он снова перестанет хоть что-то чувствовать, а с чем останусь я? С памятью о весьма странном приключении? Если, конечно, Гниль Осени не сожрет меня раньше.
Глава 8. Проклятые
Тягучая, иссиня-черная жижа медленно смыкается над сапогами. Алеша чувствует, как трясина с чавкающим звуком затягивает его все глубже, словно у этого болота есть воля и голодный желудок. Он застрял в самом сердце бесовского гнезда. Хозяин этого места, мерзкий черт, давно скрылся в тумане, но его чары никуда не делись. Они пропитали каждое поваленное дерево, каждый пучок седого мха, и именно они, нашептывая ложные тропы, завели богатыря в эту гибельную ловушку.
Алеша справился бы. Он выпутывался и из более страшных передряг, если бы не Волх и его черное слово. С того самого дня, как Хозяин Осени изгнал его с побратимами, удача отвернулась от богатырей. Катастрофическое, нелепое невезение преследует их по пятам.
«Больше не совершите ни подвига», — прозвучало тогда как приговор, и слово это стало правдой.
Алеша-то грешным делом подумал, что Яга смогла отвадить беду, когда повесила ему на шею амулет. Ведь выследил же он навь, ведь отбился легко, играючи, как в прежние золотые времена! Но теперь, когда ледяная жижа доходит уже до пояса, он с пугающей ясностью понимает: дело было вовсе не в амулете.
Алеша не боится смерти — он видел ее лицо слишком часто, — но его жжет мысль о братьях и о людях, что остались без защиты. По глупости, по собственной горячности влез в эту петлю! Нужно было бить Волха в честном бою, а не язвить да передразнивать лесного бога. Единственный шанс разорвать путы невезения — отобрать тот ритуальный кинжал, которым Волх скрепил клятву и снести толковому чародею. Но кинжал далеко, а трясина — вот она, обнимает за ребра.
Кочки уходят из-под ног одна за другой. Сверху с сухим треском валятся подгнившие ветки, а вековые стволы деревьев кренятся, будто желая похоронить его под собой.
Алеша делает рывок. Он вонзает пальцы в склизкий корень поваленной осины, напрягает плечи так, что жилы на шее вздуваются, и рычит, выплевывая болотную тину:
— Ну нет... я не дамся живым!
В этот момент над головой раздается резкий, пронзительный клекот.
Усилие, казавшееся безнадежным, вдруг венчается успехом. Алеша рывком выбрасывает тело на твердую кочку. Он замирает, тяжело дыша и не спуская глаз с колдовских огоньков — синеватые искры мерцают по краям болота, предупреждая: тишина здесь обманчива.
Богатырь поднимается, отряхивая грязь. Его колотит озноб. От промокшей насквозь одежды в холодном воздухе поднимается густой пар, отчетливо видный в резких лучах луны. Но, несмотря на холод, Алеша вскидывает руку и искренне, широко улыбается.
Крупный сокол падает с ночного неба прямо ему на предплечье. Птица стискивает когти; Алеша морщится от боли, но не убирает руки.
— Яр! Вернулся! — голос его хриплый. — Ну ты нашел ее?
Сокол не отвечает. Вместо этого он разжимает лапу, и выпускает отрез ткани, на котором кровью написано: “Я в тереме у Волха. Найди и спаси меня”. В груди становится горячо. Это от Василисы.
Осознание прошивает его насквозь. Он еще не до конца верит в это чудо, но понимает главное: его внезапная удачливость в лесу, его сила и этот чудесный побег из трясины — все зависело от колдовства Яги. Она приказала ему хранить эту женщину, поэтому Алеша и послал к ней сокола Добрыни, который в свою очередь разыскал его во время битвы с навью.
— Дорогу покажешь? — спрашивает он сокола, и в его голосе больше нет тени сомнения. Только стальная решимость.
Птица расправляет мощные крылья, готовясь к полету.
— Веди! — приказывает Алеша, хватаясь за рукоять меча.
