Шишимора

Глава 7

Двинская тайга, 1957г.

В молельной избе было жарко и душно. Толстые бледные свечи горели неярко, шипя и чадя вонючим дымком. От стены до стены толпились люди. Прасковья жалась к тетке Гале и постоянно зевала от нехватки свежего воздуха. Ей хотелось к матери, но та лежала в беспамятстве уже несколько дней, и Прасковья жила в избе вместе с другими женщинами.

Раскрылась дверь, люди расступились, образовывая проход. Галина с Прасковьей оказались в плотном кольце чужих тел. Теткины руки обхватили девочку за плечи и притянули ближе. Раздались первые шепотки, которые быстро переросли в монотонный гул:

– Батюшка… батюшка… благослови… милосердствуй!

Прасковья привстала на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть, но ростом она была мала, да и силенок удержаться не хватало. В животе заурчало, она сглотнула вязкую слюну и тяжело вздохнула. На службу следовало идти натощак, чтобы заслужить благословение. Это раньше ее кормили сразу с утра, а теперь она выросла и наравне со взрослыми должна вкушать пищу только после молебна. Прасковье исполнилось семь, как и белобрысому Лешке, который появился в их общине прошлой осенью. Однажды Прасковья увидела его, когда тащила огромный кабачок с огорода, и остановилась, разглядывая новенького, который растерянно озирался возле поленницы. Но тут появился дядька Федор – подручный отца Дементия.

– Иди, Прасковея, нечего зенки попусту лупить! – пробасил он и погрозил ей пальцем с толстым желтоватым ногтем.

Прасковья подхватилась и попыхтела дальше, испуганно вжимая голову в плечи. Не гоже девке лупиться на парня, чашу грехов своих полнить, так учила ее тетка Галина. Но потом, когда вся община собирала на поле картошку, Прасковья снова увидела мальчика.

– Тебя как звать? – перебравшись через несколько межей, присела она рядом с ним и стала складывать мелкие грязные клубни в плетеную из ивняка лохань.

– Леха, - пробурчал он.

– А ты чей?

Он поднял голову и в упор посмотрел на нее, хмуря белесые брови.

– Ничей!

– Так не бывает!

– Бывает, – сквозь зубы процедил он. – Отстань.

Прасковья оглянулась по сторонам, а затем хитро прищурилась:

– А я знаю, кто на болоте живет! Шишимора! Она такая маленькая, и у нее…

– Параскева! – гаркнул голос над ее ухом. – Ах, ты ж окаянная! Кличу ее, она не отзывается! Трется уже рядом с парнем, ты гляди-ка! Все отцу Дементию скажу, так и знай! Как же отмолить-то тебя, несчастную, коли ты уже испорчена! – пока тащила прочь, отчитывала ее тетка Галя. – Вся в мать, прости господи, вся в мать!

Прасковья бычилась, но семенила рядом. Так ведь и тумаков огрести можно было ни за что, ни про что. У тетки рука крепкая, задница потом огнем горит.

Галина затащила Прасковью в избу и велела:

– Поклоны бей да моли слезно, пока не вернусь! На вечерней службе отцу Дементию покаешься! Горе ты мое…

Хлопнула дверь. Поправив сбившийся платочек, Прасковья привычно встала на коленки напротив почти черной иконы. Прошептав молитву, опустила голову, но вместо того, чтобы ткнуться лбом о выскобленный пол, замерла, разглядывая маленького паучка. Он перебирал лапками, метался из стороны в сторону, испугавшись ее тени, и Прасковья выставила перед ним палец в надежде, что он на него взберется.

– Где шишимора живет, знаешь? – спросила она. – Не знаешь? А я знаю…

***

– Чад своих наперед выставьте, – разнесся по избе голос Дементия.

Прасковью вытянули из толпы, словно по воздуху, и оказалась она перед отцом Дементием вместе с другими подростками. Было их немного, всего пятеро. Галина с другими женщинами говорила, а Прасковья подслушивала, что бог их наказывает, призывая младенцев, потому как родители – грешники и никак не отмолят себе прощение. Что отец Дементий за них тяжелую ношу тащит, расчищает им путь, и следовать за ним надо, во что бы то ни стало.

