- -
- 100%
- +
— Ты слишком напрягаешь плечи, — говорил он. — Расслабься. Меч — это продолжение руки, а не груз, который ты тащишь.
— Ты делаешь замах слишком рано, — продолжал он. — Противник увидит его за три шага и уйдёт.
— Твоя стойка неустойчива. Если тебя толкнут, ты упадёшь, как мешок с мукой.
Я падал. Много раз. И каждый раз поднимался, стискивая зубы и стараясь не показывать, как больно.
Но Наставник не был жестоким. Он видел, что я стараюсь, и иногда хвалил.
— У тебя хорошая скорость, — говорил он после особенно удачного выпада. — И реакция неплохая. Возможно, это изза того, что ты привык работать с ножом. Но не обольщайся: нож — это не меч. Здесь другие законы.
Иногда за нашими тренировками наблюдала Рин. Она стояла в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела на нас с таким выражением, будто хотела сказать: «Лучше бы ты помогал старикам, чем махал палкой». Но вслух она говорила другое.
— Не переусердствуй, — бросала она, проходя мимо. — У тебя ещё куча дел.
Я кивал, но в душе улыбался. Пусть она ворчит. Главное, что она не запрещала.
***
В один из дней тренировка началась как обычно: скрип песка под сапогами, тяжесть деревянного меча в ладони, терпкий запах нагретой травы. Солнце уже стояло высоко, и воздух дрожал над утрамбованной площадкой, будто сам мир становился зыбким от жары.
Наставник встал напротив, приняв стойку, и постучал своим деревянным клинком по моему мечу — лёгкий, резкий звук, от которого по руке бежали мурашки.
— Сегодня работаем не на скорость, — сказал он, голос звучал ровно, без лишних интонаций. — Работаем на чувство дистанции. Ты должен знать, где заканчивается твой клинок и начинается противник. Даже если противник — это я.
Я сжал рукоять чуть крепче, стараясь не выдать, как дрожат пальцы.
— Стой ровно, — продолжил он. — Не тянись вперёд. Пусть меч сам найдёт дорогу.
Мы начали медленно: короткие выпады, отводы, шаги в сторону, чтобы почувствовать, как меняется угол атаки. Каждый раз, когда я делал замах чуть раньше, Наставник легко отводил удар и качал головой:
— Ты кричишь о своём ударе за три шага. Противник уже ушёл, а ты остался с пустой рукой.
Я стискивал зубы, пытался поймать ритм, но тело, будто не слушалось: плечи снова напрягались, шаг выходил слишком широким, и в какой-то момент я споткнулся о незаметный выступ в земле. Меч дёрнулся, я пошатнулся, и Торвин тут же остановил тренировку, подняв руку.
— Стоп. Дыши. Не торопись.
Я остановился, тяжело дыша, и провёл рукавом по лбу — капли пота стекали по вискам, щекоча кожу.
— Простите… — начал было я.
— Не извиняйся, — перебил он. — Ошибки — это тоже урок. Скажи, что ты почувствовал перед тем, как споткнуться?
Я задумался, пытаясь вытащить из хаоса ощущений хоть что-то осмысленное.
— Я… слишком сильно хотел попасть. Думал, если сделаю выпад резче, то всё получится.
Наставник кивнул, будто услышал именно то, что хотел.
— Желание победить — хорошо. Но оно не должно управлять твоими ногами. Сначала стойка. Потом движение. Потом удар. Не наоборот.
Он показал снова: шаг, поворот корпуса, лёгкий наклон вперёд — и клинок, словно сам скользнул вперёд, точно и без лишней силы.
— Попробуй так. Медленно. Как будто режешь лук на кухне. Помнишь, Орин говорил, что нож должен идти ровно, без рывков? С мечом то же самое.
Я попробовал: шаг, корпус, выпад. На этот раз земля не предала, и удар вышел чище. Наставник едва заметно улыбнулся:
— Уже лучше. Ещё раз. И ещё. Пока не почувствуешь, что это не усилие, а продолжение тебя.
Мы повторяли снова и снова, пока песок не прилип к моим сапогам, а руки не начали гудеть от напряжения. Но в какой-то момент что-то щёлкнуло: я перестал думать о каждом движении отдельно и просто позволил телу делать то, чему оно понемногу училось.
Когда тренировка закончилась, я опустился на землю, прислонившись спиной к тёплому камню ограды, и смотрел, как солнце медленно ползёт к горизонту. Торвин постоял рядом, потом протянул флягу:
— Пей. И не думай, что сегодня ты ничего не добился. Ты научился не падать. А это уже немало.
