По следам исчезнувшего леса

Глава третья. Когда лезвие спотыкается

Дни складывались в рутину, и эта рутина понемногу становилась моей опорой. Я вставал с первыми лучами, когда город ещё дышал прохладой, а улицы пахли мокрой брусчаткой и печным дымом. Спускался на кухню, где уже гудели печи, и снова брался за нож, за доску, за кастрюли — за всё, что под руку попадалось. Орин не любил лишних слов, но я чувствовал его взгляд: тяжёлый, внимательный, будто он всё время проверял, не сорвусь ли я, не стану ли мешкать. И я старался не мешкать.

Но было коечто странное. Я начал часто резать пальцы. Не потому, что забывал, как держать нож, и не потому, что уставал. Наоборот — я помнил все движения до мелочей, делал их так, как привык дома, в той жизни, где готовил для семьи и думал, что это просто привычка, способ не думать о жизни после конца учёбы. А здесь, в Эфириусе, эти же самые движения будто спотыкались о воздух. Нож скользил не туда, лезвие будто цеплялось за невидимую шероховатость, и тонкая красная линия появлялась на коже.

Однажды я не выдержал и попросил Орина провести со мной эксперимент. Мы взяли два одинаковых ножа, две одинаковые доски, два куска «хрустика» — тех самых огурцов, что здесь так странно называли. Он показал мне, как ставит руку, как ведёт лезвие, как чуть наклоняет клинок, чтобы срез был ровным. Я повторил всё в точности. И всё равно порезался.

— Странно, — пробормотал Орин, хмуря густые седые брови. — Ты делаешь всё правильно. Я сам вижу. Но будто мир не хочет, чтобы у тебя получалось.

Я не знал, что на это сказать. Мир не хочет? Звучало как бред. Но другого объяснения у меня не было.

В один из вечеров, когда кухня, наконец, затихла, я сидел на низкой табуретке у стены, сжимая ладонь, из которой снова сочилась кровь. Рин вошла бесшумно, как всегда, с той самой кожаной сумкой, набитой бинтами и склянками. Она опустилась рядом, достала чистую ткань и, не говоря ни слова, принялась промывать порез.

Я не выдержал тишины.

— Рин, а то, что я видел на кухне… когда над фитилём вспыхивает свет, когда печи загораются сами — это ведь магия?

Она чуть приподняла брови, будто удивилась, что я только сейчас об этом спросил.

— Да, Акэми. Это магия. Самая обычная, бытовая. Тут её используют, чтобы зажигать огни, греть воду, иногда — чтобы ускорить сушку трав. Ничего особенного.

— В нашем мире семь стихий, — продолжила она, аккуратно разматывая старый бинт. — Пламя — это огонь во всех его формах. Стужа — лёд и холод, способные заморозить даже дыхание. Поток — вода и исцеление. Вихрь — ветер и скорость. Грунт — земля и камни, из которых можно лепить големов. Шторм — молнии и паралич. Природа — растения и почва, которые можно заставить расти по воле заклинателя.

Она говорила спокойно, будто перечисляла специи для супа, но каждое слово падало в голову, как камешек в тихий пруд, и от него расходились круги.

— Но магия — не игрушка, — продолжала она, поднимая на меня взгляд. — Есть места, где она искажается. Сильваран, Мёртвый Лес — там Скверна меняет саму суть силы. Монстры мутируют, становятся сильнее и безумнее. Люди теряют контроль, заклинания идут не туда. А возле Финдара, этих гигантских водопадов, магия и вовсе рассеивается. Это естественный барьер, который не даёт использовать силу, чтобы прорваться за пределы континента.

— А ты… ты можешь использовать магию?

Рин кивнула, аккуратно накладывая на рану слой желтоватой мази, пахнущей полынью и чемто терпким.

— Я владею стихией Потока. Как и большинство служителей нашей церкви. Создание воды, исцеление, контроль жидкостей — это наше.

Я невольно покосился на её руки — тонкие, уверенные, будто каждая мышца знала, куда двигаться.

— Тогда… почему ты не исцеляешь меня магией? Разве это не быстрее?

Рин на секунду замерла, а потом снова принялась за дело, туго, но не больно, наматывая бинт.