Уважают отца Дементия, слушаются его, а Прасковье он совсем не нравится. Борода у него длинная, хоть и не старик вовсе, лицо гладкое, а глаза - темные, колючие, пробирающие до самых костей, от его взгляда спрятаться хочется.

Живет Дементий в избе на пригорке, а остальные ниже. Вокруг лес да топь, а у них здесь рай земной во спасение. Так люди говорят. Только какой же это рай, когда все разговоры только о тьме вселенской? И нет радости, все пустое, грех!

А радость есть! На днях корова отелилась – теленочек смешной, на ножках еле держится, к матери прислонится и стоит, дрожит, лупит огромными блестящими глазками под длиннющими ресницами. И молоком пахнет...

К избе, в которой теперь Прасковья с другими женщинами живет, другая изба пристроена – в ней коровы, козы да куры. А еще сенник есть – в него все лето сухое сено сгребают. Если подняться по деревянной, грубо сколоченной лестнице, да посмотреть вниз, кажется, что перед тобой настоящее грозовое облако. И пахнет оно так, что голова кружится! Лежать бы и лежать на нем, выискивая в сухой траве синие махровые головки васильков.

Стены в загоне крепкие, чтобы лесной зверь не пробрался. Прасковья помогает Галине кормить и чистить стойла, смотрит, как тетка доит, и переживает, что теленочку молока не хватит.

Бычок в отдельном стойле имеется, за ним особый пригляд нужен. Знает Прасковья, что детки от него родятся.

И петух у них есть – ходит важно, поклевывает кур в красные гребешки, как отец Дементий свою паству за самую малую провинность. Молодые петушки, которые из яиц получаются, подрастают, а потом их забивают. В каждой избе одного оставляют с курями, а лишних-то в суп. Жалко Прасковье их поначалу было, а потом привыкла. У птицы век короткий, пока яйца несет, нужна, а как нет – тоже в приход. Другого-то птица ничего делать не умеет, только зерно клевать, да квохтать.

Галина Прасковье всегда кружку парного молока подносит и стоит, смотрит, как она пьет. Тетка - главная. Она живность блюдет и радеет за нее, руки у нее мозолистые, сильные, на мужские похожи. И детей нет, вот она Прасковью-то и приглядывает, учит всему.

Пробовала Прасковья и пряжу прясть из козьей шерсти. Пальцам щекотно, горячо. Только на одном месте сидеть тошно. Другие бабы и девки между собой общаются, песни поют, а Прасковье скучно, не песенная у нее, видать, душа. Так, послушать разве что.

Сказки-то куда интереснее! Про лес, про шишимору болотную, про лешего или змея-горыныча. Бабка Гмыря уж больно шустра на это дело! И откуда только знает про нечисть лесную? Тетка Галина ругается, говорит, что нет ничего краше господа славить, да разве мало они славят? Только об том и молятся. Нет, тетка говорит, в лесу никаких леших да шишимор!

Как же так, думает Прасковья, нет? Почему же тогда говорят, что дядьку Никодима леший угробил, или вон Славку - скуластую девушку, прихрамывающую на одну ногу, водяной за собой уволок? Да и сама бабка Гмыря посмеивается щербатым ртом, подмигивает Прасковье одним глазом, бормочет:

– Пока всех-то не изведут, не успокоятся! Нечистые они… не настоящие…

Прасковья кивает, вроде как, соглашается. Ведь если не видишь, то значит, и правда, не настоящие! А если увидеть получится? Если в лесу действительно леший бродит? Уж как бы они стены не укрепляли, а кур-то все равно таскает лиса, и за окном по ночам дышит кто-то, скребется в двери. И тихо стонет Галина во сне, крестится, поворачиваясь на другой бок. С другой стороны – бабка Гмыря: ни жива, ни мертва, а Прасковья лежит между ними и все слушает, слушает, слушает…

А утром все сызнова начинается, будто прошлого дня и не было. Может, и не было, приснилось ей, как те дома, улицы и люди, которые вдруг в ее голове возникают непонятно откуда. А еще она помнила, как мать ей цветные палочки подарила и за руку ее держала, водила по листочку:

– Это дерево... А это цветочек... Зеленый, красный… Ты мое солнышко, детонька...

