Визави. За гранью неукротимости

Савелий

Я проснулся от какого-то шуршания. Приоткрыл глаз – передо мной мерцало слабое освещение. Подняв голову, заметил Дашу с телефоном в руках, её дыхание было неспокойным.

— Что случилось? — поспешно спросил я, прочистив горло и сев.

— Я… мне приснился плохой сон, — начала неуверенно. — Мне страшно.

Я взял её за руку и притянул к себе, посадив рядом.

— Напугала. Думал, случилось что-то серьёзное.

Я выдохнул. Приобнял её и провёл рукой по плечу.

— Для тебя это несерьёзно? А вдруг он сбудется…

— Глупости. Это всего лишь сон.

Она молчала.

Глаза постепенно привыкали к темноте. Я видел лишь её хрупкий силуэт.

— Можно я… останусь с тобой? — голос дрогнул. — Я боюсь.

К счастью, она не заметила моей чеширской улыбки. Прилёг на бок и плотно прижался к спинке дивана, чтобы нам было удобно.

Распахнул одеяло, приподнял его в воздухе и тихо произнёс:

— Ложись, — она не сдвинулась с места, будто сомневаясь. — Смелее. Я тебя не трону.

Она хотела что-то ответить, но передумала. Мягко, словно пушинка, забралась рядом и повернулась ко мне спиной. Я укрыл нас одеялом. Сохраняли дистанцию настолько, насколько могли – то есть минимальную.

Я подложил руку себе под голову, лицо щекотали её волосы. Приблизился ближе, почти зарываясь в них носом. Она немного поёрзала – бёдра лишь едва коснулись моего паха. Но этого хватило.

Я старался не думать, чтобы не нарушить обещание.

Мы лежали так долго. И по дыханию было ясно, что никто не спит. Тогда я решился.

Медленно провёл пальцами по её спине от шеи вниз, по шёлковой футболке. Она вздрогнула, затем затаилась. Я гладил её спину, пока моя бессовестная ладонь не поддалась инстинкту и не скользнула к животу. Она нырнула в впадинку между последним ребром девушки и подвздошной костью и даже преодолела барьер сверху – руку Даши.

Водил кончиками пальцев по нежной, почти бархатной коже в районе пупка, не смея опускаться ниже. Мне стоило больших усилий себя сдерживать. За всё это время Даша ни разу не шелохнулась, словно затаив дыхание.

Несмотря на моё очевидно возникшее вожделение, я крепко обхватил её за талию и притянул к себе, укутывая в объятия. Она заметно выдохнула и неуверенно положила свою руку поверх моей.

Наше дыхание становилось размеренным, тела расслабились, и мы постепенно погружались в глубокий сон.

Я проснулся раньше будильника. Приподнялся на локте и, всё ещё не веря глазам, провёл ладонью по плечу девушки. Задержал взгляд на её безмятежном профиле. Настоящая. Миниатюрная. Моя?

Я мог бы лежать так вечно, но соревнования сами себя не проведут. Аккуратно перелез через Дашу, стараясь не потревожить её сон, и пошёл собираться.

Мы выехали с учениками на место проведения. В процессе я не мог отвечать на звонки – телефон стоял на беззвучном. Однако я заметил несколько пропущенных с неизвестного номера.

После соревнования вышел на улицу, чтобы перезвонить – на экране снова засветился тот же номер.

Я ответил. На другом конце провода оказалась знакомая соседка моей матери. Она сообщила, что ей плохо и попросила приехать.

Времени было мало. Нужно поторопиться – и успеть вернуться сюда.

Я как можно быстрее приехал домой, чтобы сообщить Даше лично. Это было важно.

— Я успею. Что-нибудь придумаю, но завтра буду на гонках, — пообещал я, сжимая её пальцы.

Ехать к матери нужно в другой город. Решу по ходу – я не знал всех деталей.

— Не переживай. Ты нужен там, и это главное. Не торопись, делай всё, что потребуется.

— Я вернусь. Обещаю.

Я положил руки ей на голову, провёл большими пальцами по скулам и поцеловал в уголок губ.

Она осталась стоять на пороге. Одна, в белых коротких носочках, с немигающим, полным надежды взглядом.

***

Я шёл по посёлку к дому, где прошло всё моё детство, и ощущал себя как в другом измерении.

Деревня погрузилась в серую, мрачную атмосферу – наверное, из-за пасмурной погоды.

