- -
- 100%
- +
Маска сцепила зубы и застонала.
А если из-за этого снимут ее вето с табака? Вдруг они решат, что она была не в себе на момент того собрания?!
– Останови мобиль!
– Отлично, – тут же донеслось ей в ответ. – Значит, мозг еще работает. Ты меня слышишь?
– Слышу. И у меня просьба…
Огородник взял ее руку за запястье, чуть приподнял и отпустил, позволяя безвольно упасть обратно на мешки.
– Нет, – отрезал он. – Если ты здесь умрешь, это без разбирательств повесят на меня. Думаешь, мне мало проблем?
Маска с трудом вдохнула. Он ее даже не выслушал, но наверняка и сам догадался, что сейчас в последнюю очередь ей бы хотелось очутиться в Долинах. Она еще может все исправить, дня два никто ее искать не будет, в крайнем случае каких-нибудь отчетов о работе с населением она наделает им за пять минут, а сама за это время сможет прийти в себя. Благодаря этому пожару у нее появился шанс перенести медобследование аж на неделю, до следующей субботы, а там она сможет стоять на ногах куда увереннее.
Да все они вернутся отсюда по нулям!
Волна возбуждения пронеслась по глубинам онемевшего тела раскаленным потоком.
– Мне нужно только зарядить маску, и я уйду!
– Очень смешно. А ты можешь гарантировать, что пока она будет заряжаться, ты не умрешь?
– Я не умру. Гарантирую.
– Нет. У тебя полная отключка, без маски перестанет функционировать мозг и исход непредсказуем, – говорил он, глядя перед собой.
– Пожалуйста… Помоги мне.
Огородник резко обернулся:
– Я сказал нет! – рявкнул он.
Михей заерзал.
– Шеф, ты че?
– Ни че, – отмахнулся он и откинулся обратно на кузов.
Маска собралась с силами и дернула рукой.
– Я очень тебя прошу… Ты же понимаешь, чем мне это грозит.
– Даже не представляю. Но если прибавить к этому твое крайнее выступление на Совете, диагноз быстро поставят.
– Вот именно. Но я в здравом уме. Ты же видишь!
– Я вижу, что ты в край ополоумела!
– А, – Михей кивнул. – Так вы разговариваете. Больше двух говорят вслух. Вообще-то!
– Отвали, Мих. У нее язык не шевелится. Маска села, у меня и то часа два назад ушла на резерв, а здесь, – он посмотрел на Маску, – без вариантов.
– Так и че проблема зарядить? Или твоя зарядка не подходит?
– Подходит. Только толку никакого, если она без нее слова сказать не может. Она же не пылесос! Ей нужно в больницу.
– Нет!
– Да!
– Во дела… Хорошо Яна не умеет мне в голову говорить, я б, наверное, свихнулся. Так и че она? В больницу не хочет?
– Не хочет.
– Так давай не поедем. Подумаешь, – Михей качнулся, утыкаясь Маске плечом в плечо. – Я, честно признаться, сам больницы не люблю. Только явишься зубы лечить, уйдешь с ящиком витаминов. Ты сам-то давно в больнице был?! Ей может поспать, зарядиться, поесть, жалко тебе что ли?
– Будет жалко, если она умрет у меня на ковре.
Михей засмеялся:
– Кого жалко? Ковер?!
– Я не останусь в долгу, – сказала Маска. – Если ты мне поможешь, я отдам тебе два года своих вето. Клянусь. В крайнем случае ты всегда можешь вынести разбирательство по моему вопросу на Совет, медик подтвердит каждое твое слово, я давно у них на учете.
Огородник поджал колени и замотал головой. Сделка для него наметилась очень выгодная, а если она умрет, его репутации все равно уже некуда падать. Что ему вообще толку от места в Совете, где он только скандалит со всеми подряд и игнорирует предписания?!
– Соврешь мне хоть раз, этот разговор будет окончен. Погрузим тебя в шаттл и разбирайся, как знаешь. Поняла? – сказал он.
– Поняла.
– Когда крайний раз ела?
– Не помню. Месяца два назад. Может три.
– Энергетики?
– Три дня назад.
– И на чем ты вывозишь?
– Витамины, стандарт СБЖ, сплю иногда. Часа по три, может четыре.
– Какой расход заряда был по прилету? Помнишь?