И правда, дерево получилось и цветочек под ним в густой траве...

Было это? Или привиделось?

Думает обо всем этом Прасковья, каждый день себя мыслями изводит. Ей бы с матушкой поговорить, только к ней не пускают. Лежит она в другой избе – на самом краю деревни. Раз в день тетка Галя или какая другая женщина ходят туда, проверяют, кормят. Только Прасковью с собой не берут. Из всех радостей ей только лес да сказки, которые бабка Гмыря рассказывает. Гмыря страшная, одноглазая. Шепчутся бабы, что она в тюрьме сидела да там умом и повредилась. Пусть так, думает Прасковья, зато голос у нее будто вода в роднике льется. Глаза закроешь и слушаешь, пока не уснешь, а сны потом снятся что живые картинки…

Книги у них в деревне только у отца Дементия – старые, в темных кожаных переплетах. По ним он сам и читает молитвы разные, а остальные за ним повторяют.

***

–… помни кончину твою и во веки не согрешишь… в день всеобщего воскресения обретете свои тела и предстанете суду Божию с печатью дел своих прижизненных…

Прасковья не удержалась и снова зевнула. В спертом от чадящих свечей воздухе кружилась и болела голова, хотелось спать.

Чем еще община живет? Лес рубят, зверя бьют.

Летом, как болота отступают, и земля сухой становится, дядька Федор с другими из деревни уходит. Возвращаются после нескольких седмиц, груженые гвоздями и инструментами. Знают они пути-дороги, по ним и других людей иной раз приводят. Галина говорит, не каждый в их общину достоин войти, то господня милость снизойти должна, а Прасковье интересно, как же так получается? Сам, что ли, бог весть дает, кому из темного царства к ним прибыть? Ведь там, за лесом да за болотами истинно темное царство, страшное и бесовское.

Говорит Дементий слова непонятные, от которых стучит в голове железный молоточек. Потом все петь начинают, и Прасковья поет привычное: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе всяческих ради".

А потом дверь открывается. Народ выходит, и она со всеми. Движутся вокруг молельной избы следом за Дементием.

Галина обхватывает ее ладошку и крепко сжимает.

– Не убоись! – наставляет. – Прости, господи, прегрешения вольные и невольные рабы твоей Софьи…

Прасковья вскинула на нее удивленные глаза. Что это вдруг тетка о ее матери заговорила?

– К матушке пойдем?

– К ней… – По суровому лицу Галины ничего не прочесть.

Сердце Прасковьи забилось радостно. Наконец-то!

… За деревней она увидела гору веток и поленьев. Люди встали по кругу и сызнова принялись молиться. Дементий подходил к каждому и говорил что-то. За то ему кланялись в пояс и целовали руку. Подошел он и к Прасковье. Галина подтолкнула ее в спину, а Прасковья будто ног своих не чувствовала: споткнулась, едва ли носом в отца Дементия не уперлась. Кафтан на нем серый, вышитая косоворотка с плетеным пояском. Видела она, как тот поясок Татьяна плела прошлым годом. Померла Татьяна, хоть и молодая была, животом долго маялась, а после ребеночка скинула. Об том женщины говорили, когда панихиду ночную творили.

Бог дал, бог и взял.

Прасковья тоже с ними была, а потом уснула. Проснулась на лавке уже, когда Галина ведрами загремела. Встала, да и пошла с ней животину кормить. Живому – живое.

