Колдун для княгини

Глава 9. Соперник

Я расхаживаю взад-вперед по горнице, не находя себе места. Не то чтобы я очень ждала увидеть Добрыню у своих дверей на рассвете, но его дерзкое отсутствие заставляло меня думать о дикаре неустанно. Что он о себе возомнил? Что вообще себе позволяет?!

Я прождала столько, на сколько хватило терпения, и, наконец, кликнула того, кто привык меня сопровождать. По уму, надо было идти в гридницу с Демьяном и там спокойно обдумать, как проучить зарвавшегося бережца, но проклятое любопытство взяло верх.

И я узнала. Узнала, что этот паршивец провел всю ночь в объятиях моих же постельниц, а наутро даже прикрыться не потрудился, когда за ним пришли!

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Ненавижу!

Добрыня всё не идет, и тогда я, кипя от негодования, посылаю за его девицами. Уж эти-то точно не осмелятся ослушаться. А он... он не смеет выказывать мне такое неуважение!

Пока я жду, придумывая для наемника кару поизощреннее, в голове назойливо крутятся недавние слова старой няньки Марфы:

«Ох, знаешь, любовь, деточка — это когда ты теряешь покой из-за него. И ни о чем другом уж не думается».

В ярости топаю ногой. Вздор! Не может быть у меня никакой любви к этому невыносимому, дурному человеку!

Дверь тихо скрипит. Инга и Аста неслышно заходят в мои покои и низко, в пояс, кланяются.

Я принимаю самую расслабленную и властную позу, на которую сейчас способна, и цежу сквозь зубы:

— Ну что, сильно утомил он вас ночью?

— Нет, матушка, — испуганно шепчет Инга. — Он нас сразу же покинул.

— Не смей мне врать!

Девушки кланяются еще ниже, едва не касаясь лбами чистых половиц.

— Истинная правда, княгиня, — торопливо прибавляет Аста. — Он полночи где-то бродил. Вернулся весь мокрый, бледный, тиной от него разит...

Гнев мгновенно уступает место острому, невыносимому любопытству. Что же делал мой ближний бережец в ледяной реке?

— Продрог он, — виновато произносит Инга. — Очень сильно продрог. Приказал, чтобы мы его в постели грели.

Я язвительно усмехаюсь:

— Да не так, как ты приказывала, матушка! — поспешно, краснея, добавляет рабыня. — А просто теплом. Телами нашими. Не тронул он нас.

— Значит, никак не обидел?

Девицы дружно мотают головами.

— Хороший он человек, — вдруг, совершенно искренне, прибавляет Аста. — Добрый.

Я изумленно хмыкаю. Вот это да! Не только бояр этот Добрыня может уесть, но и девиц приворожить без единого поцелуя. Осталось только убедиться в том, что они мне не соврали.

— Хорошо, — обманчиво спокойно заявляю я. — Несите-ка мне его вещи, те самые, в тине испачканные. Если солгали — велю на конюшне трудиться и конюхам помогать.

Девицы тут же испаряются в сенях.

А следом за ними, почти без заминки, является Добрыня. Он одет в ту же одежду, в которой вчера явился в детинец.

— И где же мои подарки? — усмехаюсь я, скрестив руки на груди. — Так ты, значит, относишься к княжеской милости?

— Так ты сама уже всё, княгиня, знаешь, — отвечает Добрыня, отвешивая мне поклон.

Я изо всех сил стараюсь сдержать улыбку, упрямо рвущуюся с губ. Этого человека невероятно трудно поймать в ловушку — и, признаться честно, это начинает мне нравиться.

Молчание затягивается, но тут створки горницы вновь открываются. Девки вносят перемазанную глиной и засохшей грязью одежду, со страхом кладут ее к моим ногам, и я властным жестом отсылаю их прочь.

Внимательно рассматриваю тряпки, а затем медленно перевожу взгляд на своего бережца.

— Отчего тебе вдруг ночью захотелось искупаться? — спрашиваю вкрадчиво, хотя уже прекрасно понимаю, почему он молчит. Такие, как Радогост и Путята, тут же заподозрили бы его в измене или воровстве.