Я сделал глоток, почувствовал, как прохладная вода прогоняет усталость, и улыбнулся:
— Спасибо, Наставник.
…После тренировки я вернулся в церковь уже ближе к вечеру. Ноги гудели, в ладонях саднило от рукояти, но внутри было странное, приятное чувство — будто я наконец-то начал что-то понимать. Не про меч, так про себя.
В коридоре было шумно: не как на рынке, но совсем не пусто. Мимо пробежала послушница с охапкой чистых бинтов, за ней, тяжело ступая, шёл брат Гален — рослый мужчина с широкими плечами и тихим голосом, от которого всегда пахло травами и воском. Он кивнул мне, не останавливаясь:
— Акэми, если увидишь сестру Мирель, скажи, что настойка из тысячелистника нужна в лазарет. И побыстрее.
Я только успел кивнуть, как из боковой двери высунулась голова мальчишки-помощника, лет двенадцати, не больше:
— Эй, ты же с кухни? Скажи Орину, что в кладовой опять мыши! Я видел хвост!
И исчез, будто его и не было.
Я усмехнулся и свернул к кухне. Там пахло тёплым хлебом, жареным луком и чем-то пряным, что Орин добавлял в подливу по секрету. Шеф стоял у большого котла, помешивая содержимое деревянной лопаткой, и выглядел так, будто мог одним взглядом заставить закипеть даже камень.
— Ты словно мешок с песком, — буркнул он, едва я вошёл. — Тяжёлый и медленный. Но раз пришёл — помогай. Сегодня у нас каша с кореньями, да ещё этот… как его… «Сумеречный лук» надо почистить.
Я закатал рукава, взял нож и принялся за дело. Пальцы уже почти не дрожали, как в первые дни тренировок, и лезвие шло спокойнее, будто само знало, что нужно резать продукты, а не пальцы. Пока я работал, в голове крутились слова Торвина: «Пусть меч сам найдёт дорогу». Странно было думать о мече, когда в руках — нож, а перед глазами — горка овощей. Но в чём-то он был прав: и там, и там нужна точность.
Помимо этого шефОрин стал доверять мне готовить блюда самостоятельно. Сначала это были простые вещи: супы, каши, тушёные овощи. Но сегодня я решился приготовить коечто из того, что делал дома. Например, жареную картошку с травами и чесноком. В этом мире привычной картошки не было, но был похожий корнеплод — «Лунный картофель». Он был чуть сладковатым, с ореховым привкусом, и отлично подходил для жарки.
Когда Орин попробовал моё блюдо, он замер с ложкой у рта, потом медленно доел и посмотрел на меня так, будто увидел впервые.
— Странно, — пробормотал он. — Вроде бы все продукты с кухни, ничего необычного. Но после этого блюда появляется какаято лёгкость. Будто сил прибавляется. Ты точно не добавляешь никаких тайных ингредиентов?
Я покачал головой, сам удивляясь.
— Нет, — честно ответил я. — Просто готовлю так, как привык.
Орин хмыкнул, но больше не спрашивал.
Спустя пару часов мы с Орином собрали несколько подносов с ужином. Я нёс два из них в лазарет — так было быстрее, да и хотелось хоть мельком увидеть, как там дела у раненых. В лазарете пахло дымом, кровью и горькими травами. На узких койках лежали авантюристы — кто стонал, кто молчал, уставившись в потолок, кто пытался шутить, чтобы не показывать, как больно.
Послушницы, которые не владели стихией Поток, сновали между койками, меняли повязки, поили отварами. Сестра Мирель, которую упоминал брат Гален, склонилась над молодым воином с перевязанной грудью и тихо шептала ему что-то, пока тот сжимал кулаки от боли.
Я аккуратно расставил подносы на небольшом столе у входа. На одном из них стояла миска с тем самым блюдом из «Лунного картофеля» — жареного с чесноком и травами, как я привык готовить дома. Только вот по ошибке я поставил его не туда: этот поднос должен был уйти в комнату для служителей, а не к раненым. Но я заметил это уже слишком поздно — один из бойцов, седой мужчина со шрамом через всю щёку, уже схватил ложку и зачерпнул.
— Эй, погоди! — хотел крикнуть я, но не успел.
Он попробовал, замер на секунду, потом медленно доел ещё пару ложек и выдохнул:
— Странно… будто силы откуда-то взялись. Будто не три дня по лесу шёл, а выспался на мягкой перине.
