Визави. За гранью неукротимости

Савелий

В кабинете неотложной помощи стояла прохлада, в воздухе витал запах лекарств. Он погружал меня в странное состояние тревожного ожидания.

Я стоял у кушетки, держал её за руку и наблюдал, как врач спокойно проверял реакцию зрачков фонариком, нащупывал опухший участок, задавая стандартные вопросы. Чтобы исключить перелом, он отправил нас на рентген.

Уже в кабинете травматолог изучил снимки и попытался показать их мне, хотя я в этих кадрах ничего не смыслю. Главное было то, что переломов нет.

— Сейчас сделаем перевязку и напишем рекомендации на ближайшие дни.

Даша молчала. Её лицо было бесцветным. Я знал, она переживала совсем не за себя. Я волновался о том, что с ней будет вне стен больницы.

Пока делали перевязку, я держал Дашу за локоть и старался запомнить каждое движение, чтобы потом повторить дома.

— Соблюдайте покой: как можно меньше нагружать ногу, по возможности держать её приподнятой. В первые два дня, — он запнулся, оценивающе посмотрел на нас и с нарастающей настойчивостью исправился: — хотя бы в первые сутки прикладывайте холод на 15-20 минут каждые 2-3 часа. Через ткань, чтобы не обморозить кожу. Перевязку делайте обычным эластичным бинтом, не туго, чтобы не нарушать кровообращение. Обезболивание и противовоспалительную терапию я сейчас выпишу, — он задержал взгляд на её ноге, лежавшей на кушетке, и принялся записывать.

Даша тяжело вздохнула. Конечно, ей, наверное, не терпелось снова сесть на мотоцикл. Но мы ещё неплохо отделались. Ей диагностировали лёгкое сотрясение головного мозга и ушиб голеностопного сустава средней степени тяжести.

Мне больно было вспоминать те секунды, в которые пронеслись самые паршивые мысли, когда я увидел Дашу на асфальте. Я понял самое главное: мой страх – потерять её.

— Избегайте резких звуков, яркого света. Если головная боль усилится или ухудшится состояние – немедленно в больницу. Сами понимаете, покой обязателен.

— Спасибо, — сказал я. — Поехали домой, милая, — обратился к поникшей Даше.

Я нагнулся, подхватил её под колени и поднял на руки. Она болезненно посмотрела на меня, но сопротивляться не стала.

По дороге домой заехал в аптеку, купил всё по списку.

Едва мы переступили порог дома, Даша сразу принялась звонить друзьям. Она нервно грызла кожу пальцев, слушая долгие гудки в телефоне.

— Они сейчас наверняка заняты. Перезвонят, Даш. Не переживай, — попытался хоть как-то подбодрить. — Прими душ, потом ещё наберёшь.

— Да, ты прав. Они сейчас в больнице, помогают Комете. Надо освежиться.

Она попыталась встать. Я подошёл к ней, чтобы подхватить её и отнести в ванную.

— Дома-то я могу сама? — усмирила меня настойчивым взглядом. — Я справлюсь.

Она упрямо подпрыгнула пару раз на одной ноге и поморщилась. То ли от боли, то ли от головокружения.

— Успеешь ещё, — с этими словами я вновь поднял её на руки и отнёс в ванную.

Дальше мы оба застопорились, неловко переглядываясь. Предложить помощь? А вдруг она неправильно поймёт меня. Оттолкнёт.

— Я могу помочь. Помыться, — последнее слово прозвучало неуверенно и хрипло.

Даша потупила взгляд и прикусила нижнюю губу.

— Спасибо, Сав, — негромко сказала. — Я потихоньку. У меня получится.

Я кивнул и вышел, не закрыв дверь – оставил её приоткрытой на всякий случай.

Как только шум воды стих, я подождал немного и постучал:

— Ты закончила? Могу войти?

— Да.

На ней была привычная пижама, немного прилипшая к влажной коже. Щёки слегка подрумянились после горячего душа. Она выглядела уставшей, совершенно обессиленной.

Когда я нёс Дашу в кровать, влага от её мокрых волос впиталась в левый рукав моей рубашки. Он теперь приятно пах ею. Я бы так и держал её, прижав к себе, впитывая в себя тепло её тела.

Осторожно посадил её на кровать. Ложиться она пока отказалась.

После нескольких неудачных попыток дозвониться до ребят Даша попросила, чтобы я сделал звонок со своего номера.