– Примерно процент в минуту. Может чуть больше…
Огородник похлопал себя ладошками по маске:
– Азара! Разворачивайся, к дому! – крикнул он в сторону водителя.
– О, – брякнул Михей. – Уговорила. Ай молодца!
Маска прикрыла глаза и почувствовала горячую каплю на щеке. Огороднику она будет обязана до самой смерти, но лучше уж так, чем она бы валялась в ногах врачей или Совета, умоляя не лишать ее маски.
Фактически, с разжалованием ее жизнь не заканчивается, правительство бы обеспечило ее жильем и работой, быть может, ей бы позволили остаться главой ОпИОН, но без маски она не видела смысла в своем существовании, и теперь отчаянно пыталась понять почему? До этого ей казалось, что дело в праве вето, оно позволяет напрямую влиять на жизнь страны, это власть, но она отказалась от нее аж на два года без сожалений, а у этого коннозаводчика ее нет вот уже третий год, но он все равно переживает за свое место, иначе согласился бы помочь ей без раздумий. И тогда зачем им это? Почему маска им дороже жизни?
Мобиль остановился.
– Тебе помочь?
Огородник встал и потер руки об штаны:
– Пандус опусти, с остальным я справлюсь. Тут веса, наверное, килограмм на тридцать…
– Лады, – Михей склонился к Маске и заглянул в прорези для глаз. – Принцессу завтра ждем на ужин! – прикрикнул он и глянул на начальника. – Она же слышит меня?
– Слышит.
– Слышит, принцесса… И когда тебя повысили? От пылесоса до принцессы!
– Ой, хватит, я не говорил, что она «пылесос»! Просто я сразу понял, что разрядилась! Давно у тебя хоть что-нибудь кроме пылесоса разряжалось?
– По-моему, у моего мастера участка сегодня разрядились мозги!
– Ну еще бы! – Михей захохотал. – С лопатой наперевес, это не верхом на коне!
Огородник поднял Маску на руках и чуть на завалился от чрезмерного усилия.
– Твою ж за ногу, – он аккуратно ее подбросил, придерживая откинувшуюся голову на локте. – Я и не думал, что такое возможно! Нахрен тебе тело вообще?
– Понятия не имею… Это вынужденная мера.
Огородник хмыкнул.
– А на шутки еще силы есть. Это хорошо.
Вообще, Маска не шутила, но внезапно тоже усмотрела в этом крупицы веселья. С какой-то стороны хорошо, что на месте огородника не оказался кто-нибудь из экономистов или медиков. Уж у них голова работает, быстро бы отправили ее в нужном направлении.
Они спустились на землю. Маска крутила глазами, насколько хватало сил, ожидая увидеть над головой тающую в ночи крышу станции, знакомый лифт, но спустя считанные секунды подъема по лестнице перед ними распахнулись двери какого-то дома.
– Только не говори, что ты здесь живешь? – сказала Маска, блуждая взглядом по просторному коридору, заваленному всяким хламом.
– Нет, конечно. Я здесь только сплю, ем и моюсь.
Огородник перекинул ее на другую руку, скинул ботинки и зажег свет.
Все Маски жили на станциях, на аренду другого жилья у них не было денег. В ее квартире глянцевые белые стены делили пространство всего одной комнаты, кухни и душевой, там не было ничего кроме служебной одежды и одной белой коробочки с карандашом, а здесь на стенах красовались зеленые обои и картины. Наверное это жилье он выбил себе в процессе очередного скандала, на которые она уже пару лет не обращала внимания, но одно дело стены, а другое все это убранство. И откуда деньги на такую роскошь?
Маска успела насчитать аж четыре дверных проема, прежде чем они зашли в выложенную зеленой плиткой ванную комнату. Скромная душевая кабина здесь не была огорожена стеклом, на ее решетчатом поддоне стояли ведра и стеклянные банки, но зато в углу нашлась целая ванная, и только знакомая зеркальная панель подтверждала, что они по адресу. Или в приграничье у всех членов Совета дома вместо квартир?
Огородник усадил Маску в ванную, содрал со стены полотенце и подсунул ей под голову, а сам отошел к зеркалу и уставился.
– Теперь пришло время подумать…
– Помоги мне разоблачиться. Можешь оставить здесь, в ванной, и через двенадцать часов меня уже не будет.
– Я бы хотел, чтобы ты ушла отсюда на своих двоих, поэтому будь так добра, заткнись, и дай мне подумать!
– Да о чем тут думать?