Я замер, не зная, что сказать. А он только хмыкнул и отставил миску:
— Спасибо. Хоть что-то хорошее за эту неделю.
Тут в дверях появился Орин. Он окинул взглядом поднос, потом меня, потом снова поднос.
— Это же твоё? — спросил он, приподняв бровь.
Я кивнул, чувствуя, как к щекам приливает жар.
— Простите, я перепутал подносы…
Орин помолчал, потом пожал плечами:
— Ничего страшного. Блюдо не плохое. Пусть едят. Если им от него легче — тем лучше.
И ушёл, оставив меня стоять посреди лазарета, где воздух был густым от запахов и тишины, которая иногда бывает громче крика.
***
На следующий день Рин нашла меня на кухне. Я чистил овощи, стараясь не думать о вчерашнем, но она смотрела на меня так, будто уже всё знала.
— Акэми, — сказала она, прислонившись к косяку. — Сегодня трое раненых, которые ели твоё блюдо, встали с коек. Не полностью, но смогли сидеть без поддержки, а один даже пытался ходить.
Я уронил нож.
— Что? Но это просто картошка… ну, то есть «Лунный картофель». С чесноком. Я ничего не добавлял. Честно.
Рин прищурилась, будто пыталась разглядеть во мне что-то новое:
— Я тоже сначала подумала на травы. Проверила все сборы, которые были в лазарете, сравнила с тем, что давали больным. Ничего необычного. Потом пошла к Орину. Он сказал, что ты готовил по своему рецепту. И что это блюдо было единственным, которое отличалось от обычного рациона.
Она сделала паузу, будто взвешивала слова:
— Мы хотим провести небольшой эксперимент. Ничего опасного, просто посмотрим, будет ли эффект повторяться. Ты не против?
Я сглотнул. Против? Да я сам не понимал, что происходит. Но если это поможет людям…
— Хорошо, — кивнул я. — Что нужно делать?
Эксперимент устроили на следующий день в небольшой комнате рядом с кухней. Пришли Рин, сестра Мирель и брат Гален. Они сели за стол, а я стоял у плиты, чувствуя себя так, будто от одного неверного движения может рухнуть вся церковь.
— Сначала обычное местное блюдо, — сказала Рин. — Без твоих специй и приёмов. Просто то, что готовят здесь каждый день.
Я приготовил простую кашу с кореньями — такую, какую Орин делал сотни раз. Её раздали троим добровольцам из числа послушников, которым не было тяжело, но которые согласились помочь.
Потом Рин кивнула:
— Теперь твоё.
Руки чуть дрожали, когда я нарезал «Лунный картофель», когда бросал чеснок, когда сыпал травы. Но я старался делать всё точно так, как дома. Будто если хоть шаг будет другим — магия (если это вообще магия) исчезнет.
Блюдо раздали другой тройке.
Мы ждали.
Через час сестра Мирель записала в тетрадь: у тех, кто ел обычную кашу, всё было как обычно. А те, кто пробовал моё блюдо, говорили, что чувствуют прилив сил, что боль будто становится тише, а усталость — легче.
Брат Гален почесал подбородок:
— Невероятно. Эффект небольшой, но он есть. И он повторяется.
Рин посмотрела на меня, и в её взгляде было не подозрение, а скорее удивление — и уважение:
— Значит, дело не в травах. Дело в том, как ты готовишь. Или… в чём-то ещё.
Я не знал, что ответить. Просто стоял, сжимая полотенце, и думал: неужели то, что я считал обычным умением, здесь — особенность?
— Мы продолжим наблюдать, — сказала Рин, закрывая тетрадь. — Но пока никому не говори об этом. Не нужно, чтобы слухи разлетелись раньше времени.
Я кивнул.
А вечером, когда кухня опустела, Орин подошёл ко мне и тихо сказал:
— Знаешь, Акэми… иногда самое сильное волшебство — это умение делать что-то хорошо. Даже если ты сам этого не замечаешь.
Я улыбнулся, чувствуя, как внутри что-то теплеет.
Пусть я не авантюрист. Пусть у меня особо нет люменов или меча из драконьей стали. Но, может быть, моё место здесь — вот у этой плиты. И, возможно, именно так я и буду помогать этому миру.