Глухая ночь обступает прогалину плотной стеной. Сокол, нахохлившись, дремлет на кривой ветке ольхи. Алеша тяжело дышит, его фигуру, испачканную болотной жижей, видно издалека. Там, позади, в тумане все еще мерцают неверные синие огоньки, но нежить больше не решается приблизиться. Кое-кто из болотных тварей уже отведал вкус его стали, и теперь всему чертову гнезду ясно: раз козни и трясина не смогли погубить богатыря, в открытый бой с ним лучше не вступать.
Алеша разводит костер. Пламя жадно вгрызается в сушняк, разбрасывая искры. Богатырь снимает промокшую, тяжелую одежду и развешивает ее на рогатинах у огня. Холод пробирает до самых костей, кожа покрывается мурашками, а зубы начинают невольно выбивать дробь.
Из темноты, тихо всхрапывая, выходит его верный конь. Могучий, рыжий, с густой гривой цвета спелой пшеницы, он кажется единственным живым и надежным существом в этом проклятом лесу. Конь тоже пообещался вовек служить своему хозяину и теперь к нему привязан. Тот покорно ложится на сухую траву, и Алеша с благодарностью приваливается к его теплому, пахнущему домом боку.
Мешок с вещами, к счастью, не утоп. Алеша вытягивает его к огню. Вещи внутри перепачканы тиной, но уцелели. Он вынимает их одну за другой, раскладывая на траве: запасную чистую рубаху, моток крепкой бечевы, смену онучей, костяной гребень и небольшой заветный сверток с сухарями.
Наверху, в кронах, гулко ухает сова. Желудок сводит спазмом от голода — своего лука Алеша в этом приключении лишился. «Ничего, — мрачно думает он, — завтра поставлю силки на дичь, лес прокормит».
Ветер треплет развешанную одежду, тени от пламени пляшут на его лице, делая черты резкими. Рука нашаривает в мешке холодный металл. Наконечник копья.
Алеша вынимает его и сжимает пальцы так, что белеют костяшки. В голове, перекрывая треск костра, звучат слова Яги. Тот самый разговор в избушке, когда она вложила ему в руки эту ношу.
— Вот это — оружие Чернобога, — прохрипела она тогда.
— Почему же я его должен носить? — Алеша тогда лишь усмехнулся в свойственной ему манере.
— Ах ты, твердолобый! — ярилась Яга. — Только такой, как ты, не сойдет с ума, таская такую ношу.
Алеша тогда почувствовал, как веселая улыбка сходит с его губ. Яга отвернулась к печи:
— Если поймешь, что совсем разум покинул Волха, ответишь ему его же оружием.
— Чтобы что? — голос Алеши звенит.
Яга медленно повернулась, глаза ее блестели:
— Чтобы не прорвалось в мир Лихо! Это же твоя прямая обязанность.
Алеша сжимает наконечник копья.
— Волх и его рана — ворота для зла, — продолжала Яга.
— Ну а что дальше? — спросил ее Алеша.
— Займешь его место. По праву старшинства.
Алеша выныривает из воспоминаний. Наконечник копья холодит руку, от него словно идет какая-то потусторонняя, могильная прохлада. Алеша продолжает смотреть перед собой на всполохи огня, задавая себе вопрос: почему он не попытался уничтожить Волха сразу? Надеялся на его благоразумие?
Губы Алеши кривятся: хуже, он не хотел стать таким же бесчувственным, как Волх. Хотел по-прежнему радоваться рассветам, слушать трели птиц и вдыхать пряный воздух. Хотел быть человеком.
Он снова сжимает наконечник копья. Теперь нет места для размышлений. Яга сказала, что он займет место Волха по старшинству — и это значит, что остальных богатырей уже нет, ведь Алеша среди них почти что самый младший.
Он поднимает голову, смотрит на сокола Добрыни и произносит почти одними губами:
— Мне жаль.
Мы с Волхом идем обратно к терему. Рядом с ним я чувствую себя как за каменной стеной — он дикий, огромный, но удивительно надежный. С ним не страшно, и все пугающие лесные шорохи и шепотки тут же отступают на задний план, становясь просто красивой декорацией.
