Колдун для княгини

«Всё это ради Светлояра», — упрямо твержу я себе. Хотя в какой-то момент, слушая, как его сильные, покрытые шрамами пальцы перебирают струны гуслей, наполняя горницу щемящей ночной тоской, я окончательно перестаю понимать, какую именно пользу моему княжеству приносит эта музыка. Я отворачиваюсь к слюдяному окошку, наблюдая за тем, как на остывающие луга ложится густой молочный туман.

Внизу, на дворе, мечется Радомир. Отсюда слышно, как он яростно рубит мечом тренировочные дубовые столбы, вымещая на них свою злость. После того памятного унижения и неудачного посольства моему другу детства словно больше нечем заняться в Светлояре, кроме как холить уязвленную гордость.

— Я пойду, княгиня, — низкий голос Добрыни разрывает тишину. Он мягко поднимается со скамьи. — Завтра у тебя важный день. Тебе нужно спать.

Я перевожу на него взгляд. На кончике языка вертится отчаянное «останься», но я проглатываю его. И отпускаю бережца кивком головы.

Потому что он всего лишь мой слуга. И еще потому, что он единственный мужчина, наедине с которым я чувствую себя в абсолютной безопасности. А значит, влюбиться в него просто невозможно. Ведь любовь, как пишут в старых свитках и поют в веснянках, — это сладкое томление, пожар в крови и тревога, а не это ровное, глубокое спокойствие.

Оставшись одна, я ложусь в холодную постель и кутаюсь в меха и одеяла. И впервые в жизни с пронзительной ясностью осознаю, как отчаянно хочу, чтобы простыни согревало живое тепло чужого тела. Чтобы сильные руки обнимали меня в темноте.

От одной этой мысли щеки вспыхивают жаром, и я, спасаясь от самой себя, с головой утыкаюсь в подушки.

Утром сенные девки будят меня протяжными песнями и ритуальными причитаниями: «Земля-то, матушка, под снегом стынет…» Грядет первый день весенних посевных работ, и в Светлояре испокон веков принято встречать его с размахом. Кланяться Земле-Матушке, просить, чтобы уродила густо.

Я до дна осушаю чашу с парным молоком. Служанки бережно расплетают мне косы, надевают на голову венок из голых ивовых веточек с набухшими белыми почками, омывают ноги теплой водой. Затем каждая берет по слюдяному фонарю, и под их стройное, звенящее пение я выхожу из терема.

Сердце колотится где-то под самым горлом. Сегодня я должна призвать весну. Это моя первая настоящая проверка — имею ли я право зваться княгиней Светлоярской.

Босыми ногами ступаю на крыльцо, а затем — во двор. Воздух еще по-зимнему колюч, стылую землю покрывает грязный снег, и ступни обжигает таким холодом, что я едва удерживаюсь, чтобы не застучать зубами. Но страшнее холода — липкий, ледяной страх. Что, если отцовская сила не проснется во мне? Не отзовется? Ведь если земля меня не послушает, это будет значить лишь одно: древний Змей под Светлояром больше не заперт.

Я гоню прочь эти мысли и до побеления в костяшках сжимаю в руках ритуальный ковш.

На широком дворе уже собрались мужчины: мои ближние бояре, дружина, именитые гости из соседних земель. Сегодня одному из них я окажу великую честь. Лучший боец принесет клятву верности Светлояру.

Песня сенных девок стихает. Мужчины как один срывают шапки и склоняют головы. В абсолютной, звенящей тишине слышен лишь клекот птиц, кружащих высоко в бледном рассветном небе.

Краем глаза замечаю Мстислава. Вышгородский княжич бледен, словно полотно, но стоит на ногах твердо. Меня захлестывает горячая волна бешенства: больной, как же! Задумал что-то, поганец, вот и пришел смотреть. Следом мой взгляд скользит дальше, натыкается на Добрыню… и я невольно замираю, забыв, как дышать.

Так вот на что мой бережец спустил все те богатые дары, что я отправляла ему «комнату обставить»! Он принимал их без слов, но слуги доносили, что вещи куда-то исчезали. Как исчезал по ночам и он сам — к той самой посадской вдове-ведунье. Я не раз ломала голову, до боли сжимая кулаки: что такого он нашел в ней, чего не могут дать ему мои лучшие постельницы?

Теперь осознание бьет по вискам: он носил дары ей, чтобы та справила ему наряд! Наряд, достойный не наймита, а удельного князя. И как же пугающе, невыносимо ему идет! Где он только раздобыл этот тяжелый, пепельно-серый шелк? Ткань облегает его широкие плечи, делая стальные глаза еще пронзительнее и подчеркивая благородную бледность кожи.