Но я хочу знать правду. Я приподнимаю подбородок и смотрю Добрыне прямо в его по-волчьи внимательные глаза. Давай. Или ты сейчас скажешь правду, или пожалеешь.

— Я вчера упражняться во двор ходил, пока девки, как ты приказала, перину мне грели, — произносит он это с каким-то особенным, тягучим наслаждением, не отрывая от меня взгляда. — И приметил слугу Мстислава. Тащил он что-то странное в руках. Я за ним спустился в земляной лаз, что кончается на берегу реки. А мальчишка, как только понял, что я его обнаружил, нож себе в шею воткнул. Не раздумывая. Черное это колдовство, Настасья. Вели его тело ниже по течению в омутах искать. И пускай волхвы сами осмотрят мертвеца.

Звучит пугающе убедительно. Я отворачиваюсь, пытаясь скрыть дрожь, и ворошу сафьяновым мыском сапожка брошенную одежду. В глаза сразу бросаются бурые пятна на рукавах. Кровь. Ну что ж... Либо он сам кого-то хладнокровно прирезал, либо действительно рисковал головой, защищая меня, хотя мог бы всю ночь спокойно кувыркаться с девками в тепле.

Щеки предательски вспыхивают жаром, как только эта мысль возвращается, и я спешу заглушить смущение, сделав то, что обязана сделать любая правительница на моем месте.

— Ну, если не соврал, награжу тебя, чем сам попросишь.

Добрыня делает мягкий, бесшумный шаг ко мне. На его губах расцветает хищная, предвкушающая улыбка.

— Я больше для тебя сделаю, княгиня. Сегодня же Мстислав сам проговорится. Ты только меня рядом держи.

Звучит пугающе соблазнительно, и я, сама того не желая, тянусь к Добрыне. Но тут тяжелые створки с грохотом распахиваются, и мы одновременно оборачиваемся к дверям.

На пороге замирает Радомир, сын воеводы — красивый, статный, пышущий юношеским гневом. Его волосы, золотые, как спелая пшеница, лежат крупными волнами, а дорожная кольчуга начищена до такого ослепительного блеска, что сенные девицы вечно сворачивают шеи ему вслед.

— Княгиня, что этот пес себе позволяет?! — восклицает Радомир, инстинктивно кладя ладонь на рукоять клинка.

Добрыня плавно, по-кошачьи делает шаг назад и медленно оборачивается к вошедшему, расправляя плечи. Он не спрашивает вслух, кто это такой, но весь его обманчиво ленивый вид служит одним большим вопросом.

— Это мой ближний бережец, Радомир, — спокойно произношу я, намеренно вставая между двумя мужчинами. — Не гневайся. Он только седьмицу как из глухих лесов. Еще немного дикий.

В темных глазах Добрыни вспыхивает опасная искра, но бережец ни единым жестом не выдает своего возмущения, продолжая разглядывать воеводича.

— Но зачем же пускать смерда…

— Он сильный колдун, — жестко обрываю его я. — А у нас в лесах нынче неспокойно, да и люди Мстислава бродят под окнами… — Я вскидываю подбородок, меняя тему. — Как прошло твое посольство в Степь, Радомир?

Воеводич с неприязнью косится на Добрыню, застывшего невдалеке с видом скучающего хищника.

— При нем? — цедит он сквозь зубы.

— Говори, — приказываю я.

Радомир тяжело вздыхает, но затем расправляет грудь, и лицо его светлеет:

— Посольство прошло удачно, княгиня! Батюшка твой покойный думал, что Степь защитит Светлояр от Вышгорода, и вот что передал Великий хан: «Мой кнут мирно лежит у очага. И пока овцы пасутся тихо, им нечего бояться волков». Думаю, можешь больше не дрожать перед Мстиславом, Настасья. Хан обещает мир! Я прогоню вышгородцев сегодня же!

Радомир порывисто делает шаг вперед и касается моих рук. Мы замираем друг напротив друга. Я прекрасно знаю, о чем он мечтает: жениться на мне и стать полноправным князем Светлоярским.

