- -
- 100%
- +
– Высокие отношения, – развела руками Аглая.
– Да погоди ты с выводами! Он и фонтан-то поставил, чтобы, значит, она всегда перед глазами была. А жена его вскорости зачахла. Я хоть и военный человек, в потустороннее не верю, однако ж… - Иван Петрович пожевал губами. – Говорят, сгнобила ее прежняя зазноба. Прокляла, значит.
– Ясно, что-то подобное я и предполагала. Все это, конечно, интересно, но не доказуемо. И вам, как человеку военному, должно быть стыдно, что вы всякие россказни за правду принимаете.
– Но ведь, скажи, романтично? – хихикнул дед.
– Очень! Фонтан красивый, его отмыть и отполировать надо. И девушка хорошо сохранилась. Только это копия одной из скульптур Павла Соколова. Был такой скульптор в девятнадцатом веке. Его девушка с кувшином установлена в Екатерининском парке Царского села.
– Ого, да ты знаток! Ладно, Аглаюшка, больше мне тебя удивить нечем, пойду я. Рыбу, значит, брать отказываешься? – поднял он с пола ведро.
– Откажусь, Иван Петрович. Не до рыбы пока.
– Не надо ль подсобить чем по хозяйству?
– Спасибо вам огромное, пока сама справляюсь.
– Сама так сама. Ты, главное, ничего не бойся!
– Вашими молитвами.
– А я ж тебе главного в этой истории не сказал! – остановился старик. – Я когда у окна стоял, слышал, как Новиков ее по имени назвал.
– Кого?
– Ну, ту, с кем он разговаривал.
Солнце опустилось, спряталось в кронах дубов и кленов, озаряя все вокруг золотисто-розовым цветом. Аглая прищурилась, глядя на Ивана Петровича. Старик сделал хитрое лицо и, выдержав паузу, с подвыванием произнес:
– Ма-арьюшка...
– Ну, все, с вас уха, Иван Петрович, – погрозила ему пальцем Аглая. – И щука. Фаршированная! За вредность!
Старик рассмеялся в голос. Когда он ушел, Аглая вернулась в дом. Выключила картошку и замотала кастрюлю полотенцем. День выдался богатым и на погоду, и на разговоры. А ведь еще не вечер. Скоро придет Ирина, будет звать ее на гулянья. Снизу, из-под холма уже слышались переливы гармошки.
Она зашла в спальню, чтобы закрыть форточку. Повернулась к кровати и замерла: василек, который она сама оставила на подоконнике в кабинете, теперь лежал на подушке.
– Ну, Тимофей! Когда только успел? – Она отнесла цветок обратно в кабинет и, вытащив томик Есенина, сунула его между страниц.
Глава 11
Двинская тайга, 1964г.
В ту зиму умерла бабка Гмыря. Это она еще пожила. Ей, прошедшей тюрьму, потерявшей почти все зубы и здоровье, самой было смешно, что она все еще "коптит" воздух. Жальче, конечно, младенцев или молодых, но без Гмыри стало как-то особенно тоскливо. Теперь-то уж Прасковья знала, зачем тела сжигают: вокруг непроходимая чаща, в которой зверь дикий водится. По ночам, совсем близко от изб, воют волки. Нужно обороняться от непрошенных гостей, ужель еще за кладбищем следить? И то ужас какой: разроет зверь могилу, как нору, растащит кости. Спаси и помилуй, господи...
И хоть к страшным кострищам Прасковья давно привыкла, а все же старалась правдами и неправдами укрыться, чтоб лишний раз не видеть. После поминальной службы выходила из молельной одной из последних, плелась позади толпы, а потом шмыг в пустую избу, словно голодная мышь. Спрячется под заваленными тряпьем лавками или за печкой и сидит там тихо-тихо, пока все не вернутся. А потом в дела включится, будто так и надо, и никто ей ничего супротив ни разу не сказал.