Глава пятая. Популярность имеет цену
Дни шли, и мои «особые» блюда стали чем-то вроде тихого секрета, о котором знали немногие, но вслух почти не говорили. Орин по-прежнему давал мне готовить «мои» блюда, но теперь делал это с особой осторожностью — будто боялся, что если переборщить, то магия (или что там это было) рассеется, как утренний туман. Иногда он подходил, нюхал бульон, хмурился, словно пытался уловить какой-то неуловимый оттенок, и наконец вздыхал:
— Ладно. Ещё одно блюдо. Но только одно. И не вздумай никому рассказывать, что ты туда кладёшь.
Я только кивал. Я и сам не знал, что туда кладу. Те же самые продукты: «Лунный картофель», «хрустик», «кровавица», травы, которые мне советовала Лирианна, щепотка «Каменного перца» от Бругна — и всё. Но стоило кому-то съесть родную мне стряпню, как человек будто становился легче, бодрее, будто у него открывалось второе дыхание. Раненые авантюристы, которых приносили в церковь после вылазок из Сильварана и Морнтара, ели мою еду и потом говорили, что боль будто отступала на шаг, а силы возвращались быстрее.
Сначала это казалось чудом. Потом — странностью. А потом стало чем-то, что все старались держать в тайне. Не из страха, а из осторожности. Как будто если рассказать слишком многим, волшебство исчезнет.
Поручения от Дариана Кельна шли одно за другим, и я бегал по городу, как заведённый. То нужно было отнести корзину яблок от старушки Лиры, то найти потерявшуюся курицу, то передать письмо купцу, который вечно опаздывал на встречи. Я мчался по узким улочкам, петлял между телегами, перепрыгивал через лужи, помогал старушкам перейти дорогу, отгонял бродячих собак от детей — и всё это так быстро, что люди начали замечать.
Однажды, когда я выскочил из переулка, едва не сбив с ног дварфа с огромной корзиной грибов, тот только махнул рукой и крикнул мне вслед:
— Эй, ты, Вихрь! Смотри, куда летишь!
Я замер на секунду, обернулся:
— Кто?
— Вихрь! — повторил дварф, усмехаясь. — Ты носишься по городу так, будто ветер тебя толкает. Вихрь, вот ты кто!
И это прозвище прилипло ко мне. Сначала его шептали за спиной, потом стали выкрикивать при встрече:
— Эй, Вихрь, помоги донести мешок!
— Вихрь, тут кошка на дерево залезла, сними!
— Вихрь, ты не видел моего сына? Он опять убежал к реке!
Я не возражал. Мне даже нравилось. В этом прозвище было что-то живое, быстрое, будто оно отражало то, как я теперь жил — в постоянном движении, в попытках успеть везде, помочь всем, кто нуждался.
Но вместе с популярностью пришла и другая сторона. На меня начали обращать внимание не только простые горожане, но и те, кто стоял выше. Однажды Дариан, передавая мне очередное поручение, вдруг остановился и посмотрел на меня внимательнее обычного.
— Знаешь, Акэми, — сказал он, поправляя связку ключей на поясе, — о тебе уже говорят не только на рынке. Даже в городской администрации знают про «Вихря». И коекто хочет с тобой поговорить.
Я нахмурился:
— Кто?
— Пока не знаю точно, — уклончиво ответил Дариан. — Но будь готов. Иногда внимание — это не всегда хорошо.
И он оказался прав.
Через несколько дней, когда я как раз делал перерыв между тренировкой с Торвином и очередной порцией поручений, ко мне подошла Рин. Она выглядела напряжённой, будто сдерживала внутри бурю.
— Акэми, — сказала она, стараясь говорить спокойно, но в голосе всё равно слышалось волнение, — тебя вызывают на собрание. Прямо сейчас.
— На собрание? — переспросил я, вытирая пот со лба рукавом. — А что случилось?
— Не знаю, — призналась она. — Но там будут важные люди. И лучше, чтобы ты пришёл.
Мы пошли по коридорам церкви — тихим, прохладным, пахнущим воском и травами. Зал для собраний был небольшим, но строгим: длинный стол из тёмного дерева, стулья с высокими спинками, на стенах — вышитые полотнища с символом Культа Светоносного Пути: солнце с расходящимися лучами.
Когда мы вошли, все уже были там. Дариан сидел ближе к концу стола, рядом с ним — брат Гален и сестра Мирель, которые вместе руководили этой церковью. Орин стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь так, будто ждал чего-то неприятного.