Это было весело давным-давно, когда мы детьми играли в князя и княгиню в светлой горнице. Но с тех пор, как мне исполнилось десять... Я больше не могу смотреть на златокудрых, безупречных юношей без глухого отвращения. А Радомир, к его несчастью, слишком хорош, слишком светел и красив. Прямо как Змей!

Тихий, хриплый смешок Добрыни разрушает момент.

— Не торопись радоваться, княгиня, — тянет мой бережец, отлепляясь от стены. — Он назвал вас овцами. Пока пасётесь смирно — кнут ему не нужен. Начнёте грызться — придёт стричь обе стороны.

— Да что он несет?! — вскипает Радомир, багровея пятнами. — Кто этому псу вообще рот разрешил открывать?!

Добрыня коротко кланяется мне.

— Пойду-ка я свой пост за дверью займу, княгиня, — с этими словами он с показным удовольствием разминает шею. — А то сегодня и так проспал.

Он выходит, а мы оба провожаем его широкую спину взглядами — думаю, одинаково разгневанными, хоть и по разным причинам.

— Что это за мужлан? — тяжело выдыхает Радомир.

— Не знаю, — честно отвечаю я, чувствуя, как внутри ворочается холодный страх от пророчества Добрыни. — Но в деле своем он понимает.

Бросаю тяжелый взгляд на резные двери и обреченно вздыхаю:

— Идем в гридницу.

Давно пора было это сделать. Бояре и гости заждались.

Я вхожу в просторный, гудящий голосами зал, где уже собрались все главные люди Светлояра. Посольство Вышгорода тоже восседает на почетных местах.

— Как прошло посольство? — густым басом спрашивает воевода Ратмир своего сына, едва я успеваю занять княжеское место во главе стола.

Я почти невольно скашиваю глаза на застывшего за моим правым плечом Добрыню. Часть меня отчаянно надеется, что старые, многоопытные бояре сейчас высмеют мрачное толкование бережца. Но в глубине души я уже знаю, что он прав.

Радомир послушно повторяет переданные ханом слова про «кнут у очага» и «мирных овечек». Но звучат они уже не так звонко и весело, как давеча в моих покоях. В голосе красивого воеводича проскальзывают предательские нотки сомнения — он сам начинает чувствовать подвох.

И Добрыня оказывается пугающе прав. Я понимаю это в тот миг, когда суровый Ратмир мрачнеет и тяжело опускает голову, а хитрый Путята разочарованно цокает языком. Гул в гриднице стихает. Внутри меня всё обрывается, оставляя лишь звенящую пустоту: я осталась совсем одна. Если Светлояру не приведи боги придется схватиться с Вышгородом, степной стервятник тут же явится за нашими землями.

Я злюсь на своего наемника, злюсь до побелевших костяшек, но не могу не признать: он единственный, кто назвал вещи своими именами, вскрыл эту угрозу без обиняков и сделал это первым.

Бояре встревоженно перешептываются. И только Мстислав Вышгородский, сидящий по правую руку, довольно сверкает глазами, безошибочно уловив нашу слабость.

— Сыграй на гуслях! — громко приказываю я поникшему Радомиру, чтобы хоть как-то развеять этот могильный холод в зале.

Вот чем мой товарищ по детским играм всегда славился, так это вежеством. Он знает заморские языки, обучен красноречию и песням. Пальцы Радомира взлетают над струнами, и он заводит красивую, тягучую былину. Играет он так виртуозно, что сенные девки, разносящие медовуху, тут же замирают и начинают томно вздыхать.

А ко мне, воспользовавшись этой музыкальной заминкой, вкрадчиво склоняется Мстислав.

— Послушай меня, княгиня, — тихо, чтобы не слышали ближние бояре, произносит он. — Я знаю, как мы могли бы ответить хану на его дерзкие слова. Давай обсудим это за игрой в тавлеи.

Я крепче сжимаю в ладони тяжелый кубок и медленно киваю.