Многие не узнали меня и проводили подозрительными взглядами.

Над головой пронеслась стая ворон, громко заявляя о себе.

Баба Клава, как всегда стоя во дворе, за низким шатким деревянным забором, прокомментировала:

— Вороньё… не к добру это.

— Здрасьте, баб Клав! — перебил я её вечные суеверия.

Она перевела взгляд с неба на меня, нахмурилась и оценивающе разглядывала. Молчала, пытаясь понять, кто перед ней.

— А вы нисколько не изменились, — я улыбнулся.

— Савка, ты что ли?! — воскликнула бабуля и короткими, быстрыми шагами подошла к забору, почти забыв о своём костыле.

— Я, баб Клав, я. К матери приехал.

— Как вырос-то, возмужал, — она выпрямилась и захихикала. — Ну жени-их! А мамка-то… Хорошо, что приехал. Поди, загляни, — она показательно щёлкнула пальцем по шее. — Бог даст, повезёт, застанешь трезвой.

— Спасибо, родная. Пойду. Не буду терять времени.

— Савка, ты заглядывай! Я пирожки напекла. Заходи на чай! — продолжала она вслед.

Я обернулся, улыбнулся и крикнул:

— В другой раз, баб Клав. Обязательно!

Чем ближе подходил к дому, тем сильнее нарастало неприятное ощущение.

Дом почти не изменился: маленький, хилый, с облупившейся краской и двором, заросшим травой – раньше им занимался я. Я отворил, как всегда, незапертую калитку и обернулся на оклик той самой соседки, что звонила мне:

— Явился! Бросил родную мать. Тебе не стыдно? — отчитывала она меня теперь и наяву.

Тётя Ксюша – вечная собутыльница матери. Неизменная. Преданная. М-да.

— Я здесь. Уже не стыдно, — коротко.

Она покачала головой, подкралась, огляделась по сторонам и, подвинувшись ближе, спросила:

— Гостинцев хоть привёз?

Знал я, какие им гостинцы нужны. Молча достал купюру из портмоне и протянул ей.

Её лицо тут же смягчилось. Что ещё для счастья надо.

— Ладно, Савка, мешать не буду. Пообщайтесь. Если что – я у себя, — и поспешила в сторону магазина.

— Так матери плохо или…?

Она коротко махнула рукой и, прихрамывая, удалилась.

Как только я ступил во двор, на меня нахлынула смесь негативных чувств. Воспоминания были далеки от нормальных.

«5 лет

Поздний вечер. Я не мог уснуть. Мама никогда не читала сказки. А мне так хотелось.

Кое-как, ворочаясь с боку на бок, мне удалось уснуть, но ненадолго. Очнулся от громких стонов и скрипа кровати – звук шёл из маминой спальни. Я испугался. Ей плохо? Больно? Что-то не так.

Я подошёл ближе, звуки становились чётче, а внутри всё крепче сжималось от страха. Вошёл в спальню – над мамой навис какой-то дяденька и странно двигался. Она ведь кричала. Значит, ей больно?

— Мама! — я подбежал и толкнул незнакомца в спину. — Уходи!

Посыпались матерные слова с обеих сторон. Я поступил неправильно? Я ведь хотел спасти маму.

— Мелкий сосунок! — прошипел мужчина.

Он грубо взял меня за руку и оттащил в мою комнату.

— Лежи и не рыпайся! Ещё раз увижу, — он пригрозил пальцем. Мне стало страшно.

Я притаился в кровати, хотелось вжаться в неё и слиться. Скоро дяденька вернулся с сигаретой в руках – мама тоже курила, я видел. Я перевернулся на живот и пытался спрятаться лицом в подушку, убедить себя, что меня здесь нет, я просто сплю.

И тут – точечная, острая боль в области лопатки. Жгло нестерпимо. Слёзы навернулись. Я хотел заплакать, но сдержался, скрипя зубами.

— Лежи тихо, понял? Так будет каждый раз, если помешаешь.

Когда он ушёл, я позволил себе заплакать. Ведь никто не видел. Мне было одиноко, обидно и больно.

Всю ночь слышал те же стоны и скрипы. И постепенно к ним привык. Этот дяденька переехал к нам. Мама звала его Витьком. За каждый мой промах я получал вот такие точечные ожоги на спине. Я научился терпеть. Он жил с нами несколько лет, пока в конце концов его не прирезал какой-то собутыльник.