А еще от него невозможно вкусно пахнет. Урожаем, медом и прелой листвой.
— Как соблазнить человеческую женщину? — неожиданно нарушает тишину Волх, и я едва не спотыкаюсь.
Вот так всегда. Стоит только расслабиться рядом с ним…
— Понял, что одно только мытье не помогает? — усмехаюсь я, задирая голову, чтобы заглянуть ему в глаза.
И внезапно замираю: в полумраке они сияют удивительно мягко и нежно.
— Ты обманула меня, ведьма, — уголки его губ чуть дрогнули. Он улыбается! Похоже, ему действительно смешно. Это настолько непривычно, что я на мгновение теряю дар речи.
Мы добираемся до ступеней крыльца, и я поспешно взлетаю наверх, не желая выслушивать от Хозяина Осени что-то не менее первобытное и откровенное, чем то, что я уже услышала.
Волх провожает меня долгим взглядом, а затем заходит следом.
Я задерживаю взгляд на тяжелых дверях гридницы — единственном месте в тереме, которое заставило его напрячься, — и понимаю, что Волх ведь давным-давно тоже был почти человеком. Понравился бы он мне тогда?
— Из-за них ты перестал чувствовать? — тихо произношу я, кивнув на двери.
Волх хмурится и глухо сбрасывает медвежью шкуру на лавку в сенях.
— Нет, — говорит он, выпрямляясь. — Я сходил с ума от боли, когда вернулся из последней сечи. Боги пообещали, что боль пройдет, как только я соберу новую рать. Но она прошла раньше. Выгорела вместе с остальными чувствами. А я стал забирать время у тех, кто недостойно его тратит.
Он проходит мимо, обдав меня прохладным запахом осеннего ветра, снимает со стены одно из копий и направляется к выходу.
Прежде чем открыть дверь, он оглядывается через плечо и бросает:
— Постарайся не умереть, пока я буду в дозоре.
Я фыркаю, скрещивая руки на груди. Это старинное чудовище сейчас так шутит, надо полагать?
В спальне меня уже дожидается деревянная лохань с теплой водой. Я несколько мгновений недоверчиво смотрю на нее, а затем вспоминаю, что в этом доме вообще-то хозяйничает домовой.
— Забыла сказать: соблазнять человеческих женщин лучше всего завтраком в постель! — кричу я в пустоту, надеясь, что сообщение дойдет до нужных ушей. Со вчерашнего дня во рту маковой росинки не было.
— Мойся давай, — на лавке из воздуха материализуется мерзкий старичок.
— Я тебя еще не простила, — бурчу я, скрестив руки на груди.
— Подумаешь! Ты здесь лишь одна из многих, — отмахивается домовой. — Вот еще, прощения у тебя просить!
С этими словами он растворяется в тенях.
В этот момент за окном раздается глухой стук копыт. Я подбегаю к слюдяному окошку и вижу, как Волх выезжает со двора в окружении своих жутких безмолвных всадников. Так вот что он имел в виду под словом «дозор»! Ну, по крайней мере, я точно уверена, что не умру, пока его нет дома.
— Хозяин Лихо пошел приструнить! — доносится из темного угла скрипучий голос домового. — А то совсем распоясалось в лесах!
Утром завтрак так и не появляется. Глупо было надеяться, что древнего полубога волнует что-то, кроме его внезапно проснувшихся первобытных инстинктов.
Я тоскливо одеваюсь, чувствуя, как желудок сводит болезненной судорогой от голода. Бросаю взгляд на остывшую воду в тазу. Вчера на озере мне не почудилось: глядя в водяное зеркало, я понимаю, что стала объективно красивей. Черты лица смягчились, кожа словно светится изнутри. И от этого, пока я заплетаю косу, перехватывает дух — но не от радости, а от жуткого дискомфорта.
Что вообще происходит? Это чары Волха? Или само Тридевятое царство так на меня действует? Никогда бы не подумала, что терять свою привычную, пусть и неидеальную внешность, окажется так пугающе. Будто теряешь саму себя.
