Колдун для княгини

Сейчас же ноги холодит родная земля, и это приносит странное освобождение. Больше нет нужды биться насмерть. Нет необходимости убивать. По правде говоря, последнее ему никогда не нравилось — вся эта бессмысленная жестокость, в которой не было никакой практической пользы.

Тело Добрыни двигается само, на давно вбитых инстинктах. Он больше не думает о Настасье. Он отдается этому странному первобытному танцу, снова чувствуя себя сильным, полновластным хозяином собственной судьбы. Захочет — проиграет, захочет — …

Кулак кузнеца со свистом пролетает мимо, едва не мазнув по скуле. Добрыня бьет противника по спине, обращая против него его же собственную массу и силу. Миг — и здоровяк врезается лицом в грязь.

Добрыня стоит над ним, прикрывая веки. Как же это приятно — снова быть победителем.

Он давал себе зарок больше не проливать русской крови. Никогда и нигде. Из разбитого носа кузнеца капает кровь, девки, которых Добрыня видел у Малуши, со смехом помогают здоровяку подняться. Девицы с нескрываемым интересом поглядывают на княжеского бережца, а тот лишь крепче сжимает кулаки. Теперь он уверен: он не даст их в обиду — ни Настасью, ни этих посадских людей. Он сам не знает почему. Просто… ему это сейчас нужно как воздух. Знать, что он не просто убийца. Добрыня — защитник. Как сказали боги, когда призвали в этот мир: богатырь.

Он кривится и сплевывает себе под ноги. К черту! Он князь, он христианин. Добрыня пропускает три следующих схватки, отчаянно пытаясь совладать с чувствами, которые рвут его душу в разные стороны.

Наконец снова вызывают его. Добрыня смотрит в круг — там уже стоит покрытый шрамами вояка, который, сказывают, прибыл из дальних земель. «Самое время проиграть», — думает князь. У этого ратника, поди, жена хворает или дочка. Волшебная вода ему куда важнее, чем наемнику, который сделал все, чтобы забыть свое настоящее имя. Он назвался Добрыней, потому что так его стали кликать в Тридевятом царстве.

Имя, данное ему при рождении, было другим. И он его похоронил. Добрыня легко уклоняется с линии удара, с горечью отмечая, что хотя бы это его желание исполнилось: он действительно не в состоянии вспомнить свое истинное имя. Но почему-то до сих пор способен воскресить в памяти отдельные черты жены, дома, детей…

Бой выходит недолгим, но яростным. Добрыня снова видит перед собой хана. Боже, как же он мечтал выйти против этого ублюдка, проломить ему череп! И плевать, что бы с ним потом стало.

Его соперник вдруг тяжело падает на колени и вскидывает руку.

— Твоя взяла!

Добрыня опускается рядом с ним, пытается поднять на ноги.

— Ты что?

Он ведь старался проиграть! Просто не успел!

— Не мне с тобой тягаться.

Третий противник — юнец, выставленный Радомиром. Добрыня переглядывается с воеводичем. Кажется, паршивец наконец нашел, чем ответить. Ну что ж, это не последняя схватка. Даст бог, Добрыня проиграет в самом конце. Да, так будет правильно. Так будет красивей, и это не заденет его начавшую пробуждаться княжескую гордость. Уступить лучшему — пожалуй, это достойно потомка Рюрика.

Добрыня выходит в круг, хищно потягиваясь. Уже наступил вечер. Вовсю чадят факелы, народ, обступивший границу круга, затаил дыхание. Большинство бойцов уже избиты или ранены, но на богатыре — ни единой царапины, лишь бугрятся лоснящиеся от пота мышцы. Добрыня слышит, как в толпе делают ставки. Как же ему это знакомо!

Он чуть опускает подбородок, исподлобья глядя на юнца. Боже, как же он рад, что это всего лишь шутливый поединок… Ты еще не знаешь, щенок, на кого нарвался.

Он дерется долго, позволяя себе использовать грязные приемы, впитанные с пылью ордынских арен. Он, не стесняясь, издевается над противником, демонстрируя все свое превосходство. Это чистое, пьянящее удовольствие. Добрыня то и дело бросает насмешливые взгляды на Радомира: «Вот что я с тобой сделаю, волчонок, если приблизишься к моей княгине». Теперь он даже не спотыкается мысленно на слове «моей». Настасья должна принадлежать только князю. И никого достойнее себя Добрыня сейчас не видит.

Он заигрывается. Очередной бросок, жесткий захват — и Добрыня, сам не осознав, как это вышло, наступает на руку поверженного юнца. Раздается тошнотворный хруст кости. Парень дико воет. Добрыня замирает, и внутри у него все холодеет. Черт! Он сделал это. Он сломал ему руку.

В круг тут же решительно шагает Радомир.

— Он дрался нечестно! — эти слова гулким эхом отдаются в ушах бережца.