Пожалуй, поговорить нам давно пора.

Как только пир подходит к концу, я поднимаюсь со своего места и приглашаю гостя за доску.

Мы неспешно идем по сумрачным переходам терема в малую горницу — туда, где батюшка Микула предпочитал вести разговоры не для чужих ушей. Дорогое корзно Мстислава тихо шелестит при каждом шаге, но даже тяжелый шелк не может скрыть того, как вышгородский княжич тощ и сутул.

Я невольно скашиваю на него взгляд, вспоминая «богатыря» из Мертвой Пади, и меня накрывает волной ледяного отвращения. Этот недоносок думал взять меня обманом и насильно утащить в свою вотчину?

Только присутствие Добрыни не дает моему сердцу сорваться в панический ритм. Рядом с ним я чувствую себя поразительно, пугающе защищенной.

Бережец распахивает тяжелые двери, и я вижу, что слуги уже расставили на столе тавлеи.

Проходя мимо, Мстислав кидает на Добрыню быстрый взгляд, который на краткий миг кажется мне затравленным. Мой бережец отвечает ему ленивым оскалом сытого волка, заприметившего зайца — мол, гуляй пока, рано еще тебя убивать.

Я жестом приглашаю Добрыню войти. Мстислав тут же вскидывается:

— Княгиня, этот разговор не для чужих ушей.

— А он и не уши. Он — мой меч, — беззаботно отзываюсь я, занимая место во главе стола.

Глаза Добрыни на мгновение вспыхивают — и я задерживаясь на этой реакции. Я оскорбила его чем-то сейчас?

Мстислав кривится, но не спорит. Он тяжело и как-то неуклюже опускается в кресло напротив, заметно щадя плечо. В этот краткий миг перед моим внутренним взором ярко вспыхивает тот удар, которым Добрыня снес подставного богатыря в Мертвой Пади. В груди разгорается злая уверенность: это был он! Мстислав!

Если раньше я еще сомневалась в словах своего бережца, то теперь точно знаю секреты того, кто сидит напротив меня. К горлу подкатывает невиданная доселе ярость — этот грязный негодяй не получит с моей головы ни единого волоска!

Грудь вздымается от частого дыхания. Я готова сорваться, но тут широкая ладонь Добрыни тяжело ложится на резную спинку моего кресла. Одно властное касание деревянной резьбы у самого моего плеча, один беззвучный знак: тише, княгиня.

Его присутствие мгновенно отрезвляет и внушает уверенность в собственной силе. Я выдыхаю, беру в руку прохладную, вырезанную из моржовой кости фигурку и плавно двигаю ее по доске, мурлыкая:

— С чем же ты пришел ко мне, Мстислав? — Вот теперь я, пожалуй, выгляжу как настоящая, опасная правительница, и чувствую, что могу собой гордиться.

Княжич бросает тяжелый взгляд на Добрыню, как на неодушевленный предмет, и начинает плести свою сеть:

— Зачем нам с тобой испытывать друг друга, Настасья? Мы оба непростые люди, и от нас зависит процветание наших земель. Вышгород усилит Светлояр. Ведь этого нам обоим и надо.

Он двигает свою фигуру, сходу ставя моего «князя» в невыгодное положение. Прежде чем ответить, я краем глаза замечаю короткое, неуловимое движение Добрыни — он едва заметно переводит взгляд на другой край доски, указывая спасительный маневр.

Я прячу улыбку и делаю ровно так, как подсказал бережец. Мстислав раздраженно хмурится.

— Отчего ты так уверен, что именно тебя я захочу в мужья? Светлояр есть кому усилить…

Мстислав на мгновение задумывается, потирая жидкую бородку, а затем делает новый выпад — снова резкий и наглый.

— Потому что, княгиня, я умен и упорен, — он впивается в меня взглядом; тусклые зрачки поблескивают нехорошим огнем. — Этим я пошел в отца. Со мной ты горя знать не будешь. Ни о чем думать не придется. Отец мой лучше твоего умеет со Степью договариватся и посол хана уже сидит в наших палатах.