А во главе стола сидел незнакомый мужчина. Когда я увидел его, у меня внутри всё сжалось. Он выглядел так, будто мог одним взглядом заставить весь город замолчать. Тёмные волосы, часть прядей убрана назад, остальные свободно обрамляют лицо — в этой небрежности чувствовалась не расслабленность, а контроль. На носу — очки в тонкой оправе, за которыми прятались янтарнокарие глаза, внимательные, цепкие, будто сканирующие каждую деталь. Лицо с чёткими чертами, без лишней мягкости, и в то же время без жестокости — просто серьёзное, готовое к любым трудностям.
Он был одет в тёмносерый костюм строгого кроя: высокий воротник, лаконичные линии, пара золотистых пуговиц, которые блестели, но не кричали о богатстве. Под воротником виднелась светлая фактурная водолазка — единственная деталь, которая немного смягчала образ, намекая, что за этой строгостью прячется живой человек.
«Это не просто чиновник, — подумал я, глядя на него. — Это тот, кто привык принимать решения, от которых зависят сотни жизней».
— А, вот и он, — произнёс мужчина, чуть наклонив голову. — Вихрь. Местная легенда. Рад видеть.
Голос у него был спокойный, но твёрдый, как сталь.
— Я… я не легенда, — пробормотал я, чувствуя, как краснеют щёки. — Я просто помогаю.
Мужчина улыбнулся — не широко, а так, будто признавал мою скромность, но не собирался её принимать всерьёз.
— Меня зовут Иларий Марн, советник мэра Эфириуса, — представился он. — И я здесь, чтобы поговорить о том, как твои таланты могут послужить городу.
Рин шагнула вперёд, будто хотела заслонить меня:
— Господин Марн, Акэми здесь не для того, чтобы его использовали. Он просто ищет своё место.
— Понимаю, — спокойно ответил Иларий, не сводя с меня взгляда. — Но иногда место находит человека раньше, чем он успевает его выбрать. Расскажите мне, где вы его нашли и что он делал всё это время.
Рин вздохнула, будто сдаваясь перед неизбежностью, и коротко рассказала: как меня нашли, проходящие мимо авантюристы, на опушке леса, как я очнулся в церкви, как начал помогать на кухне, как стал добровольцем для поручений Гильдии, как люди стали звать меня Вихрем.
Дариан, который сидел рядом, кивнул:
— Он действительно очень помог нашей церкви. Благодаря ему мы смогли выполнить десятки поручений, которые никто другой не хотел брать. И это не только про деньги. Люди видят, что мы помогаем, и начинают доверять нам больше. Пожертвования выросли, последователей стало больше.
Брат Гален, до этого молчавший, вдруг вмешался:
— И ещё… есть коечто. Его еда. Она… необычная. Раненые говорят, что после неё быстрее идут на поправку.
Орин тут же встрепенулся:
— Это просто хорошие блюда, — резко сказал он. — Акэми умеет готовить. Вот и всё.
Но Иларий уже зацепился за эти слова.
— Необычная еда, — повторил он, слегка наклоняя голову. — То есть, вы хотите сказать, что его блюда обладают… магическим эффектом?
Сестра Мирель покачала головой:
— Мы не знаем точно. Данных мало. И последствия неизвестны.
Гален поддержал её:
— Именно. Мы не можем быть уверены, что это безопасно. Вдруг эффект временный? Или, хуже того, накопительный?
Иларий медленно обвёл взглядом всех присутствующих, будто оценивая их аргументы.
— В Люменарии сейчас много раненых, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Сражения с Морнтаром идут почти без остановки. В церквях не хватает ресурсов, чтобы помогать всем. Если у нас есть способ ускорить восстановление, мы обязаны его использовать.
Рин снова попыталась возразить:
— Но Акэми не инструмент. Он человек. И у него должно быть право выбора.
Мирель мягко, но настойчиво перебила её:
— Рин, мы все хотим защитить его. Но мы также должны думать о благе народа. Если его способности могут спасти жизни, разве мы имеем право их скрывать?
Гален кивнул:
— Да. Нужно больше экспериментов. Нужно понять, как это работает.
Иларий слегка наклонил голову, будто соглашаясь с их логикой:
— Именно, поэтому я предлагаю забрать Акэми в Люменарию. Там есть лучшие лаборатории, лучшие учёные, лучшие жрецы. Они смогут изучить его способности и использовать их максимально эффективно.
Внутри у меня всё похолодело. Люменария. Сердце Света. Место, которое казалось мне недосягаемым, теперь звучало как тюрьма.
— Нет, — тихо, но твёрдо сказала Рин. — Он не вещь, которую можно забрать.