— Радомир прав, — неожиданно говорит Настасья.

Добрыня переводит взгляд на нее. Что это значит?

Радомир выходит в круг, скидывая свое тяжелое корзно.

— Я буду драться с тобой вместо него, — бросает воеводич.

Добрыня прикрывает веки.

«Проиграй ему, — беззвучно шепчут его собственные губы. — Проиграй…»

Но он слышит приближающуюся поступь воеводича, и перед глазами вспыхивают непрошеные видения.

«Проиграй, князь, — шипит над ухом голос степняка. — Проиграй, и жив останешься…»

Тогда, в Орде, его тоже просили сдаться. Дать смешать себя с грязью после того, как хан узнал, что пленник посмел заговорить со своей женой.

Кулаки сжимаются сами собой. Сердце бешено колотится где-то в горле. Нет. Он больше никогда не позволит чужаку тронуть свою женщину. Добрыня уже не контролирует себя, и он совсем не уверен, что со стороны это выглядит достойно.

Он сбивает Радомира наземь двумя короткими, четкими ударами, но на сей раз милует — не ломает ни единой кости.

Добрыня возвышается над поверженным соперником, тяжело дыша. По телу пробегает дрожь облегчения.

Другой не коснется ее.

«Дурак», — одними губами произносит он, и это, конечно же, относится к нему самому.

Он выиграл эту чертову воду и совершенно не рад победе.

Если бы он не хотел снова почувствовать себя живым, если бы до одури не желал Настасью, он бы никогда не совершил того, что теперь намертво привяжет его к Светлояру.

Княгиня поднимается на ноги — и, как ему кажется, идет к нему неуверенным, шатким шагом. Радомир тем временем так и валяется в грязи.

Она подносит Добрыне берестяной ковшик.

Ее руки чуть подрагивают, и это кажется князю настолько трогательным, что глубоко в груди, словно раненая птаха, начинает биться забытое чувство. Как же давно он не ощущал себя таким живым!

— Прими это, — говорит Настасья, глядя не в глаза, а на его рубцы и шрамы.

Добрыня протягивает руки. Что сделать? Выплеснуть воду на землю? Отдать ее тому ветерану, которого он одолел? Снова нанести Светлояру оскорбление?

Это было бы идеальным выходом.

Только вот он не может. Просто не способен на это.

Добрыня принимает ковшик ледяными пальцами и одним махом опрокидывает в себя заговоренную жидкость. Он пьет отчаянно, жадно, всем нутром проклиная себя — и одновременно чувствуя себя настоящим. Эта вода будит в нем то, о чем он давно приказал себе забыть.

Он все еще живой человек. Он хочет жить, хочет радоваться. Он хочет, чтобы Настасья родила ему детей, пусть сейчас это и кажется безумием.

Добрыня швыряет пустой ковшик под ноги, осознавая: он впервые благодарен за возвращенную ему жизнь, и за это же он себя люто ненавидит.

— Клянись Светлояру, — еле слышно просит Настасья.

Она знает, что он откажется, но все равно произносит эти слова.

— Что я должен сказать? — так же тихо отзывается он.

— Что останешься.

— Я остаюсь. Покуда должен защищать тебя.

Бросив это, Добрыня резко разворачивается, идет к своим вещам и натягивает рубаху. Ликующие возгласы местных — людей, рожденных на Руси, тех, в ком течет одна с ним кровь, — смешиваются в ушах с гулом ненавистной степной толпы. Он убил бы себя на месте, да только не может умереть.

Добрыня быстрым шагом уходит в лес, совершенно забыв о том, что должен беречь свою княгиню. Прямо сейчас он слишком сильно ненавидит себя.

За то, что позволил себе ожить…

Добрыня уходит в лес. Находит самую толстую березу — в этом чертовом лесу нет ни одного по-настоящему огромного и корявого дерева, — со стуком бьется затылком о ствол и проклинает себя. Но он уже понимает, что ничего не изменить.

Клятва дана, а значит, придется перестать убегать от самого себя. Он разглядывает сбитые в кровь костяшки. Рюрикова кровь… Впервые за долгое время это звучит для него красиво.

Добрыня прикрывает глаза. Никто в этом проклятом царстве не… В сердце ледяной иглой вколачиваются слова Змея: «Оставь свою силу, князь, я о ней позабочусь».

Он сделал это не специально. Просто чувствовал себя грязным. Еще грязнее, чем после ордынского плена. Добрыня слизывает с костяшек кровь. Говорят, кровь колдуна нельзя проливать просто так — и впервые он готов это принять.

Нет, он больше не вернется к проклятой ворожбе. Малуша снесла узелок ведьме и та сказала, что Мстислав не избавиться от раны хочет, а во что-то особое ее превратить. Оттого бережца так и скручивало… Добрыня намеренно позволял Демьяну, второму ближнему гридню Настасьи, следить за собой. Ради этого он и нарядился в лучший костюм на праздник — чтобы отвести глаза от своих истинных дел.