Завтра в детинце снова будут шептаться, что безродный бродяга позволяет себе слишком многое. Снова мне придется оправдываться перед Радогостом, отвечая, что богато одетый страж лишь подчеркивает величие Светлояра перед гостями. Снова услышу за спиной змеиный шепоток: мол, княгиня молода да горяча, вот и привечает красивого бродягу. Мужа ей надо, да поскорее.

Плевать! Только слепой сейчас не заметит, до чего же хорош мой Добрыня!

«Мой Добрыня»… Я мысленно спотыкаюсь об эти слова, обжигаясь о собственную дерзость. Спешно, словно меня поймали с поличным, перевожу взгляд на Радомира. Мой друг детства одет ничуть не хуже. Он сияет золотом и серебром, являя собой резкий, слепящий контраст с мрачной пепельной строгостью бережца.

Люди замечают мою заминку. Пора. Я делаю первый шаг и твердо опускаю босую ступню на мерзлую землю.

И в тот же миг от нее начинает подниматься густой, влажный пар. Я чувствую, как сквозь подошвы в тело вливается живое, пульсирующее тепло.

Высоко поднимаю над головой деревянный ковш. Голос мой звонко разносится над двором:

— Быть Весне! Ручьям — звенеть, полям — цвести! Людям — радоваться!

А затем начинаю медленно, плавно ступать по двору. Ноздреватый снег с тихим шипением тает под моими ногами, обнажая черную, парящую мякоть почвы. Я снова чувствую, как по жилам вместе с кровью стремительно несется первородная сила земли, как бурно расцветает она в моей груди.

В это мгновение я ощущаю себя такой могучей, такой невыносимо живой и красивой, что хочется отбросить все княжеские приличия. Бежать, смеяться во весь голос и крепко держать за руку того, к кому так отчаянно тянется сердце.

Ведь сегодня я — сама Жизнь.

Я силой сдерживаю шаг, заставляя себя ступать плавно. Девушки заводят долгую, красивую, тягучую песню, а у меня перед глазами вдруг встает черная тень грядущей угрозы. В груди холодеет от мысли, что степняцкий колдун может прийти сюда и сжечь всё дотла. И виной тому буду я — потому что посмеялась над Мстиславом и слишком дерзко ему отказала.

Мой батюшка, хоть и на дух не переносил вышгородцев, всегда умел находить для них правильные, гладкие слова. А я не сдержалась.

Моя босая нога ступает на скрытый под снегом скользкий камень и предательски подворачивается. Я даже не успеваю ахнуть, как сильная рука Добрыни ловит меня за локоть. Бережец рывком возвращает мне равновесие — так легко, словно во мне нет веса.

На короткий миг мы встречаемся взглядами. Добрыня даже не догадывается, что сейчас спас весь обряд: упади я, и Живая Вода расплескалась бы по весенней грязи, так и не дождавшись реки.

— Спасибо, — одними губами шепчу я.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в уголках его губ мелькает едва заметная тень улыбки.

— Я лишь делаю свою работу, — тихо отзывается он, и мы оба выпрямляемся, делая вид, что ничего не произошло.

Но стоило нам сделать еще десяток шагов, как за моей спиной начинается неладное. Первым я различаю глухой толчок и злой, шипящий голос Радомира:

— Чего вырядился, как петух?

Повисает острая, звенящая пауза. Я отсчитываю удары сердца, до боли сжимая ковш. Понятия не имею, почему мне вдруг становится так важно услышать, что он ответит. Или не ответит. Княжеский бережец обязан держать язык за зубами и сносить насмешки знати.

— Петухи яркое носят, — голос Добрыни звучит потрясающе, убийственно спокойно.

Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Вот же степной волк! Опять не сумел промолчать.

— Да кем ты себя возомнил? — заводится Радомир, голос которого дрожит от сдерживаемой ревности. — Тебе не место здесь стоять!

— Попробуй занять мое, — всё так же ровно отвечает Добрыня, но теперь в его голосе явственно лязгает сталь.

Я резко останавливаюсь и оборачиваюсь. Плавное течение обряда тут же ломается. Девицы сбиваются с шага и испуганно скашивают на нас глаза, не понимая, петь ли дальше. Люди сзади спотыкаются, натыкаясь друг на друга.

— А ну-ка, закрыли рты! — командую я обоим, гневно сверкнув глазами.