Аккуратно спускаюсь вниз. В тереме стоит вязкая, густая тишина. Под потолком совы лениво перелетают с балки на балку — ловлю себя на мысли, что уже начинаю привыкать к этому странному соседству. Немного поплутав по коридорам, нахожу просторную комнату с каменными сводами, огромной русской печью и массивным дубовым столом посередине.
Кухня!
С надеждой обшариваю всё: заглядываю в устье печи, проверяю глиняные горшки на полках, приподнимаю тяжелые крышки сундуков и ларей. Пусто. Ни крошки, ни зернышка.
Опустошенная и голодная, я бессильно опускаюсь на лавку. Из-под печи тут же доносится ехидное хихиканье.
— Это ты всё припрятал? — спрашиваю я, понимая, что ссориться с домовым было плохой идеей.
— Как же, — старичок возникает прямо на шестке печи и беззаботно болтает мохнатой ногой. — Пока Осень не уродит, в закромах так и будет пусто. Тебе теперь только на себя саму надеяться осталось. Ну, или на Волха. Поэтому собиралась бы ты, девка, в постель.
Щеки вспыхивают от гнева. Я хватаю со стола деревянную ложку и с силой швыряю во вредного духа. Старичок исчезает, а ложка со стуком отскакивает от печной кладки. В ту же секунду с верхней полки прямо на меня летит тяжелый глиняный горшок.
Я едва успеваю отскочить. Горшок со звоном разлетается вдребезги у моих ног.
Растерянно смотрю на черепки. Обещала же себе с ним не ссориться! Да, видно, характер у меня такой. Недаром всю жизнь ведьмой дразнили.
— Ничего. Где наша не пропадала? — бормочу я себе под нос.
Нахожу в углу крепкое плетеное лукошко и решительно выхожу из терема. Пока я путешествовала с Алёшей, успела заметить: осенний лес полон того, что можно съесть. Главное — не нарваться на неприятности.
На улице еще греет солнце, но ветер обжигает холодом. Сильнее кутаюсь в плащ, вспоминая уроки Алеши. Страх шевелится внутри: я знаю, что леший не даст мне уйти далеко, а то и вовсе запутает в чаще. Поэтому стараюсь не выпускать терем из виду.
Лес кажется пустым. Листва только начала менять цвет, пятна света и тени дрожат на земле под пение птиц. Замечаю гриб, бросаюсь к нему — трухлявый. Второй, третий — та же история. С осенью тут явно творится что-то неладное.
Вдруг впереди вспархивают птицы. Желудок сводит судорогой, во рту становится мокро от воспоминаний о жареной утке. Зачем я ругала Алешу? Он был тысячу раз прав.
Повинуясь инстинкту, я бросаюсь вперед. Голод гонит меня, я выхватываю нож Алеши из-за пояса. Что, если метнуть его?
И в этот миг из чащи на меня выскакивает кабан. Огромный, разъяренный, он несется прямо, выбивая копытами клочья земли. С его клыков капает слюна. Я примерзаю к месту, понимая: этот лес перестал кормить всех, и этот зверь голоден так же, как я.
В ушах звенит голос Алеши: «Если решила напасть — действуй!»
Поднимаю руку, клинок подрагивает в пальцах.
«Рука должна быть твердой, а голова — холодной!»Но как?! Как это сделать, когда смерть несется на тебя во весь опор?
Я бросаю нож. Он оказывается тяжелее, чем я рассчитывала, и с глухим стуком падает в паре метров от меня. Все. Я зажмуриваюсь, готовясь к удару, но слышу хрип.
Что-то с силой врезается в голову кабана. Зверь заваливается на бок, вспарывая землю копытами, еще секунду бьется в агонии и затихает. Открываю глаза и вижу: другой метательный нож вошел ему прямо в глазницу.
Алеша?!
Я резко оборачиваюсь и замираю: передо мной стоит Волх. Сегодня он без своей пугающей медвежьей шкуры — в легкой льняной безрукавке, обнажающей густую вязь темных татуировок на сильных руках. Но его глаза… С ними творится нечто жуткое. Золотые радужки исчезли. Их полностью поглотила непроглядная, бездонная тьма.