Или не только ради этого. Сейчас уже неважно.

Заморский шелк почти полностью вернул ему княжеский облик.

Добрыня резко вскидывает голову, заслышав стоны. И это не стоны страсти — уж их-то он отличит с легкостью, девок сенных развлекать он научился еще до венчания с женой. Молод был, горяч.

Эти стоны другие. Такие Добрыня слышал в плену.

Перед глазами мгновенно падает кровавая пелена. Он вспомнил, как насиловали уведенных в полон женщин, а он ничего не мог сделать — только до звона натягивать цепи да забивать противников насмерть на арене.

Но не сейчас.

Добрыня отрывается от дерева и уверенно шагает вперед. Ему плевать, кого он там увидит, но насильнику не жить.

На поляне оказываются Аста и… Радомир.

Добрыня на мгновение нависает над ними, а затем внутри срывается что-то животное, первобытное, неконтролируемое. Он рывком оттаскивает воеводича за шиворот. Бьет раз. Другой… Кулак вновь окрашивается алым. Где-то истошно визжит Аста, но Добрыня глух: прямо сейчас он исправляет то, что нужно было исправить много лет назад.

С женщиной так нельзя. И плевать, кто она — славянка или чужачка.

Спустя какое-то время его оттаскивают. И вовремя. Он забил бы Радомира насмерть, потому что видел перед собой хана, забавляющегося с его собственной женой.

Добрыня тяжело оседает у березового ствола, прикрыв веки.

Люди Настасьи требуют расправы. Где это видано, чтобы обычный наймит поднимал руку на боярина? Выпороть на конюшне — самое малое, чего он заслуживает. Но Добрыня твердо знает: он лучше сдохнет, чем позволит коснуться себя кнутом.

Что ж, может, оно и к лучшему. Так он хотя бы наконец уйдет.

Прибегает Настасья. Лицо бледное. Она вскрикивает, увидев изувеченного Радомира, и Добрыня впервые пугается того, что натворил. Он смотрит на княгиню, не зная, как оправдаться. Он вел себя как цепной пес, но иначе поступить не мог. Может, и вправду стоит гнать такого страшного, неуправляемого волка со двора?

На миг становится невыносимо пусто и одиноко. Но затем Добрыня начинает себя уговаривать: «Пусть так. Я не должен никому принадлежать».

— Нет! — выдыхает Настасья, широким жестом разводя руки и отгоняя толпу. — Не позволю бить его батогами!

Добрыня вздрагивает. Неужели она понимает? Люди возмущенно гудят.

— Он жизнь мне спас! — уверенно заявляет Настасья. — Не троньте!

Добрыня вскидывает голову. На секунду вспыхивает отчаянное желание прижаться к ее ногам в благодарность за это понимание. Но тут же вскипает гордость: нет, князья так не делают. Это к нему должны приходить на поклон.

— Он девку снасильничать пытался, — цедит сквозь стиснутые зубы Добрыня.

Толпа гудит еще громче: врет наймит, она же раба бесправная! И только Настасья смотрит на него блестящими глазами. Она все понимает.

— Сослать его на конюшню! — звонко распоряжается княгиня. — Держать на хлебе и воде! Пусть делает самую грязную работу и думает над тем, что натворил!

Народ явно недоволен такой мягкостью, но Добрыню поднимают на ноги и тычками в спину гонят к детинцу. Он ненавидит себя — за то, что сегодня не придется драться насмерть, и за то, что, несмотря ни на что, он остается.

На конюшне его даже не связывают. Оставляют теплый плащ, а вскоре тихонько проскальзывает девка с огромным ломтем хлеба, щедро смазанным сметаной, и крынкой парного молока. Ничего себе «хлеб и вода». Добрыня принимает это как тайную милость от Настасьи, и, неожиданно для себя, радуется. Жадно съедает ломоть, запивая молоком.

Сенная девка косится на него со смесью глубокого уважения и первобытного ужаса.

Насытившись, Добрыня утирает рот рукавом и честно признается себе: все его планы пошли прахом. Сегодня ночью вместе с ведьмой, которую нашла Малуша, они собирались разрушить Мстиславово колдовство — и тогда Добрыня обрел бы свободу.

Но теперь он ясно понимает, что не хочет этой свободы. Он хочет остаться. И на этом пути он сделал все, чтобы ухудшить свое положение, низведя себя до статуса холопа. А ведь он князь — теперь он в этом не сомневается.

Девка спешно убегает, а Добрыня распрямляет плечи. Прикрывает глаза. Придется изрядно потрудиться, чтобы доказать ближникам Настасьи, что он не безумный убийца, и вернуть себе право биться за нее.

В этот самый миг позади раздается легкий шорох. Кто еще там? Подосланный убийца? Что ж, князь-то не связан. Идиот еще пожалеет, что сунулся.