Это прямая угроза!

Я так зла от намеков Мстислава на то, что он готов с врагом Руси объединиться лишь бы подчинить себе Светлояр, что вдруг осознаю как хотя бы на доске захлопнуть ловушку.

От этой мысли в груди разливается горячий азарт.

Я делаю финальный ход, изящно переставляя фигуру. Шах и мат. Мстислав загнан в угол. Княжич скалит неровные зубы.

А краем глаза замечаю довольную улыбку Добрыни — и от этого собственная победа становится слаще, а решимость растет до небес. Нет, Светлояр не сдастся, покуда за ним стою я и силы Матери Сырой Земли.

— А отчего же ты не думаешь, что княгиня Светлоярская хочет сама решения принимать? — я подпираю подбородок кулачком и с наслаждением победительницы смотрю ему прямо в глаза. — Надо будет, поскачу впереди войска, а батюшка твой предателем земли русской прослывет. Я — названная дочь Земли-матушки и мне она помогать станет. А мужа без капли сил не примет.

Мстислав мерзко скрипит зубами.

— Пожелаешь, княгиня — силы будут. И стеснять тебя я не хочу. Как сына мне родишь, хоть любовника бери.

Я откидываюсь на спинку кресла и, нарочито беззаботно покачивая ножкой, чеканю:

— Я ценю свое ложе, Мстислав. И разделю его только с истинным князем.

Я слышу как Добрыня неожиданно делает шаг назад.

Мстислав встает из-за стола, скривившись. В этот же момент мой бережет наклоняется к доске, показывая всем видом, что собирается убрать фигуры.

— Ворожить еще раз вздумаешь — как в Мертвой Пади уже не пожалею, — долетает до меня сдавленный шепот.

Мстислав слишком быстро выходит из горницы после этих слов.

Мы остаемся одни. Смотрим вслед этому напыщенному, перепуганному гусю и вдруг, не сговариваясь, начинаем смеяться. Искренне, зло и весело. Я чувствую, что рядом с таким мужчиной мне не страшен даже сам хан.

Добрыня, неспешно прикрывает тяжелые створки двери.

Я делаю шаг навстречу, и оказываюсь гораздо ближе дозволенного к этому загадочному, грубому, но такому притягательному человеку. Он оборачивается, чуть приподнимает бровь, но не отступает ни на шаг. Воздух между нами вдруг становится густым и тяжелым, мешая дышать.

— Откуда ты знаешь, как играть в тавлеи? — тихо спрашиваю я. — Это игра только для знати и ближних бояр.

Он кривит губы в полуулыбке и на мгновение опускает глаза.

— Прости, княгиня. Не все могу рассказать. Но обещаю, что буду хранить твои тайны так же крепко, как ты — мои.

Я улыбаюсь, медленно проходя мимо него, и, поддавшись необъяснимому порыву, мимолетно задеваю кончиками пальцев жесткий край его рукава. Не знаю, зачем я это делаю. Но тело мгновенно отзывается сладкой, пугающей волной жара — потому что я уверена — он смотрит мне вслед.

— Что если Мстислав выполнит свою угрозу? — спрашиваю я, придя в себя.

Я ведь самому Берендееву сыну отказала, да еще и дала понять, что знаю все о его колдовстве.

— Я буду рядом, — обещает Добрыня и кажется он говорит это совершенно искренне.

В последующие дни мы тщетно ждем отъезда Мстислава — вышгородский княжич внезапно занемог и не покидает своих покоев. А мои верные люди тем временем приносят дурные вести: ниже по течению реки и впрямь нашли того самого пропавшего слугу. Мертвым. И судя по стеклянным глазам и черной крови, перед гибелью его разумом завладела чужая, злая воля.

Вечером я задумчиво смотрю на Добрыню, застывшего каменной глыбой у моих дверей. Как честная правительница, я должна была бы наградить его за спасение. Но как умная княгиня, я обязана его испытать. Этот человек не обмолвился о себе ни словом, но при этом явно знается с чарами, когда-то довел до белого каления моего батюшку и, вполне вероятно, скрывает в себе тьму погуще, чем у любого колдуна. По крайней мере, именно на это без устали намекает мой старый советник Радогост.