— Магия — не панацея. Особенно Поток. Да, мы можем ускорять заживление, останавливать кровь, вытягивать яд. Но делаем это только при серьёзных травмах. Магия оставляет след в теле, меняет его чутьчуть, и если прибегать к ней по мелочам, можно навредить больше, чем помочь. Поэтому мы стараемся обходиться без неё там, где можно просто перевязать рану и дать телу самому справиться.

Я кивнул, хотя внутри всё ещё шевелилось странное чувство — будто мне предлагали чтото огромное, а я отказывался от ложки воды.

Рин рассказала мне и про Академию Элементарных Исследований в Эфириусе. Это был научный центр Терралина, место, где учёные пытались понять магию не через молитвы, а через расчёты и опыты. Именно они первыми заметили, что Скверна в Сильваране — не просто стихийное бедствие, а нечто направленное, будто созданное с помощью магических устройств.

— Если хочешь узнать о магии больше, — сказала она, завязывая узел на повязке, — тебе стоит пойти туда. Но не сейчас. Сначала научись стоять на ногах здесь.

— Ты говоришь про Академию Элементарных Исследований… Помимо исследований там учат магии?

— Да. Там изучают магию как науку: фиксируют эффекты, строят формулы, ищут закономерности. Но если говорить именно об обучении владению стихиями — для Потока есть своё место. Владельцы этой стихии обычно проходят обучение в Соборе Вечного Рассвета в Люменарии. Там традиции и дисциплина идут рука об руку с силой.

Пока она говорила, я смотрел на свои руки — обычные, чуть загрубевшие от работы, с новыми бинтами поверх старых шрамов. И думал: «А есть ли во мне вообще хоть капля магии? Я не чувствую ничего. Ни тепла, ни холода, ни странного покалывания, о котором пишут в фэнтези. Просто… я. Акэми. Парень, который режет пальцы на чужой кухне».

***

Через несколько дней, когда я уже почти закончил мыть котлы, Рин появилась в дверях кухни. Она перекинулась парой слов с Орином — коротко, поделовому, будто они годами понимали друг друга без лишних фраз. Потом она кивнула в мою сторону.

— Орин, мне нужен Акэми на закупку. Пусть идёт со мной. Научится, где брать лучшее, и заодно поможет донести ящики.

Орин хмыкнул, будто это было само собой разумеющимся, и махнул рукой — мол, иди.

— Только чтобы к ужину был здесь, — бросил он, не поднимая глаз от разделочной доски. — И чтобы без глупостей.

На улице Эфириус раскрывался совсем другим. Узкие улочки, вымощенные тёмным камнем, поднимались вверх, к центру города, где над крышами домов виднелись шпили и купола. Воздух был густ от запахов: пряностей, свежей выпечки, горячего хлеба, кожи и металла. Гдето рядом стучали молоты, гдето кричали торговцы, зазывая покупателей.

По мостовой неторопливо двигались странные существа — огромные, похожие на клубящиеся белые облака с большими чёрными рогами и длинными белыми хвостами. Они тянули за собой тяжёлые деревянные повозки, нагруженные мешками и ящиками, и шли так спокойно, будто весь город существовал лишь для того, чтобы не мешать их размеренному шагу.

— Это облачные рогали, — объяснила Рин. — Их выращивают специально для перевозки грузов.

Я смотрел на них и думал, что в этом мире даже обычные вещи выглядят как чудо.

— Они почти не устают, — тихо сказала Рин, заметив, как я засмотрелся на одного из них. — Сила у них не в мышцах, а в самой природе — будто сама земля помогает им нести груз.

Мы шли по рынку, тут было шумно и тесно, люди толкались у прилавков, дварфы громко торговались, зверолюди в капюшонах старались держаться в тени, а эльфы скользили между толпой почти незаметно. Рин вела меня от лавки к лавке, представляя меня владельцам, будто хотела, чтобы меня здесь знали.

У травника пахло сушёными цветами и горькими корнями; хозяин, дварф с густой бородой, кивал Рин и записывал в толстую тетрадь наши заказы. В мясной лавке мужчина в фартуке молча взвешивал куски мяса. В лавке специй эльфийка с тонкими пальцами отмеряла порошки в маленькие бумажные кульки, её движения были почти незаметны, как дуновение ветра.