Я позвонил некому Ярику. Не прошло и пары гудков, как в трубке послышалось хриплое «Да».

Они нарочно не отвечали Даше. И я догадывался почему.

Ответить не успел – она выхватила сотовый и чуть ли не прокричала:

— Ярик, это я! Пожалуйста, скажи, как Комета?!

Она внимательно слушала его длинный монолог, уставившись в какую-то невидимую точку перед собой.

Я понял это ещё на гонках, а теперь окончательно убедился.

— Не заговаривай мне зубы. Со мной всё в порядке.

Он снова что-то говорил.

— Ярик, пожалуйста… скажи мне правду.

Я видел осознание в её глазах. Она тоже понимала. И в какой-то момент услышала ответ, который ни один здравомыслящий человек не воспримет спокойно.

Даша отрицательно покачала головой, телефон выскользнул из её рук, глаза наполнились слезами, из горла вырвался болезненный немой крик.

Я подскочил и крепко прижал её к себе.

— Нет! Этого не может быть. Нет. Не может…. Он жив. Они врут!

Даша билась в истерике. И я не мог помочь. Никак не мог помочь.

Я никогда не видел таких глаз – полных безумного ужаса. Её голос срывался порывами. Она кинулась к двери, совершенно забыв про диагнозы. Я успел обнять её так сильно, как мог, притягивая к себе и сдерживая её отчаянные рывки.

Она тряслась в моих руках, слёзы капали на мои предплечья.

— Дашенька… Я понимаю, как тебе больно. Понимаю, — тихо повторял я в который раз. — Я рядом. Каждую секунду буду рядом. Сейчас ты ничем ему не поможешь.

Она снова попыталась вырваться, но я не позволил, осторожно удерживая её.

— Я всё сделаю, — искренне пообещал. — Пожалуйста, маленькая. Не плачь...

Спустя время, когда она устала и руки уже не могли больше сопротивляться, Даша понемногу расслабилась.

Я медленно, почти механически гладил её по волосам, тихо шептал одно и то же, пока рыдания не стали реже. Дыхание выровнялось, лишь редкие громкие всхлипы время от времени нарушали это спокойствие. И она уснула. У меня на коленях.

— Спи, моё солнышко. Спи…

Я сидел неподвижно, держа её, боясь разбудить малейшим движением. Этот сон был всего лишь мягкой мнимой передышкой в бессонной ночи. Только время исцелит её разбитое сердце. И я помогу ей в этом. Обязательно помогу.

Дарсия

Этот день – худший в моей жизни. Похороны моего друга. Переболит? Нет. И никогда не переболит. Кто бы что ни говорил, с этой болью нужно научиться жить. Она может притупиться, в какой-то миг забыться, но никогда не уйдёт. Она будет жить в голове и в сердце до последнего вздоха.

И чувство вины. Неприятное, липкое. Хочется смыть его, а оно остаётся на теле мутными и клейкими полосами. Я виновата. Это случилось из-за меня. У меня была возможность предотвратить. Комета мог не сесть за руль.

Я не говорила об этом вслух. Сава обязательно скажет, что это не так. И ребята подтвердят. А что легче – услышать подтверждение своим словам? Нет. Поэтому эта правда останется только между мной и Грегором. Интересно, каково ему?

Мы шли по кладбищу по узкой тропинке. Я держалась за плечо Савелия. И мне было очень страшно. Он сжимал мою ладонь в поддерживающем жесте.

— Ты как? — тихо спросил, наклонившись ко мне, когда мы подошли к нужному месту. — Болит нога?

Только когда он спросил, в мозг «стрельнула» информация, и мысль спустилась по нейронным связям прямиком к ноге. Тогда я и почувствовала ноющую боль. С сегодняшнего утра я начала полноценно наступать на ногу, хоть и прихрамывая.

— Не болит.

Мы стояли в кромешной тишине. В лицо дул холодный, почти морозный ветер. Перед глазами были только кресты и памятники. Цветы и венки. Глаза невольно скользили по фотографиям умерших, по их именам и датам жизни. Зачем? Этому нет объяснений.

Теперь это его новый дом. Навсегда.

Истерики уже не было. Только тихие слёзы. Парни держались, а я не смогла.

После отпевания Комету опустили в землю. Только сейчас до всех дошло осознание: мы больше никогда не увидим его.