… Что-то говорил ей Дементий, а до нее вдруг доходить стало: не в первый раз она здесь оказалась, знает, что сейчас будет. Подожжет батюшка длинную палку, поднесет к сухим веткам, а среди веток тот, кто богу душу отдал. Вот и сейчас... Что за женщина там лежит - высохшая, будто жердь. Волосы длинные, впалые желтые щеки...

– Мама! – крикнула Прасковья и, не помня себя, и рванула к кострищу. Пламя дохнуло ей в лицо, загудело, словно живое, щелкая горящими ветками, и она отпрянула, заваливаясь на землю.

А Дементий удержал, крепко прихватив за плечи.

Прасковья задергалась, завыла, заголосила, а потом будто свет в глазах померк, и она обвисла тряпочкой в мужских руках.

Глава 8

Неизвестно, как бы Аглая отреагировала, если бы увидела кого-то в комнате, ведь она точно помнила, что запирала обе двери. По стенам, словно живые, скользили тени: солнце сместилось, мимо него неслись стайки пушистых облаков. Рамы были деревянные, не пластиковый новодел, дышалось хорошо и сладко, странно, что почудилась какая-то ерунда.

И все же Аглая никак не могла избавиться от липкого ощущения чужого присутствия. Возможно, кто-то заглянул в окно из любопытства, а она сама превратила свое состояние в паранойю? Ведь признаки налицо: волосы на висках и шее стали влажными, дыхание сбилось, и сердце зачастило. Аглая осторожно, чтобы не разбудить сына, приподнялась и оттянула край стоявшей на стуле и еще не разобранной дорожной сумки. Сверху лежала синяя футболка со Спайдерменом, из-под нее торчал красный полосатый шарф Гриффиндора, который бабушка связала ей на десятилетие. Это сейчас можно купить что угодно, а тогда никаких маркетплейсов не было. Собиралась Аглая спешно, нервно, закидывала вещи не особо задумываясь, а получается, взяла самое любимое.

Она прижала ладони к лицу и в образовавшейся темноте еще раз попыталась вспомнить свои ощущения. Ей почудилось, что кто-то подошел к ним так близко, что, кажется, колыхнулся воздух. Но следовало признать: это был страх, что Борис догонит и отберет у нее Тимошу, и именно он заставлял ее вздрагивать от каждого шороха.

– Что же мне делать?

Вся надежда была на Ирину и на хорошего адвоката.

«Ну найдет она его и что дальше? – тут же возразил внутренний голос. – Ты и сама могла бы с легкостью его найти! Вопрос в том, что ему придется платить. А еще доказывать, что ты в состоянии прокормить своего ребенка и предоставить ему жилплощадь не хуже той, что у него была!»

Аглая слезла с кровати и подошла к окну. Сдвинув в сторону занавеску, уперлась взглядом в каменный фонтан. Потекли непрошенные слезы, в горле застрял горький ком. Но она быстро вытерла щеки и посмотрела на Тимофея.

Когда-то ей казалось, что счастье спешит к ней, сметая все на своем пути. И она кинулась ему навстречу, не задумываясь. Но счастье оказалось асфальтоукладочным катком, который раздавил ее вместе с ее романтическими представлениями о жизни.

Тимофей заворочался и снова затих, сложив ладошки под щеку, и сердце Аглаи затрепетало от нахлынувшей горячей волны. Она сделала шаг к кровати, но тут заметила на полу веточку сухоцвета.

– Василек… – разглядывая его, пробормотала она. «Откуда он взялся? Я же подмела пол совсем недавно…»

Ответ нашелся сам собой: скорее всего, цветок выпал из какой-то книги, когда она вытирала полки. Раньше частенько клали растения между страниц.

Аглая поднесла тонкий стебелек с пушистыми синими лепестками к носу и удивленно вдохнула легкий, едва различимый медовый аромат.

– Волошка…

Так называла васильки бабушка. Родом она была из маленькой деревеньки под Житомиром и обладала красивым голосом. Пела ей колыбельные, а потом уж и сама Аглая укладывала под них сына.

– Пригадаю ти волошки… сини квити…** – прошептала она и улыбнулась.