Я слушал, запоминал, старался не отставать и не путаться под ногами. И впервые почувствовал, что становлюсь частью этого места — не просто гостем, которого терпят, а кемто, кто нужен.

Когда мы возвращались, тяжёлые ящики давили на плечи, но я не жаловался. Рин шла рядом, чуть впереди, уверенно лавируя между людьми, и я ловил себя на мысли, что хочу быть таким же — спокойным, знающим, тем, кому доверяют.

***

На кухне был ещё один человек, которого я не мог не замечать. Мужчина средних лет, крепкий, с широкими плечами и внимательными серыми глазами. Он приносил ящики с продуктами, ставил их у дверей, иногда задерживался, чтобы перекинуться парой слов с Орином, а потом уходил. Но каждый раз, когда он уходил, я ловил на себе его пристальный взгляд. Он смотрел не враждебно, но так, будто пытался чтото во мне разглядеть — как будто я был загадкой, которую он хотел разгадать.

В конце концов, я не выдержал и спросил Рин о нём.

— Это Торвин Марс, — ответила она, не поднимая глаз от бинта. — Раньше был известным авантюристом. Много где побывал, много кого спас. Потом решил, что хватит бегать по лесам и горам, и стал помогать здесь, в церкви. Хороший человек. Надёжный.

— А почему он на меня так смотрит? — не удержался я.

Рин чуть пожала плечами.

— Наверное, видит в тебе чтото, чего не вижу я. Или просто присматривается. Торвин редко интересуется кемто просто так.

Позже Торвин сам подошёл ко мне. Это случилось после одного из походов по городу за покупками вместе с Рин. Когда мы вернулись, Торвин ждал у дверей кухни. Он стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на меня спокойно, без спешки.

— Слыхал, ты неплохо управляешься с ножом, — сказал он, чуть наклонив голову. — Но это на кухне. А как насчёт меча?

Я замер. В голове тут же закружились образы: мечи, рассекающие воздух, вспышки стали, стремительные движения, как в аниме. «Я мог бы быть могущественным магом, — пронеслось в мыслях, — швырять молнии, поднимать стены из камня или устраивать грандиозные взрывы. Или метким лучником, который поражает цель с сотни шагов. Но больше всего мне всегда нравились мечники. Особенно японские самураи из манги — их спокойствие перед боем, их точность, их честь. Больше всего мне нравился мечник по прозвищу «Маримо».

— Я… никогда не держал меч, — признался я, чувствуя, как внутри всё дрожит от волнения и страха. — Но хотел бы научиться.

Торвин кивнул, будто именно этого и ждал.

— Тогда я могу тебя научить, — сказал он. — Если найдёшь время.

Тут вмешалась Рин. Она скрестила руки на груди и посмотрела на Торвина так, будто он предложил мне прыгнуть с крыши.

— Ему некогда, — твёрдо сказала она. — У него работа. Церковь нуждается в его помощи.

— Я буду работать усерднее, — выпалил я, сам удивляясь собственной смелости. — Я справлюсь. Если у меня будет свободное время, я хочу тренироваться. Пожалуйста.

Рин нахмурилась, и на мгновение мне показалось, что она сейчас просто развернётся и уйдёт, оставив меня одного разбираться с этим всем. Но потом она вздохнула, будто смиряясь с неизбежным.

— Ладно, — процедила она. — Я завалю тебя работой. Если справишься — подумаю о том, чтобы разрешить тебе тренировки на территории церкви. Но не жди поблажек.

Торвин усмехнулся, и в этой усмешке было чтото ободряющее.

— Я приду за тобой, когда будешь готов, — сказал он. — Не торопись. Мечу не нужны торопливые руки. Ему нужна воля.

И с этими словами он ушёл, оставив меня стоять посреди кухни, с пересохшим горлом и сердцем, которое колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

***

С того дня моя жизнь стала ещё плотнее. Рин действительно давала мне больше дел: не только помогать на кухне, но и ходить по городу, закупать продукты, носить тяжёлые ящики, помогать местным, кто нуждался в простой человеческой помощи. Я бегал по улицам, вдыхал запахи Эфириуса, смотрел на людей, дварфов, зверолюдей и эльфов, на облачных рогалей, которые тянули повозки, и понемногу начинал чувствовать, что этот город — не просто место, куда меня выбросило. Он становился моим.