Отец до последнего не хотел отпускать сына. Он упал на колени, кричал, просил закопать его вместе с ним. Ему дали время проститься, а затем силой оттащили. Теперь никто не мог сдержаться. Это общие слёзы. Это общее горе.

Лишь Савелий стоял со смиренным лицом. Он держался, он сумел.

Подошла моя очередь бросить три горстки земли.

— Прости меня, Комета, — прошептала, бросив последнюю горстку. — Что не уберегла, — глухой звук земли по крышке гроба прозвучал для меня как ответ. Хотелось верить, что положительный.

Прерывисто вздохнула. Больно. Словно грудь сдавили железными цепями.

Савелий подошёл, подхватил меня под мышки, поднял и, повернув лицом к себе, обнял. Теперь я позволила себе заплакать.

Я рыдала в его грудь, пока копачи засыпали могилу землёй, под горькие крики отца и тихие всхлипы по обе стороны.

Я бы всё отдала, чтобы это оказалось неправдой. Страшным сном.

На крест повесили красивую фотографию – молодой, жизнерадостный, с горящими глазами. Молодой. Он ведь не познал этой жизни, даже малой её части…

Могилы за усыпанными цветами и венками было почти не видно. Будь он с нами, сказал бы: «Дурачки, потратили бы деньги на что-то полезное.»

Он посмел. Грегор посмел прийти. Я заметила его первой: он подъехал под конец церемонии и стоял в стороне, словно надеясь, что его не заметят.

Ярик, бросив на него взгляд, рванул с места, сжав кулаки:

— Ублюдок, как ты посмел прийти сюда? Я убью тебя!

Серый и Костик успели оттянуть Ярика едва ли не прямо перед носом у Грегора. Чтобы утихомирить нашего главаря, Савелий передал меня Ярику. Теперь я оказалась в его объятиях.

Савелий подошёл к Грегору, кивнул в сторону выхода; тот, понурив голову, подался и пошёл прочь, Сава – за ним.

— Малышка, я не могу поверить, — промычал в макушку Ярик. — Такое чувство, словно оторвали кусок сердца. Он же наш брат. Наша неотъемлемая часть.

Я обхватила его спину руками, вдыхая запах табака и пота.

— Он всё равно будет с нами. Пускай и невидимым, — выдавила я сквозь слёзы.

— Я принял решение: отдать выигрыш отцу Кометы на памятник. Пацаны согласились. Осталось услышать только твой голос.

Я чуть отпрянула и вымученно улыбнулась:

— Ярик, это правильное решение. Ты же знаешь, я только за.

Впереди нас ждал прощальный обед.

Ребята сели на байки и рванули с громким рёвом. Я с грустью смотрела в их спины, на одну меньше.

— Поправишься – и снова сядешь, — прокомментировал Савелий, заметив моё выражение лица.

Он понимал, что меня тянуло туда. К ним.

Открыл мне дверь машины и понимающе сжал губы. От сильного порыва ветра он прищурил глаза. Мои волосы взметнулись, кожа под тёплой курткой покрылась мурашками. Сегодня было пасмурно и очень холодно, погода разделяла наше настроение.

Обед прошёл на удивление без скорби: ребята не давали грустить, вспоминая забавные моменты с малым. Даже его отец однажды выдавил улыбку, однако ту внутреннюю боль ничем не заглушить. Ничего страшнее в мире не бывает, чем потерять собственного ребёнка.

Домой мы возвращались морально выжатыми. Савелий и вида не подавал, но это состояние ощущалось даже сквозь невидимую стену.

Мы зашли в дом и выдохнули. Оба.

В самый первый день, когда я переступила порог этого дома, дома Савелия, было тяжело и некомфортно. Сейчас же я ощущала себя здесь иначе. Могу с уверенностью сказать: это наше гнёздышко. Наше с ним… Не пожалею ли я? Не пожалею, что позволяю себе слишком многое?

Ещё не раздевшись, мы встали лицом друг к другу и молча изучали. Совершенно другим взглядом.

— Спасибо, — вырвалось откуда-то изнутри. — Спасибо за всё.

Он дёрнул плечом, мельком окинул меня взглядом: от глаз, задержавшись на губах, до моих пальцев, играющих с собачкой на куртке.

— Перестань, Дашка.

Не знаю, клянусь, чем это было вызвано, но именно в ту секунду мне захотелось прикоснуться к нему. Другой такой не будет.