8 лет

Как же мне не хотелось возвращаться домой. Я облазил всю деревню, перекусил соседскими ворованными фруктами. Повезло, что днём баба Клава передала мне бутерброд через форточку.

Уже стемнело. Даже если бы я не вернулся, меня бы, наверное, не заметили. У мамы дела. У неё всегда дела.

А ещё я просто боялся. Шёл домой с пустыми руками – сегодня не получилось.

Открыл дверь и вздрогнул от громкого скрипа. Стараешься не шуметь, а она всё равно меня выдавала своим протяжным лязгом.

— Принёс? — мама появилась из-за угла с ремнём в руках.

Я внутренне сжался, но не выдал этого наружу.

Она приближалась, заставляя пятиться назад. Было некуда отступать – я упёрся в стену. Наверняка сейчас там осталась побелка на спине.

— Вижу, что нет, — ремень переместился в другую руку. — А чем ты весь день занимался?! — повысила голос.

Я машинально выставил руку, чтобы прикрыться, но она отшвырнула её в сторону.

— Мама, пожалуйста, — пропищал я. — Сегодня в магазине тётя Шура была. Своровать не получилось. Я принесу завтра, обещаю. Я украду две бутылки…

Она не слышала меня. Я мог и не принести завтра. Такая удача случалась редко, и маме это не нравилось.

Она замахнулась ремнём. Я опустился на корточки и сжался в клубок:

— Мамочка, не надо…

10 лет

В своей комнате я чувствовал себя в относительной безопасности. За дверью было шумно: звенели бутылки, раздавались крики и смех, билась посуда. Мама заставит убирать всё это.

Мне хотелось проскользнуть наружу, сбежать. В животе привычно заурчало.

Я еле слышно вышел из комнаты. Хоть бы не заметили. Задержал дыхание. Тихонько прошёл мимо.

— Стой, — прозвучало в спину. Мне пришлось замереть. — Куда собрался?

— На улицу.

— Пусть идёт, — кто-то за столом сказал маме. — Наливай!

Я обернулся. Встретился с мамой взглядом. Мне показалось, что в её глазах читалось сожаление. В глубине души зародилась надежда. А затем она цокнула и отмахнулась от меня, как от назойливой мухи.

Я видел лишь то, что хотел. Мираж. Я был не нужен. Если умру, мама даже не заплачет.

Вышел на улицу. Тело сковала дикая слабость. Я был голоден. Опять идти к бабе Клаве? Или стащить булочку в магазине? Перед бабой Клавой мне уже было неловко, поэтому выбрал второе.

Но в тот день судьба улыбнулась: по дороге в магазин я столкнулся с соседкой. Даже просить не пришлось, она сама позвала.

— Ешь-ешь, — говорила она, подсыпая добавку. — Кожа да кости. Бедный мальчишка.

Я торопился, не успевал жевать, наспех глотал.

— Баба Клава, — я отпил несколько глотков компота из сухофруктов. — Спасибо!

15 лет

Дни были похожи друг на друга. Я содержал нашу «семью», подрабатывал как мог. Помогал соседям: колол дрова, ухаживал за скотом, выполнял тяжёлую работу по дому. Кто-то благодарил домашней едой – яйцами, молоком, овощами с грядки; кто-то давал копеечку. По ночам я работал на местном складе.

Денег, которые я зарабатывал, всё равно не хватало. Привычка воровать осталась.

Однажды всё изменилось в один момент. Я вернулся с ночной смены, и мать выпалила с порога:

— Мне нужно отдать долг. Дай денег.

— У меня сейчас нет.

— А когда будет?! — грубо, нетерпеливо.

— Через несколько дней.

— Это поздно. Мне нужно сейчас!

Ей нужна была водка.

— Так пойди и заработай.

— Ах ты, неблагодарный мерзавец… — она замахнулась, чтобы дать мне пощёчину.

Я перехватил её за кисть и, переводя взгляд с руки на неё, сказал:

— Не смей, — глухо. — Больше не смей поднимать на меня руку.

Она посмотрела с неподдельным удивлением и промолчала. Не ожидала. Привыкла к другому Савелию. Но я уже не тот. Я повзрослел.

Со следующего дня мать стала пропадать, её часто не было дома. Она выглядела рассеянной и загадочной. В один из вечеров она заявила, что мы едем в Псков.

Мы поселились в коммуналке. Мать оставалась такой же странной. Я не понимал, что происходит, но не спрашивал.