Добрыня коротко, с невозмутимым достоинством склоняет голову, но я успеваю заметить усмешку в уголке его рта. И меня обжигает внезапное, кристально ясное осознание. Он, наверное, единственный здесь, кому искренне нравится видеть меня княгиней. Все остальные были бы счастливы подчинить меня своей воле, как Мстислав, поучать и контролировать, как Радогост, или продолжать видеть во мне веселую несмышленую девчонку, как Радомир.

Только этот суровый наймит признает во мне взрослую, настоящую правительницу. От этой мысли сердце сбивается с ритма.

Я разворачиваюсь на пятках и продолжаю путь к крутому берегу Червлёны. Первые шаги проходят в тяжелом молчании, затем девки неуверенно переглядываются и вновь затягивают песню. А я с затаенным, сосущим под ложечкой страхом прислушиваюсь к Земле. Не оскорбилась ли она моей злостью? Ведь стоит только Мстиславу, который внимательно следит за мной из хвоста процессии, почуять мою слабость — и у Светлояра начнутся страшные беды.

И тут земля под моими ногами начинает стремительно остывать. Живой, благотворный пар рассеивается, ступни холодит мертвая корка. Пальцы, сжимающие ковш, леденеют и начинают мелко дрожать. Пока никто из толпы не заметил перемен, я ускоряю шаг. Достигнув обрыва, я с силой выплескиваю Живую Воду в бурлящее русло полноводной реки — воду, которая должна была разнести силу нашего рода по всем полям, напоить княжество жизнью.

Сглатываю тугой ком, тревожно вглядываясь в темные волны. Испортила ли я ритуал? Кулаки сжимаются сами собой. Всё из-за моего желания урезонить этого невыносимого бережца! Или... всё из-за того, что я на самом деле к нему чувствую?

Следом за мной девушки с песнями бросают свои ивовые венки в воду с высокого берега. Чей венок река подхватит и понесет — та замуж выйдет, а чей прямо на воде покроется зеленой листвой — та будет счастливее всех. Мы, затаив дыхание, следим за тем, как ветви качаются на волнах. Но ни одна веточка не зеленеет. Они плывут по реке голыми, мертвыми венками.

В толпе позади кто-то испуганно ахает, слышится тревожный, тяжелый ропот.

Старый волхв Радогост неслышно подходит ко мне, осторожно касается моего плеча и произносит скрипучим, ровным голосом, стараясь успокоить людей:

— Княгиня... пора хороводы во славу Земли заводить.

Я молча киваю, с трудом проглатывая предательский, горький ком в горле.

Девки с протяжным пением заплетают мне косу, подносят кожаную обувь, а затем встают в хоровод. Я же готова расплакаться от бессилия. Если поляна сейчас не зазеленеет, это будет значить, что в Светлояр так и не придет прославившая его плодородная, буйная весна. Это будет значить, что сама Земля больше не благоволит нам.

Мои панические мысли обрывает Радогост, бесшумно вставая за моим плечом.

— Говорят, только молодое, ретивое сердце Землю от сна пробуждает, — негромко произносит он. — Батюшка твой, княгиня, парней и девок до упада танцевать заставлял, чтобы трава соками налилась.

Я невольно усмехаюсь: значит, у Микулы тоже не всё и не всегда получалось легко.

Мы встаем в широкий круг и заводим обрядовую песню. Девушки и парни берутся за руки. Шаг медленный, тяжелый. Голоса звучат низко, с придыханием:

Ой, Земля, сыра́ Земля,

Мать-кормилица моя!

Разомкни тяжелый сон,

Отвесь зимушке поклон.

Сбрось с плечей снега да льды,

Выпей, Матушка, воды!

Они поют, а меня вдруг прошибает кристально ясное понимание. Я знаю, что должна делать. Я выхожу в самый центр круга и протягиваю руку Добрыне.

Грудь тяжело вздымается от частого дыхания. Если я ошибаюсь, мне будет невыносимо стыдно перед всем княжеством. Но я кожей чувствую, что именно пошло не так: я сковала свое сердце льдом, запретила себе чувствовать — и тем самым запретила Земле цвести.

Добрыня отвечает мне острым, настороженным взглядом: ты уверена?Я твердо киваю: еще как уверена.

Он плавно выходит в круг и берет меня за руку. Его ладонь горячая и жесткая. Ритуальный хоровод вокруг нас тут же начинает двигаться чуть быстрее. Парни и девушки ритмично, с первобытной силой втаптывают пятки в стылую землю, заставляя ее проснуться. Никто не подает вида, что обряд нарушен. Ведь мой батюшка никогда не танцевал в центре хоровода.

Собравшиеся поют:

Ко́ло, ко́ло, ясный свет,

Защити от черных бед!