В этот момент дверь распахнулась, и в зал вошёл Торвин. Он остановился на пороге, окинул всех тяжёлым взглядом и спокойно произнёс:
— Прежде чем решать судьбу Акэми, может, стоит спросить его самого?
Все замолчали. Все взгляды обратились ко мне. Я стоял, сжав кулаки, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Никто не говорил ни слова. Только тишина, тяжёлая, давящая, будто ждала, что я её разобью.
— Я… — мой голос дрогнул, и мне пришлось прокашляться. — Я не хочу быть инструментом. Но я хочу помогать. Просто… я не знаю, как это сделать правильно.
Наставник шагнул ближе, встал рядом со мной, будто защищая:
— У него есть право выбора. И пока он не готов к тому, чтобы его забирали кудато против воли.
Иларий внимательно посмотрел на меня, будто пытаясь прочитать мои мысли:
— Ты хочешь стать авантюристом, верно? — вдруг спросил он.
Я кивнул, удивляясь, откуда он это знает.
— Да, — тихо ответил я. — Это моя мечта.
Советник чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — скорее, понимание.
— Мечта хорошая, — сказал он. — Но дорогая. Регистрация в Гильдии — сто люменов. Плюс снаряжение. Плюс риск. Авантюризм — это не романтика, это ежедневная борьба за выживание.
Он сделал паузу, давая мне осознать эти слова.
— Но если ты действительно хочешь доказать, что можешь быть полезен не только как повар, у нас есть другой путь. В городе скоро пройдёт испытание для тех, кто хочет проявить себя. Оно сложное, опасное, но если ты пройдёшь его, твоё имя узнают все. И тогда ты сможешь выбрать, кем стать: авантюристом, помощником города или кемто ещё.
Я сглотнул. Испытание. Опасное. Сложное. Но… шанс.
— Я подумаю, — прошептал я, сам удивляясь своей смелости.
Иларий кивнул, будто принимая мой ответ:
— Хорошо. Подумай. А пока… прислушайтесь к моим словам. Не стоит торопиться с выводами. И не стоит рисковать тем, что ещё не изучено.
Собрание закончилось. Все разошлись, унося с собой свои мнения, свои страхи, свои надежды. Я остался стоять посреди зала, чувствуя себя маленьким и потерянным.
Наставник положил мне руку на плечо:
— Пойдём. Тебе нужно выпустить пар. Потренируемся.
Мы вышли во двор. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, воздух стал прохладнее, и запах травы и пыли смешивался с запахом нагретого камня.
Тренировка началась как обычно: стойки, выпады, блоки. Но сегодня я не мог сосредоточиться. Мысли кружились, как листья на ветру: испытание, Люменария, авантюризм, способности, о которых я ничего не знал.
— Опустоши голову, — сказал Торвин, отбивая мой неуклюжий удар. — Выплесни всё в меч. Пусть мысли станут движением.
Я попытался. Собрал всю усталость, весь страх, всю неуверенность и вложил их в следующий выпад. Он получился быстрым, резким, почти отчаянным. И вдруг… я почувствовал, как воздух вокруг меня будто сгустился, как будто невидимая сила подтолкнула руку вперёд. Деревянный меч мелькнул перед глазами Торвина, не коснувшись его, но…
Ткань на его рукаве вдруг разошлась, как от острого лезвия, а под ней показалась тонкая красная линия — неглубокая, но настоящая рана.
Наставник замер, опустил меч, посмотрел на порез, потом на меня. В его взгляде не было гнева — только удивление и чтото похожее на понимание.
— Ты… — он покачал головой. — Ты даже не коснулся меня.
Я отшатнулся, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса:
— Простите! Я не хотел! Я не понимаю, как это произошло!
Наставник поднял руку, останавливая мои извинения:
— Тише. Ничего страшного. Это даже хорошо.
— Хорошо?! — выдохнул я. — Я вас порезал!
— Да, — спокойно согласился он. — Но не мечом. Ты порезал меня… ветром.
Я уставился на него, не понимая:
— Ветром?
Торвин сел на край скамьи, осторожно потрогал порез, будто проверяя, насколько он глубок.
— Помнишь, ты рассказывал, что на кухне постоянно резался? — спросил он. — Даже когда всё делал правильно.
Я кивнул.
— Возможно, — медленно произнёс Торвин, — это не случайность. Возможно, у тебя стихия Буря. Ветер. И ты ещё плохо им управляешь. Эти невидимые потоки вырываются, когда ты сильно концентрируешься, и режут всё на своём пути — даже воздух.