А по вечерам, когда я снова сидел напротив Рин, и она снова перевязывала мои порезы, я думал о мече, о тренировках с Торвином и о том, что, возможно, здесь, в этом странном, чужом мире, я смогу стать кемто другим. Не просто парнем, который должен был пойти на выпускной, а человеком, который держит в руках не только нож для нарезки овощей, но и меч, способный защитить тех, кто ему дорог.

«Я справлюсь», — повторял я про себя, глядя, как Рин аккуратно завязывает узел на повязке. — «Я обязательно справлюсь».

Глава четвёртая. Рутина под звон ключей Дариана

Две недели пролетели так быстро, что я едва успевал замечать, как один день перетекает в другой. Рин, как и обещала, накидала мне столько дел, что иногда по утрам я открывал глаза и на секунду забывал, за что хвататься первым — за нож, за корзину для рынка или за метлу, чтобы подмести двор. Но странно: вместо того чтобы чувствовать себя загнанным, я ловил себя на мысли, что мне это даже нравится. В этой бесконечной суете не оставалось места для тоски по дому, для мыслей о выпускном, который я так и не увидел.

Рин определила меня к одному из координаторов церкви, кто разбирал задания от Гильдии Авантюристов. Его звали Дариан Кельн — невысокий, худощавый мужчина с внимательными глазами и привычкой всё записывать в потрёпанную кожаную тетрадь. Он носил на поясе связку ключей, которые позвякивали при каждом шаге, и пах дымом и пергаментом.

— В Гильдии полно заданий, которые никому не нужны, — объяснял он мне в первый день, водя пальцем по строчкам в тетради. — Ну, знаешь, такие, где не надо лезть в логово дракона. Найти сбежавшего питомца, помочь со сбором урожая, отнести письмо через весь город, когда курьер заболел. Авантюристы считают это ниже своего достоинства. А для церкви — это помощь людям и хоть какие-то деньги на содержание. Мы берём половину оплаты: половина идёт добровольцу, половина — на нужды храма.

Я не выдержал и спросил:

— Дариан, а как вообще церковь держится? Ну, я понимаю про задания из гильдии, но ведь этого явно мало. На что вы всё это содержите — храм, помощь людям, лечение раненых?

Дариан на секунду замер, потом поднял на меня глаза и чуть улыбнулся — не насмешливо, а так, будто ему приятно, что я задумался над этим. Он захлопнул тетрадь, оперся ладонями о стол и заговорил уже не торопясь, будто раскладывал всё по полочкам:

— Хороший вопрос, Акэми. Не все об этом думают, а зря. В первую очередь мы живём за счёт части городских налогов. Они поступают в Главный собор в Люменарии, а оттуда распределяются между храмами по нуждам: кому-то больше на лекарства, кому-то на еду для бедняков, кому-то — на восстановление после пожаров или обвалов. Это основа. Потом идут пожертвования от людей: кто монету кинет, кто мешок муки принесёт, кто старую одежду, которая ещё послужит. И, конечно, эти самые «ненужные» поручения из гильдии.

Я кивнул, чувствуя, как в голове понемногу складывается картина: не просто «церковь помогает», а целая система, где каждая мелочь имеет значение.

— А если вдруг распределение задержится или пожертвований станет меньше?

— Тогда приходится выкручиваться, — спокойно ответил Дариан. — Сокращать траты, искать дополнительные поручения, договариваться с торговцами о скидках. Но пока держимся. Главное — не терять связь с городом. Если люди видят, что мы рядом, они и помогают охотнее.

Он снова открыл тетрадь, пробежался взглядом по строкам и протянул мне свёрнутый пергамент:

— Вот, это от пекаря с восточной улицы. У него сломалась тележка, а завтра нужно везти хлеб на ярмарку. Поможешь ему дотащить мешки до лавки? Плата небольшая, но он обещал дать пару буханок в благодарность.

Я взял пергамент, улыбнулся:

— Конечно. Хоть и не битва с драконом, а кому-то очень нужно.

Дариан хмыкнул, кивнул и снова уткнулся в записи, а я вышел во двор, чувствуя, что теперь понимаю чуть больше, чем раньше.

Так я и стал добровольцем. И задания были самые разные.