Я шагнула вперёд, всматриваясь в расширяющиеся зрачки Савы, положила ладони на его грудь. Опустила взгляд на шею, заметив дёрнувшийся кадык, и сосредоточилась на губах.

Потянулась к ним, едва касаясь, легонько поцеловала. Тяжело зажмурив глаза, запрокинула руки на его сгорбившиеся плечи. Он шумно выдохнул мне в губы, и мы поцеловались. Горько, глубоко, влажно. Этот поцелуй был болезненным. Очень эмоциональным для меня. По щеке скатилась слеза, и, вмешавшись в наш поцелуй, она придала ему особую солёность.

Не отрываясь, он оставлял короткие поцелуи на моём лице и шее. Савелий расстегнул мою куртку и снял её с плеч – она упала на пол. Я стояла, как вкопанная, никак не действуя. Даже когда он начал расстёгивать пуговицы на моей чёрной рубашке. На середине, когда она была раскрыта до пупка, он замер, заметив мою растерянность.

Я опустила глаза. Он наклонился, невесомо поцеловал в уголок моего рта и быстрее, чем расстёгивал, стал застёгивать пуговицы обратно.

— Прости, — в моём голосе звучало искреннее сожаление. — Я не могу. Всё неправильно.

Не реагируя, Савелий подхватил меня на руки и отнёс на кровать. Я неподвижно наблюдала за его действиями, думая, что он не услышал меня и наконец сделает то, чего так долго желал.

Он присел на корточки, загнул мою штанину выше и освободил голеностоп. Стянул носок. Поднялся, подошёл к тумбочке и взял мазь.

Я облегчённо выдохнула.

Он сел на край кровати, положил мои ноги себе на бёдра и стал втирать мазь в больной участок.

Я немножко вздрогнула, когда прохладная вязкая мазь коснулась кожи.

— Расслабься. Приляг.

Я послушно откинулась на подушку, уставившись в потолок, купаясь в приятных ощущениях.

Савелий не просто втёр мазь, он стал растирать и разминать мои ступни. Пальцы его обходили каждый участок кожи: где-то жёстче, где-то бережно. Никогда прежде мне не было так приятно. Настолько, что я постепенно погружалась в полусон.

Из яви в сон я унесла с собой наше дыхание, тишину комнаты и негромкий шум его рук.

Мне снилось непристойное, так явно и бесстыдно – прямо здесь, сразу после массажа ног. И мне было очень хорошо. Странное чувство, которого я раньше не испытывала. Очнулась в тот момент, когда перед моим лицом появился Майкл. И он как будто напомнил о себе.

С тяжёлым выдохом я вернулась в реальность, поймала на себе прищуренный и пристальный взгляд Савелия. Мои ноги по-прежнему лежали на его бёдрах, моё дыхание оставалось подозрительно учащённым. Неужели…

— Ты покраснела, — добил меня Савелий, слегка наклонив голову. — Что снилось? — непринуждённо спросил, словно заранее зная ответ.

Он снова посмотрел на мои ноги, перебирая каждый палец, и улыбнулся. Он знал.

— Да так, ничего особенного.

— Думаешь? — он изогнул бровь. — Мне кажется – наоборот.

Щёки мои ещё сильнее разгорелись, мне стало неловко. Я сняла ноги с его колен и поспешила подняться.

Прихрамывая, дошла до двери, не забыв поблагодарить:

— Спасибо за массаж. Схожу в душ.

— Дашка?

Я обернулась. Он, опершись на локоть, откинулся на кровать. Лицо светилось довольством. Сава широко улыбнулся. Мне не хотелось прерывать этот момент. Хотелось чаще видеть его сияющее лицо.

— Перестань меня стесняться.

Не могу сказать, почему этот отрывок случился именно сегодня. То ли защитная реакция, то ли мы сильно расслабились после стресса. Но это случилось. И это жизнь.

Жизнь продолжается. Со всеми взлётами, падениями, эмоциями и непрестанными событиями.

И мне страшно. Страшно, что я иду неправильным путём. Потому что в моей жизни есть человек, который не позволит мне быть счастливой. Он вытащит меня из этого сна, а очнусь в яви – как будто из бочки с водой, в которой я тону с каждым грёбаным днём, сама того не осознавая. И я захлёбываюсь, пытаясь поймать хоть маленький глоток свежего воздуха.