Был у бабули мешочек с сон-травой, который она частенько клала внучке под подушку. Говорила, что трава эта волшебная, разом весь морок прогонит. Вот бы сейчас ту сон-траву...

Аглая покрутила стебелек между пальцами и положила его на подоконник. Выбросить цветок в мусорное ведро у нее не поднялась рука. Ей даже подумалось, что это усадьба преподнесла ей подарок, приняв их с Тимофеем под свою крышу и покровительство. Вздохнув, Аглая ощутила, как тревога потихоньку рассеивается.

Прикрыв дверь в спальню, она набрала в таз воды, простирнула с куском хозяйственного мыла футболку и нижнее белье. Сначала решила развесить вещи в комнате, но потом выглянула на улицу. Замерев, вдохнула нагретый воздух, который пах травой, солнцем и… свободой. Над головой пронеслась резвая стайка птиц. Прикрыв ладонью глаза, Аглая проследила за их полетом. Жизнь продолжается, и это здорово!

На стене у двери она нашла метровую веревку, прикрученную крепкими засаленными узлами к ржавым гвоздям. Аглае пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться и развесить свои нехитрые пожитки. Когда она услышала шаги за спиной, то рефлекторно сдернула бюстгальтер и обернулась, пряча его за спину.

Молодой мужчина шел через заросший сад и смотрел прямо на нее. Он был высок, строен и темноволос. Простая белая футболка обрисовывала крепкие плечи и поджарый торс. Перекинув через плечо удочку – или спиннинг? - Аглая плохо разбиралась в рыболовных снастях, - и придерживая его рукой, в другой он нес небольшое желтое пластиковое ведро, и сочетание брутальности с почти детским ведерком вызвало у Аглаи непроизвольную усмешку.

Для местного молодой человек выглядел слишком по-пижонски в своих светло-голубых, идеально облегающих узкие бедра и длинные ноги джинсах и узконосых, со скошенным каблуком «казаках». Еще бы ковбойскую шляпу нацепил для полноты образа местного шерифа, подумала она.

Он сбавил шаг и прищурился.

Разговор с незнакомым мужчиной в планы Аглаи не входил. Она бы вообще предпочла, чтобы мужчина прошел мимо, и теперь корила себя за то, что так неосторожно задержалась на улице. Надо было сделать вид, что не видит его, или вообще вернуться во флигель. А теперь он беззастенчиво изучает ее лицо, кажется, подозревая в незаконном проникновении.

– Что вы здесь делаете? – он перевел взгляд на раскачивающиеся на ветру розовые трусики.

Аглая тут же сдернула их с веревки, скомкала в кулаке и ответила:

– Живу.

– Живете? – он удивленно вскинул брови. – Серьезно?

– А что, собственно… – насторожилась она.

– Нет, ничего такого, просто…

– А раз ничего такого, то до свидания! – отрезала она и открыла дверь.

– А хозяева вообще в курсе? – не отставал он.

Аглая не стала отвечать, юркнула внутрь и прижалась ухом к дверной щели.

– Давай уходи уже, – шёпотом приказала она.

И когда услышала удаляющиеся шаги, выдохнула.

Совсем она одичала от своей семейной жизни. А с другой стороны, разве могло быть иначе? Даже когда она впервые поняла, что Борис в грош ее не ставит, то не побежала искать ему замену. Да и не представляла, каково это – броситься с головой в новые отношения: от старых-то скулы сводит и мороз по коже. Есть у нее Тимофей, вот ему она все свое внимание и хочет отдавать, а вся эта любовь-морковь ни к чему хорошему не приводит.

И чего это она взбеленилась... Ну, подумаешь, симпатичный мужчина? И не симпатичный вовсе, а так… Аглая вспыхнула и помотала головой: вот придет же в голову такая ерунда! Это все Иркино влияние.

Проснулся Тимофей. Следовало его чем-то занять, пока не придет Ирина, и Аглая решила вместе с ним обследовать старый парк, а заодно хорошенько рассмотреть усадьбу со всех сторон.