Однажды меня послали помочь старушке на окраине города собрать яблоки в саду. Сад был запущенный, деревья разрослись, ветки клонились к земле, а плоды падали и гнили в траве. Старушка, госпожа Лира, была хрупкой, с седыми волосами, собранными в небрежный пучок, и руками, покрытыми сеткой морщин. Она смотрела на меня с такой надеждой, что я не мог отказать.

— Спасибо, сынок, — шептала она, пока я лазил по деревьям и сбрасывал яблоки в корзины. — В этом году столько плодов, а мне одной не справиться. Да и спина уже не та.

Мы собрали три полные корзины. Яблоки были мелкие, но ароматные, с лёгкой кислинкой. Госпожа Лира угостила меня одним, и я ел его прямо там, в саду, чувствуя, как усталость уходит, а на душе становится теплее. За это задание мне дали десять люменов — и половину из них я отдал церкви. Но даже оставшиеся пять казались мне целым состоянием.

В другой раз меня попросили найти пропавшего кота. Хозяйка, молодая девушка по имени Эми, чуть не плакала, рассказывая, как кот по имени Уголёк исчез два дня назад.

— Он такой любопытный, — всхлипывала она. — Всё время лезет туда, куда не надо.

Я обошёл соседние дворы, заглянул под крыльца, постучал по заборам и звал: «Уголёк! Уголёк!» И наконец, нашёл его — в заброшенном сарае, где он устроился на куче старых тряпок и смотрел на меня с таким видом, будто это я был виноват, что его потеряли.

Когда я принёс его Эми, она бросилась обнимать меня, а потом сунула в руки пирог с ягодами и ещё пять люменов. Я пытался отказаться, но Эми вложила пирог прямо мне в руки, будто это было не угощение, а награда, которую нельзя отвергнуть.

— Ты его нашёл. Ты заслужил.

И я взял — не ради награды, а ради её улыбки, которая на секунду прогнала всю усталость.

***

А ещё меня начали посылать на рынок одного — Рин и другие жрецы были заняты исцелением раненых авантюристов, которые возвращались из походов, чаще всего из Сильварана. Там, в Мёртвом Лесу, даже опытные бойцы получали ранения: мутировавшие звери, хищные растения, искажённая магия — всё это делало каждый шаг опасным.

На рынке я уже почти стал своим. Торговцы кивали мне, когда я проходил мимо, а некоторые даже улыбались.

Одна из лавок принадлежала дварфу по имени Бругн. Он торговал специями, и его лавка пахла так, что кружилась голова: корица, гвоздика, мускатный орех, сушёные травы, названия которых я даже не знал. Бругн был невысоким, коренастым, с густой бородой, в которой поблёскивали металлические нити. Он любил поболтать и всегда давал мне попробовать чтонибудь новое.

— Попробуй вот это, — говорил он, протягивая мне щепотку тёмнокрасного порошка. — Это «Каменный перец». Чуть-чуть — и любое блюдо становится в десять раз вкуснее. Но осторожно, не переборщи.

Я пробовал, морщился от остроты и смеялся, а Бругн хохотал так, что тряслась вся его борода.

Рядом с ним была лавка эльфийки по имени Лирианна. Она торговала сушёными травами и лекарственными сборами. Её голос был тихим, почти шёпотом, а движения — плавными, будто она скользила по воздуху. Она редко улыбалась, но всегда внимательно слушала, когда я спрашивал про травы, и давала советы, которые потом пригождались на кухне.

— Вот этот сбор, — говорила она, указывая на пучок сухих листьев с серебристыми прожилками, — помогает от усталости. Добавь щепотку в бульон — и человек почувствует прилив сил.

Я запоминал всё. Каждый запах, каждое слово, каждый взгляд. Рынок был живым, шумным, ярким — и он становился моим вторым домом.

***

Но самым важным событием этих двух недель стали тренировки с Торвином. Он просил называть его Наставником, и в этом слове было чтото такое, от чего у меня по спине бежали мурашки. Тренировки проходили во дворе церкви, на утрамбованной земле, посыпанной мелким песком. Мы начинали с деревянных мечей — тяжёлых, грубых, но надёжных.

Первые дни я едва мог устоять на ногах. Торвин кружил вокруг меня, как хищник, и указывал на каждую ошибку.