Перевёлся в местную школу. Устроился грузчиком.

Четверг. Вечер. Я попытался вынести из супермаркета дорогую палку колбасы. Привычка радовать маму не прошла.

Мне не повезло: я попался. Под унизительным взглядом охранника мне пришлось достать колбасу из-под ветровки. Заставили купить её, иначе пригрозили вызвать полицию.

Я уже было согласился на вызов легавых, так как не хватало нужной суммы, когда вдруг прозвучал чей-то голос:

— Я оплачу. Отпустите пацана.

С того дня моя жизнь связалась с ним. Майкл.

— Будешь работать на меня и ни в чём не нуждаться. Я вижу в тебе потенциал, — сказал он.

Я нашёл лёгкий путь – или он сам меня нашёл. Связался с наркотой, стал закладчиком.

Через год мать познакомила меня с Олегом. Как оказалось, она искала его здесь. Он мой отец.

Передала меня ему в руки, как использованную игрушку, и уехала, даже не попрощавшись.

Я продолжал работать на Майкла, пока об этом не узнал отец. Выяснилось, что Олег и Майкл враждуют – делёжка территории, долги.

И они нашли выход. Дарсия, племянница Майкла, должна была выйти за меня – в обмен на их перемирие и мою свободу от американцев. На тот момент заключения договора она была ещё молоденькой. Свадьбу назначили на её совершеннолетие.

После этого у меня начался спокойный, беззаботный период. Я отучился, как нормальный человек, открыл собственный тир. Всё благодаря отцу. Дерьмовое детство стоило того ради этих пяти счастливых лет.»

Я не хотел заходить внутрь. Но сделал этот шаг. Входная дверь привычно скрипнула. Почувствовал знакомый запах сырости и спиртного, словно вернулся в прежнее время. Белые облупленные стены, низкие потолки, высохшие цветы в горшках; когда я поливал, они были зелёными.

Провёл пальцем по полке, на которой лежала многолетняя пыль. Отмахнул её с отвращением.

Вошёл в комнату матери. Она лежала на кровати, рука свисала вниз. Халат раскрыт, обнажая правую грудь. Я тяжело вздохнул.

Осмотрелся: вокруг бардак, пустые бутылки и невыносимо спёртый запах.

Не глядя на неё, подошёл и поправил халат, затем присел на корточки.

— Здравствуй, — едва слышно. Смотрел в сторону. — Я приехал.

Она что-то невнятно пробормотала. Открыла глаза, закрыла. А потом распахнула их. Широко.

— Савелий… сынок.

Её ладонь коснулась моей щеки. Стиснув зубы и продолжая смотреть в сторону, стерпел этот жест. Затем медленно отпрянул:

— Не надо.

— Прости меня. Я очень плохая мать.

Она села на край кровати. Я отступил на несколько шагов.

Её внешний вид сжимал мне сердце: взлохмаченные волосы, пустой взгляд, большие тёмные круги под глазами, сухие потрескавшиеся губы, тощая фигура с неестественно округлым животом. Руки тряслись, как бы она ни пыталась их удержать.

— У меня цирроз последней стадии.

Я медленно, сдерживая внутреннюю боль, поднял на неё взгляд.

— Ты была в больнице?

Она кивнула.

— Что говорят?

— Сынок, — она судорожно двинула плечом и выдавила улыбку.

— Мама, — я подошёл ближе, — что говорят?

— Да что говорят. Ничего хорошего.

Я пытался сообразить, что делать. Не знал, куда бежать и кому звонить. Местная больница – плохая идея, но для начала хоть туда.

Я взял её за руку и потянул:

— Идём. Поехали.

— Послушай меня, — попыталась сопротивляться, вырывая руку.

— Замолчи. Поедем в больницу. Я что-нибудь придумаю.

— Остановись! — раздался знакомый повышенный голос.

Я машинально замер, отпустил её руку и обернулся.

Она стояла, осунувшись, держась ладонью за правое подреберье.

— Я была в больнице. Ничего нового не скажут. Поддерживающая терапия. Единственное, чем можешь помочь, – купить препараты. Они дорогие. Леську помнишь? Местная медсестра, — я кивнул, сглатывая тяжесть в горле. — Она каждый день приходит, ставит уколы.

— Ты продолжаешь пить?

Она снова села и отвернулась, глядя в окно.

— Нет… ну, разве что немного.