Ой, лёли-лёли, весна,

Поднимайся ото сна!

Мы с Добрыней кружимся. Сначала по солнцу. Затем я плавно поднимаю руку, и он в точности повторяет мой жест. В нашем танце кроется какая-то древняя, еще не понятная мне до конца сила. Я смотрю в его лицо и понимаю, что не могу — не хочу — отрывать взгляд. Сейчас он собран, хищен и предельно серьезен. В нем нет ни тени того насмешливого скомороха, каким он иногда притворяется, чтобы скрыть свою злость или досаду.

Он совершенно точно понимает, что делает…

Краска обжигающей волной бросается мне в щеки. Неужели я… Нет, я не люблю его, нет!

Хоровод останавливается на миг и поворачивает в обратном направлении: теперь мы движемся против солнца. Голоса вокруг становятся звонче, тревога в песне сменяется гудящей, древней силой:

Там, где спит глубинный Змей,

Бьют ключи еще сильней!

Как жива его руда,

Так сильна в реке вода!

Разливайся, Червлёна́,

Буди семя от зерна!

Пои корни глубоко,

Чтоб дышалось нам легко!

Мое сердце бьется всё чаще, оглушая. Где-то вдалеке, за кругом танцующих, я замечаю потемневший взгляд Радомира, блещущий непонятной мне болью. Но сейчас для меня имеет значение только один человек — Добрыня. Он тяжело сглатывает, и по его потемневшему, томящемуся взгляду я читаю, что он отчаянно хочет того же, чего и я: чтобы наши руки снова встретились в танце.

И тогда я признаю очевидное. Я до одури хочу его прикосновений. Нервно облизываю пересохшие губы. Нет, не так. Я просто хочу его.

Шаг танцующих переходит в бег, хоровод закручивается вокруг нас, словно пестрый водоворот:

Ко́ло, ко́ло, ясный свет,

Защити от черных бед!

Ой, лёли-лёли, весна,

Поднимайся ото сна!

И тут под нашими ногами из черной почвы начинает стремительно пробиваться густая, изумрудная трава. Девушки радостно вскрикивают. Парни восторженно улюлюкают.

Под последний куплет молодые с хохотом разбегаются кто куда. Парни ловят приглянувшихся им девушек, крепко обнимают и жарко целуют. Старшие хлопают в ладоши и подпевают:

Ива-ивушка, цвети!

По живой воде лети.

Раскрывайся, белый цвет,

Дай на девичий обет!

Грянем оземь каблуком,

Разольемся ручейком,

Шире круг, сплетайся в вязь,

Солнце, грей, не наглядясь!

Над лугом звенит счастливый хохот. Мстислав затравленно оглядывается по сторонам — его лицо сейчас кислее протухшего молока. Добрыня смотрит на бурлящее веселье, на зеленеющую землю, и вдруг начинает открыто, беззаботно смеяться. Я замираю, пораженная. Я и подумать не могла, что он способен на такой светлый, искренний смех.

Внезапно он подхватывает меня на руки и кружит в воздухе.

— Теперь я вижу твою силу, княгиня! — хрипловато выдыхает он, и в его глазах плещется столько неподдельного, горячего восхищения, что мне до одури хочется, чтобы он прямо сейчас прижался губами к моим губам.

Но наваждение рушится. Добрыня опускает меня на землю, делает шаг назад и отстраненно, по всем правилам, кланяется.

Я остаюсь стоять, чувствуя, как нерастраченный жар всё еще пульсирует по венам. Внутри зияет пустота, словно меня обманули, словно мне чего-то мучительно не хватило. Что-то во всем этом неправильно.

То, что этот мужчина — лишь мой слуга, вдруг начинает ощущаться как самая злая, неестественная ошибка на свете.

Я смотрю на парочки, разбредающиеся по лесу. Сегодня любое веселье позволено в угоду Матери Сырой Земле. Я глубоко вдыхаю — позволено всем, но только не мне.

Это кажется ужасно несправедливым. Я перевожу взгляд на Добрыню, но тот делает вид, что ничего не произошло, и меня это дико злит. А ведь весь народ смотрит только на него! Девицы откровенно косятся и хихикают, прикрываясь ладошками.

А ему это как будто в радость.

Радогост шепчется с волхвами и закатывает глаза — наверняка думает, что Весну я должна была пробуждать как-то иначе.

В это время ко мне подходит Радомир и, нависая надо мной, говорит:

— Сегодня я тебе покажу, Настасья, кто твоим мужем быть должен.

Звучит это так, что невольно становится тревожно.