Огородник откинул зеркальную панель, схватил эктралон и стукнул им себя по лбу. Его маска слетела с лица так легко, будто все это время держалась на одном носу, и сразу же отправилась на панель зарядки.
– Так то лучше, – хмуро бросил он. – Теперь можешь трепаться, сколько влезет.
Маска не могла поверить своим глазам. Ей ритуал снятия всегда виделся самым сокровенным действием в жизни, а он обесценил его всего за секунду. Все это время она успокаивала себя, что стоит ей снять маску, как она вырубится и придет в сознание только с ней же на лице. Ей было стыдно, неловко и она искренне радовалась, что этого момента почти не запомнит, а он просто… Просто снял ее и даже не дрогнул!
Огородник умылся, похлопал себя по щекам и задумчиво уставился в зеркало. Маска знала, что все они рождены идеальными, но никак не могла сопоставить это понятие с ним. Его нос казался слишком большим и горбатым, брови слишком густыми, щеки слишком румяными, скулы слишком широкими. Все в нем было каким-то слишком. Но, видимо, ему достались глубоко этнические гены какого-нибудь древнего степного народа. И оттуда же любовь к лошадям и земледелию.
– Придумал, – сказал он, откинул панель и вернул маску на лицо, так же непринужденно, как до этого снял.
Неужели она и правда какая-то чокнутая?
А вдруг, остальные носят маску, как часть рабочей экипировки и вообще не наделяют ее эфемерными смыслами? Вдруг находят где-то деньги и живут обычную человеческую жизнь, пока она всеми силами пытается от нее отречься?
Теперь Маска искренне жалела, что проявляла слишком живой интерес к Хасселу и его исследованиям о переносе сознания, к робототехнике и протезированию, что в случае разбирательства накинет ей пару пунктов к нездорово-навязчивым идеям. Она по-прежнему не понимала, что плохого – жить ради своей страны, но упускала из этого уравнения что-то важное. Формально, членам Совета никогда и ничего не запрещали, они только не могли выйти из дома без маски, но дверь бы не открылась, попробуй она выйти без нее, а в остальном…
– Эй. Ты там живая?
Огородник все это время стоял, подперев раковину и кивал сам себе. Ее вето ему очень пригодится, ведь своим он готов был разбрасываться без раздумий, из-за чего однажды и лишился.
– Живая...
– У нас есть полчаса, я предлагаю не терять время и помыться. Не против? – затараторил он, скидывая на пол свою почерневшую одежду. – Тебе в любом случае надо постирать форму.
У Маски перехватило дыхание.
– Зачем?
– Затем, что тебя в таком виде ни в один шаттл не пустят. Или будешь ждать служебный? Здесь? За порог ванной тогда точно не выйдешь, пока все это с себя не смоешь, – он подошел ближе, схватил ее за волосы и задрал их к глазам. – У тебя аж хвост почернел! Через полчаса принесут капельницу, к тому моменту ты должна быть чище росы. Не хватало инфекцию занести.
– Какую капельницу?
– Твой любимый коктейль и немного энергетиков. Я боюсь, после снятия маски ни одной таблетки мы в тебя не впихнем.
И почему она сама до этого не додумалась? Капельница не сможет поставить ее на ноги, но как страховка будет очень кстати. И почему ей требуемые медикаменты доставляют аж за полдня, а на приграничные огороды за полчаса?!
– Ты же понимаешь, что я не смогу сама помыться? – сказала Маска.
– Понимаю. Поэтому у меня для тебя есть два варианта. Я сейчас снимаю это, – он постучал себя по маске. – И делаю, как считаю нужным, не отвлекаясь на твои возражения.
– Второй?
– Второй, мы оставляем связь, и я делаю, как считаю нужным, не отвлекаясь на твои возражения.
Огородник вернулся к зеркалу, взял в руки эктралон и посмотрел на Маску.
– Второй.
Эктралон отправился обратно на стену.
– Кто бы мне когда сказал, – ворчал огородник, возвращаясь к ванной. – Охренеть! Я понимаю, что тебе это тоже не нравится, но другого выхода у нас нет. Да? Давай, снимаем плащ. И где ты так замаралась?
– На твоих огородах…
Плащ отлетел в угол.
– О да. У нас там не ваши парки, – говорил он, быстро расстегивая кнопки на блузке. – Ты знаешь что… Давай-ка лучше не молчи. А то я чувствую себя каким-то… Садистом.