Расти она не росла, оставалась мелкой и тощей, что ивовая веточка. И еще одна беда с ней приключилась, аккурат с того дня, когда матери не стало, – голос свой Прасковья то ли сорвала, то ли какая другая болячка одолела, но говорить она перестала и потребности в этом более не испытывала. Ее жизнь, расписанная с утра до вечера, не требовала слов. О чем говорить, когда все наперед известно? Вот она – жизнь, а вот – смерть. И разницы между ними никакой.
Ложишься спать и будто проваливаешься в черную болотную жижу. Темнота заползает через уши, ноздри и рот, не заткнешь, не отвертишься. Но зато в этой темноте через какое-то время становится легче и спокойнее. Перестаешь слышать лающий кашель и сипящий храп, забываешься тяжелым сном, мечтая однажды не проснуться. Будто бы сон – это смерть. Поначалу страшно, а потом – хорошо…
Но утро все равно наступало: холодное, тоскливое, несущее с собой привычную тоску по чему-то живому и теплому.
Молитва, скудная еда, работа, затем опять молитва.
По зиме вообще труднее жилось. Домашних животных следовало беречь пуще глаза: наступит весна, даст бог, плодиться начнут. Но с каждым годом телят и козлят рождалось все меньше. В общине питались в основном тем, что с огорода. Ибо чревоугодие – большой грех.
Однако в доме отца Дементия было иначе.
Иной раз ветер подует и запахи принесет такие, что дышать забываешь. А нюх у Прасковьи стал отменный, даром что немая.
Но праздники случались.
Мужчины, что при отце Дементии жили, ходили на охоту. А общинные – нет. Старики да подростки оставались на хозяйстве. Раньше Прасковья об этом не задумывалась, а теперь соображает. Ружья-то только у главных. Так вот, если удается подстрелить кабана или лося, то уж тут радость великая. В ход идет все вплоть до рогов и копыт. На улице мясо хранить нельзя, после разделки куски складывают в подпол, вырубая в мерзлой земле что-то вроде колодца.
Печи топят ближе к вечеру, чтобы хватило на ночь. Утром от дыма болит голова, а изо рта идет пар. Тетка Галина с вечера заваривает в чугунке ягоды сушеной лесной рябины и клюквы, которые они собирали на болотах все летние и осенние месяцы до самых заморозков. Утром настой еще горячий и терпкий, Прасковья перекатывает на языке мелкие косточки, пытаясь их раскусить. От кисловатого вкуса смешно сводит скулы. Странно, но именно это смиряет ее с наступлением утра.
Отец Дементий постоянно говорит о грядущем конце света, и просыпаясь, Прасковья первым делом прислушивается, страшась открыть глаза. Но потом приходит осознание, что если она слышит и чувствует, то значит, еще жива, и мир вокруг жив. Об этом воют зимние ветра и плачет весенняя капель.
Об этом бьется сердце, когда Прасковья видит Алешку.
Он вытянулся, над верхней губой уже пробивался темный пушок. Сила в нем появилась. Глянешь, как дрова рубит, сама вспотеешь. Однажды принес он ей белку. Глазки у нее что бусинки! И ушки чудные... Пока Прасковья решала, где ее поселит, Галина убила белку и освежевала, оставив лишь беличий хвост. Прасковья проплакала за избой до темени и теперь прятала хвост на шее под тулупом. Грел он ее и забыть о теткиной жестокости не давал.
Бывает, сидит Прасковья, плетет из соломы куклу, а потом глянет на Галину так тяжело, что самой становится жутко от черных мыслей.
Есть она тогда похлебку из белки не стала, вышла из-за стола и опять на полати залезла. А никто и не спросил, чего это она вдруг заартачилась. Не хочешь, другим больше достанется.
Она уже не помнила, когда в последний раз к ним в общину пришел кто-то новый. Но даже те, кто был с ней рядом несколько лет, порой исчезали одним днем. Вот был человек, и нет его. Не болел, не помер, а просто... исчез! Прасковья знаками попыталась об этом у тетки выведать, а та на нее замахнулась и прошипела, словно змея, что каждого, кто от веры отступил, лютая смерть за порогом дожидается. Вот и думай, гадай... А что гадать: шишимора болотная утащила или леший. Разве ж можно одному в их лесах-болотах блуждать?