Я сажусь у окна и медленно, со стуком расставляю на доске резные костяные тавлеи. Добрыня бросает на фигурки короткий, цепкий взгляд и тут же снова замирает в своей идеально спокойной, обманчиво-расслабленной позе.

Выдыхаю. Я должна подобрать ключ к его душе. Мои советники правы в одном: этот степной волк прячет слишком много тайн.

— Садись, — приказываю я своему бережцу.

Он снова скашивает глаза на доску.

— Тогда некому будет охранять княгиню, — голос звучит ровно, он безупречно отстранен, как и всегда.

— Я не хочу, чтобы ты меня сейчас охранял, — я вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.

Добрыня улыбается одними губами. Неслышно, с кошачьей грацией опускается на скамью напротив.

— Покажи, на что способен.

Первую партию он ожидаемо проигрывает. Я сижу в тишине, не сводя с него глаз, пытаясь уловить хоть малейший признак уязвленной гордости или злости. Ничего. Как же хорошо он носит свою маску, когда ему этого хочется! Причем это не маска вышколенного, заискивающего раба — он совершенно не старается мне угодить. Он просто желает, чтобы о нем думали ровно то, что он сам позволяет видеть.

Но со мной это не пройдет.

Я раздраженно покачиваю ногой под столом. И на краткий миг, на долю удара сердца, успеваю перехватить его взгляд — он внимательно следит за мыском моего сафьянового сапожка.

— Я хочу, чтобы ты был настоящим.

Серые глаза вспыхивают сталью. Кажется, на самом дне этих зрачков я успеваю прочитать вызов. Я подаюсь вперед, опираясь локтями на стол:

— Докажи, что тебе есть чему меня поучить. И тогда будешь не просто стоять истуканом за моей спиной, но и разговаривать, — я помню как он дернулся, когда я сказала про меч. И сейчас я понимаю, что мне не показалось.

Пальцы его правой руки чуть вздрагивают — мышечная память воина, готового перехватить инициативу, — но он тут же гасит этот порыв. Его взгляд становится глубоким, черты лица приятно смягчаются. Обманчиво. Теперь-то я это понимаю.

— А если осерчаешь, княгиня? — негромко произносит он, и бархат в его голосе заставляет кожу покрыться мурашками.

Осерчаю? Да мне это понравится. И я вдруг с ледяным ужасом ловлю себя на мысли, что откровенно им любуюсь.

— Я скорее осерчаю, если ты продолжишь заговаривать мне зубы.

Он усмехается, на этот раз искренне, и делает свой настоящий первый ход.

Играет Добрыня блестяще. Понять его многоходовую вязь из костяных фигур почти невозможно, и всякий раз, когда мне удается разгадать его ловушку, меня окатывает волной жгучего, пьянящего восторга. Игровая горячка захватывает и его: бережец зажигается, глаза теплеют, и он начинает местами, почти незаметно, терять свою каменную собранность.

Он шутит — тонко, умно, с такой скрытой иронией, которую понял бы далеко не каждый в моем тереме. А потом начинает рассказывать о заморских чудесах и невиданных землях. Причем делает это не чтобы бахвалиться, а лишь для того, чтобы развлечь меня.

Так проходит не один вечер. Мы засиживаемся далеко за полночь. Мне невыносимо нравится придвигать к нему блюда с редкими лакомствами, привезенными заморскими купцами: прозрачным, как янтарь, тягучим рахат-лукумом, засахаренными дольками медовой дыни и терпким миндалем в патоке. Мне нравится кормить его чуть ли не с рук и видеть, как из-под скорлупы сурового наймита проступает человек, умнее и интереснее которого я не встречала за всю свою жизнь в Светлояре.

Я чувствую себя так, словно шаг за шагом приручаю матерого лесного волка. Сердце замирает и сладко трепещет каждый раз, когда он склоняет голову, осторожно беря угощение.