– Не думай об этом. Ты меня очень выручаешь, – сказала Маска.
– Отлично. Именно это я всегда мечтал услышать, раздевая женщину.
Шершавые руки заскользили по спине, и Маске эти неуклюжие скитания по ее телу очень не нравились. Все это время ей казалось, что она себя вообще не чувствует, но теперь аккумулятор будто нашел в себе десяток другой процентов и активировал осязание на всю мощь.
– Спереди застежка…
Огородник откинул ее обратно на ванную.
– Как хорошо, что я родился мужиком. Кого бы поблагодарить… Все. Теперь давай, брюки. Придется немного съехать.
Никто, кроме Нины, еще не видел Маску голой, и сейчас она всеми силами старалась отвлечь себя от происходящего хорошими новостями. Например, ее несомненно радовал тот серьезный подход, который демонстрировал самый легкомысленный Маска из всего поколения.
– Что? – спохватилась Маска, когда огородник замер над ванной, сложив руки на груди.
– Ты вообще в курсе, что уже сливаешься с белизной? У тебя кровь-то есть? Мне страшно тебе что-нибудь сломать. Ты, блин, почти прозрачная! Есть-то надо иногда?!
– Надо. Просто… Так получилось.
Огородник сел на колени, закрыл сливное отверстие и включил воду.
– Получилось так получилось. Не горячо? У меня такое чувство, что ты сейчас растаешь здесь, как сосулька! Кстати об этом…
Он отошел к зеркалу, зарылся в ящики у его основания и вернулся к ванной с уже знакомым тюбиком обесцвечивающего шампуня, который по запросу присылали всем Маскам.
Бесплатно.
И тогда получается, если в Совете волосы только у нее остаются белыми, значит, у всех остальных есть деньги на другой шампунь?
– Быть не может…
– Вообще не говори. Я все думал, нахрен он мне нужен, но выкинуть рука так и не поднялась. Как знал!
Глава 8
Тепло разливалось по телу так стремительно, что через пару минут после подключения капельницы сознание Маски уже стремительно возвращалось в свою немощную оболочку. Она сидела закутанная в халат, одеяло и плед, с выставленной наружу правой рукой, привязанной к шлангу, и блуждала глазами по комнате, продолжая убеждать себя, что это просто сон.
Долгие минуты она пересчитывала птиц, розовые лучи и зверей на ковре, где одни оранжевые лисицы должно быть стоили целое состояние. Еще по два раза она пересчитала кружки на полках, маленькие сверкающие склянки, статуэтки и книги, и никак не могла перестать задаваться вопросом: где же он берет на все это деньги? Вдруг, она тоже захочет себе ванную. Товарные запросы Маска отправляла в автоматическом режиме каждый месяц, но их служба снабжения не доставляет ванные. И также диваны, проекторы, столы и стулья, картины и обои, чайные наборы и еще кучу всего, что умещалось в одной этой комнате и никогда бы не влезло в ее квартиру.
Одна из стен завешана музыкальными инструментами, названия доброй половины которых Маска даже не знала, а на почетном месте в центре стояла черная виолончель. Наверняка этому аграрнику в таланты досталась музыка. Еще в Долинах музыканты часто объединялись и устраивали концерты, и теперь Маска отчаянно пыталась вспомнить того маленького взбалмошного виолончелиста, но на импровизированной сцене в столовой все они уже выглядели абсолютно одинаково.
Маска любила музыку, но не слушала ее уже очень давно. Еще она любила фильмы о приключениях, но теперь изучала их только чтобы соотносить с настроениями в отзывах. Любила шоколад, инженерию, рисовать и сидеть в тени деревьев с книгой Хассена в руках, но любила все это в какой-то другой жизни. Той, которую оставила в Долинах. И ведь она всегда думала, что все ее там оставили.
Индексы появились спустя год после выпуска, и окрыленная успехом она перестала обращать внимание на что-либо, кроме работы. Ее наставник говорил, что любая работа начинается «Отсюда!», и тыкал ей пальцем в грудь. Он никогда не ставил голову в приоритет, учил ее пользоваться чувствами и ощущениями, которые вкупе со статистикой и точным анализом могут многое дать. Но она в итоге так ничему и не научилась.
– Ну как тут наши дела?
Маска перевела взгляд от ковра к проходу в зал. Огородник стоял в одном повязанном на пояс полотенце и шурудил руками в волосах, свою маску он оставил на зарядке, и теперь вздымая брови таращился на нее в ожидании ответа вслух.