Тогда Прасковья долго думала о том страшном мире, из которого они с матерью бежали. И почему здесь, рядом с отцом Дементием ни света, ни тепла не чувствуется...
***
… – Давай ведро, сам понесу, – сказал ей Лешка, когда случилось им вместе за водой идти.
Одной бабе нельзя: мало ли, зверь какой увяжется, или под лед провалится бедовая? Обычно по двое и ходили, а тут Лешка мимо шел, вызвался. А Прасковья так обрадовалась, что аж подпрыгнула. Хорошо, тетка не видела. Огрела бы ее коромыслом-то.
День выдался морозный, солнечный. Снег искрился и переливался серебром и самоцветами. Помнится, были у Галины серьги такие, блескучие! Сняла их тетка, потому как грех. А куда дела, неведомо. Неужели, выкинула? Жалко…
Прасковья обернулась, глянув на темнеющие в морозном воздухе темные крыши: дымок столбом в небо вьется только над избой Дементия.
– Холодно тебе? – Ресницы и волосы под шапкой у Лешки подернулись инеем.
Прасковья вытащила ладонь из рукавицы и дотронулась до его щеки. И сразу стало так щекотно и жарко, словно огоньки по телу побежали.
– Красивая ты, Прасковья, – вдруг сказал он.
А она будто того и ждала! Красивая, ой...
– Завтра на охоту пойду. Отец разрешил.
«Да как же? Один, что ли?!» - Прасковья ткнула пальцем в сторону заснеженной чащи, выпучила глаза и покачала головой.
Алешка усмехнулся, глянул на нее с вызовом:
– Может, и кабана завалю!
Она показала указательный палец и вопросительно нахмурилась.
– Боишься за меня? Не бойся, справлюсь!
Она опять замотала головой, схватила его за рукав. Идти в одиночку на дикого кабана?! Да он с ума сошел! А ежели что случится?
– Жалеешь? – удивленно пробормотал он. – Глупая, бабья жалость только силы отнимает.
Прасковья топнула и отвернулась обиженно.
– Да ладно, не один я буду. Кто ж на кабана в одну харю двинется? Но спасибо тебе, что беспокоишься. Хорошая ты, Прасковья. Отец сказал, что ружье в собственность даст, потому как я ему верой и правдой служу.
Она замерла, недоверчиво посмотрела. Да что же он говорит?
Ох, гореть ей в адском пламени за свои чувства! Неужели не видит Лешка, как она по нему страдает? Да ведь сказал же: красивая, хорошая...
– Я за водой, – коротко бросил он. – Здесь стой!
Лешка стал спускаться по замерзшим, вырубленных топором ступеням к полынье. За ночь она меньше становилась, а все равно, боязно. Не дай бог опрокинуться – под лед уйдешь… к водяному царю…
Прасковья было за Лешкой потянулась, но осталась, как было велено. Он оглянулся и широко улыбнулся.
Может, сладится у них? – вдруг встрепенулось ее сердце. И опять стало щекотно и жарко. Как от беличьего хвоста...
Глава 12
Аглая услышала нежный переливчатый смех Ирины, когда мыла окно в кабинете. Ей с трудом удалось его открыть, потому что рамы слиплись. Но внутри и снаружи скопилось столько пыли и сухих насекомых, что Аглая была решительно настроена довести дело до победного конца. В ней будто второе дыханье открылось, хотелось всего и сразу. Дома все делалось через силу, потому что как ни старайся, а все равно носом ткнут. Она уже и забыла, что можно петь, когда готовишь, или кружиться со шваброй, представляя себя на балу. Кто-то скажет, глупо, но счастье внутри женщины всегда проявляется в делах. Тогда и еда вкуснее, и дом становится уютнее и теплее, даже если не нашпигован модной техникой и дорогой мебелью.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.