— Мама, зачем? Что ты с собой делаешь…

Дрожащей пятернёй я провёл по волосам, потёр нос и посмотрел туда же: в окно.

— А что мне остаётся, совёнок, — что-то болезненно кольнуло в груди. Она называла меня так. Редко, но бывало. Счастливые мгновения. — В этом глотке хоть какая-то радость.

Я молчал. Не мог подобрать слова: любые казались пустыми.

— Я должна признаться. Мне тяжело жить с этой ложью. Надеюсь, ты простишь меня. Но я поступила во благо. Чтобы твоя жизнь стала другой, не такой, как у меня. И я не жалею.

Я напрягся. Понимал, что эта правда может перечеркнуть всё. Это что-то горькое и непоправимое.

— Олег – не твой папа.

И вот оно: внутри больно лопнуло; в горле стало совсем сухо, меня охватило странное, едва различимое чувство предательства и пустоты. Хотелось кричать, требовать, обвинять, но голос застрял, и я погрузился в привычную заученную тишину, чтобы не выдать сломленности.

Я болезненно, не моргая, посмотрел на неё. За что? За что такое отношение? За что вся эта ложь? Где я оступился?

— Зачем… — мой голос звучал чуждо.

— Я хотела дать тебе лучшую жизнь. Ту, которую бы никогда тебе не подарила.

— Кто мой отец?

— Скорее всего Витёк, — тот самый, который тушил об меня сигареты.

Скорее всего. Что может быть лучше?

Мать запуталась. Это даже смешно, до слёз смешно и одновременно ужасно, что она не уверена, чей я сын.

Ничей. Сам по себе.

Она рассказала о своей молодости: о мимолётном романе с Олегом и о том, как, воспользовавшись этим, она солгала ему, что я – его ребёнок.

Я слушал весь этот цирк и не мог поверить. Меня охватило омерзение. Хотелось исчезнуть. Раствориться.

Постарался пока не думать об этом: приехал я сюда с другой целью.

Уже стемнело. Дел было много. До поздней ночи я убирал дом, готовил еду. На следующий день купил необходимые лекарства, заполнил холодильник. Привёл в порядок двор.

Я не успевал вернуться к Даше.

Дарсия

Темнота сгущалась, лишь огни мероприятия и фонари вдоль дороги прорезали ночную мглу. Я ушла в себя. Растерянно смотрела по сторонам. Нервничала. Очень нервничала.

Толпа шумела – крики, свисты, гул моторов сливались в одно целое. Вибрация двигателя подо мной отдавалась в груди. Я держалась за руль, правое плечо непроизвольно дрожало. Я ударила по нему ладонью. Раз. Ещё раз. Да чтоб тебя… Успокойся!

Выдохнула.

Ведущий громко объявлял команды. Я не вслушивалась.

Повернулась направо и пересеклась взглядом с Грегором. Он не подвёл: всё-таки сдержал слово и подменил Комету.

Слева был Ярик. Он улыбнулся, поднял руку в перчатке, сжал пальцы. Наши ладони мысленно встретились. Прочитала по его губам:

— Всё будет хорошо, — перекрикнул рёв байков: — Мы возьмём эту победу!

Через одного – Северные. Они казались совершенно другими. Бесчеловечными, дикими. С одним из них мы переглянулись. Он оскалил зубы. Я резко отвернулась, заставляя себя не смотреть.

Почему же так волнительно?

Я ждала его до последней секунды. Искала глазами среди зрителей, заглядывала в каждый просвет между плеч, поднимала голову выше – его не было. Ничего. Ничего страшного. Не смог.

Пыталась подбодрить себя: не успел, там он нужнее.

Старт был слишком близко. Я старалась слиться с оживающим подо мной металлом. Вдохнула, собрала мысли. Периферическим зрением заметила движение: Грегор мигом слез с байка, и на его место вскочил Комета.

— Поехали! — прозвучало в рупор.

— Твою мать, Комета! — вырвалось у меня, я дёрнула ручку и поехала вперёд вровень с остальными.

Я лишь успела прочитать по его губам: «Прости».

— Я тебя убью, придурок! — сквозь шум услышала голос Серого. Но это было уже неважно.

Всевышний, помоги нам.

Сердце бешено колотилось. Не только за себя. В первую очередь за друзей. Их номера мелькали в свете, я думала о каждом из нас, о том, как легко всё может пойти не так.