– Зачем тебе столько кружек? – сипло спросила Маска, медленно оборачиваясь в сторону заставленного серванта.
– Отлично дела, я понял, – он кивнул и рухнул рядом на диван. – Это подарки. Я коллекционирую.
– Кружки?
– Ну да. А что?
– Это странно.
– Почему? Кружки и тарелки, это глина и пальцы. Все их сделали мои друзья. Когда ешь или пьешь из такой посуды, даже в одиночестве, остается ощущение их присутствия. Я, как ты понимаешь, не очень люблю есть один. Ты, видимо, тоже, – он усмехнулся. – Поэтому и не ешь ни черта.
– Возможно…
– Мы очень спешим? Время пять утра, у меня завтра вагон работы, и в общем…
– Пусть заряжается сколько нужно. Капельницы еще на час, я могу поспать и встать на зарядку, когда ты уйдешь. Только оставь дверцу открытой.
– Я боюсь, ты без меня с дивана-то не встанешь. Не то что на зарядку.
Скорее всего он прав, но надежда на волшебное исцеление все равно останется с Маской до самого дома. И давно она верит в сказки? С того момента, как ее назвали «принцесса»?
– Спасибо за это. За все, – запоздало сказала Маска то, что следовало повторять уже в сотый раз. – Ты не представляешь, как много для меня сделал.
– Если бы я не представлял, я бы ничего для тебя не сделал. Неужели ты думаешь, я не понимаю, как и зачем ты довела себя до такого состояния?
– Очень интересно, – шепнула Маска. – Я еще не до конца понимаю.
– М. Если хочешь, могу тебе объяснить. Я прошел через это года два назад.
– Чуть не умер от голода, после чего и начал коллекционировать кружки?
– Именно.
– Тогда давай, может и я начну. Хотя в мою квартиру такая коллекция не влезет.
– Тогда ты можешь коллекционировать ложки.
– Чтобы избавить себя от одиночества во время еды?
– Нет. Чтобы избавить себя от страха одиночества по жизни. Ты так себя загоняешь и работаешь сутками, только для того, чтобы не оставаться наедине с собой, разве это не очевидно главе отдела по изучению общественных настроений?
Маска вновь опустила глаза на ковер. Это было очевидно всем вокруг, но только не ей. Они рождены одинокими, и избавляются от этого одиночества только путем служения своей стране, этот факт она давно усвоила, но всегда считала это одиночество даром. Им не нужно терзать себя вопросами создания семьи, воспитания детей, заработка денег и заниматься поиском себя, ведь все они с рождения знают прописанные в медкарте таланты и склонности. Но Маска никогда не считала себя одинокой. Быть может, потому что и правда не оставляла себе на это одиночество времени?
– Сыграешь?
– Еще чего. Может еще спеть?
– Было бы не плохо.
– Наберешь килограмм пятнадцать, приглашу на концерт. Отличная мотивация, кстати, не находишь?
Маска обернулась на огородника, перебирая в голове доводы в свое худое оправдание, но уперлась взглядом в блестящие глаза и поджатые в улыбке губы, и сразу все их растеряла. Он шутит. А она стала такой чопорной, что понимает шутки одну через три.
– Договорились, – промямлила Маска.
– Ого. Вот это напор. Тогда я начну репетировать прямо завтра.
Огородник по-прежнему казался ей не идеальным, но он, в точности как его ковер, лишь слишком яркий для Гипербореи. Его крепкое тело бронзовело на фоне бледно желтого дивана, будто скульптура, мокрые волосы отдавали рыжиной в свете ламп, и еще у него были зеленые глаза. Слишком зеленые. На ее взгляд он совсем не подходил на роль Маски. Слишком упрямый и своенравный, и совсем не сдержанный…
– Как жеребец, – кивнула на него Маска.
Огородник прыснул.
– Чего?
– Ты похож на жеребца. На лошадь. Тебе ведь нравятся лошади?
– Нравятся, – он откинулся на спинку, запрокинул голову и уставился в потолок. – Но тогда уж не жеребец, а мерин.
– И в чем разница?
– Мерин, это кастрированный жеребец.
Маска вцепилась в одеяло, ее щеки надулись так стремительно, что она не успела собраться с мыслями, как не выдержала и засмеялась. Тело сводило от напряжения, щеки чесались от слез, она несколько раз порывалась захлопнуть себе рот, но из раза в раз натыкаясь руками на холодный пластик смеялась только сильнее. В какой-то момент она боялась умереть от смеха, ведь с нулевым зарядом батареи ее маска вполне может это допустить.
– Хватит! – выпалила она и снова зашлась смехом.
И когда она крайний раз так смеялась? Весь последний год Маска практически непрерывно находилась на грани, из-за чего стабилизатор пресекал любые предпосылки к аритмии, в том числе и смех.
– А как… – цедила Маска, справляясь с одышкой. – А как называется стерилизованная лошадь?
– Вот это я понимаю беседа, – посмеиваясь, и вытирая слезы сказал он. – Кобыла есть кобыла, их не стерилизуют. Жеребцы бывают буйными и их нужно усмирять, иногда они просто не годятся для воспроизводства потомства, но я тот еще гордый обрубок, и не сомневайся.
На самом деле Масок не кастрировали, но в двадцать лет все они прошли процедуру вазэктомии и стерилизации, сразу как пополнили генетическую базу Долин. Возможно, их чистейшие гены передадутся следующему поколению, а отсутствие у них репродуктивной функции при жизни просто избавляло их от соблазнов.
– Обрубок?
– Гордый обрубок. Так называют меринов, которые после кастрации не утратили повадок жеребца.
Маска снова засмеялась. Ее кошмар так скоро переходил в сладкий сон, что ей едва верилось в происходящее. И почему все это время он казался ей ненормальным? Потому что другой? Потому что она всех судит по себе, а себя считает идеальной? Но это ведь совсем не так. Она далеко не идеальна, лишь отъявленная лицемерка с непомерным самомнением, и даже этого не скрывает.
– Эй, подъем.
Маска открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Огородник уже оделся, нацепил свое белоснежное лицо, и отключал от нее капельницу.
– Сколько?
– Восемь. Проспали все на свете, – так же тихо отвечал он, стаскивая с нее луковицу одеял. – Давай, маску снимем, поешь и будешь спать дальше.
Маска уснула укутанная в позе эмбриона, из-за чего теперь никак не могла понять, отключилось ее тело снова или просто онемело за эти четыре часа. По крайней мере язык у нее шевелится.
– Готова? – огородник подсунул руки ей под ноги и присел.
– Готова…
Маска зажмурилась, глубоко вдохнула и в следующий момент подлетела, но на этот раз ощущения невесомости не было и близко.
В груди застрекотало, будто заржавевшие шестерени никак не могли попасть в пазы. Маска ощущала себя привязанной к гире. Никто не касался ее уже пять лет. И дело было не в том, что ей это не нравилось, а в том что ей было жизненно необходимо забыть, каково это.
Они прошли в ванную и попробовали поставить Маску на ноги, но она не могла удержать эктралон в руках, что уж говорить о себе, поэтому на этот раз у нее не было и двух вариантов.
– Лоб, нос, подбородок, правая щека, левая и три раза по кругу, – выдала она на одном дыхании.
– Чего-чего? Шутишь?
– Нет. Лоб, нос, подбородок, правая щека, левая и три раза по кругу.
– А я могу узнать, как ты планировала снимать ее сама?
– Давай! Долго мы еще будем тут стоять?
– О, кажется я понял, что происходит.
Огородник прижал колено к стене и усадил на него Маску, как на стул.
– Что еще? – шепнула она.
– Ничего. Я так понимаю, это очень ответственный шаг, я же должен подготовиться? – наигранно возмутился он.
– Издеваешься?
– Нет, давай ты все-таки соберешься и прочувствуешь момент? Будет, что вспомнить, когда однажды снова не захочешь ее снимать.
– Я не думаю, что когда-нибудь об этом забуду…
– Ну ладно… Лоб, подбородок…
– Лоб, нос, подбородок.
– Точно-точно. Правая щека, левая… И три раза по кругу.
С глухим щелчком датчики отслоились, и Маска впервые на своей памяти приветствовала этот момент вздохом облегчения. Еще вчера она быстрее бы прошлась по площади у Мемория голой, чем позволила кому-нибудь это увидеть, а уж тем более поучаствовать, но сегодня сочла эту пыткой очень полезной для своего воспламененного рассудка. Он прав, ей нужно вспоминать об этом почаще, только чтобы никогда в своей жизни больше не повторять.