Афера генерала Фераро

Я поймала себя на том, что залюбовалась.

Люди перешёптывались. Судили попаданца; это была редкость, а на такое всегда собирается публика.

Подсудимого звали Франсуа Кротье. Я узнала это, пока слушала обвинение. Ещё одно неместное имя.

Двенадцать лет он служил инквизиции. Достойный послужной список, ни одного серьёзного нарекания.

А потом… встретил женщину. На какой-то миг мне стало зябко. Никто из нас не застрахован от чувств. Но мы, попаданцы, не имеем права на чувства. А Франсуа полюбил.

Местную, вплетённую в Узор, из зажиточной, хоть и человеческой семьи. Такие обычно предпочитают держаться от попаданцев подальше. И Франсуа Кротье, двенадцать лет чётко следовавший закону, преступил его.

Он выкрал артефакт для печати на документах и подделал документы для себя и для неё. Документы были сделаны так, чтобы выбраться не только за границу региона, но и по возможности за пределы государства.

Они собирались бежать туда, где бы их не смогли найти. Они почти сбежали. Но именно что почти. Их арестовали на вторые сутки. Её родители забили тревогу. Расследование вёл сам Фераро, и он же сейчас выступал на стороне обвинения.

Я слушала и ловила себя на странном дежавю: артефакт, украденный ради того, чтобы быть с женщиной. Решился бы Франсуа это сделать только ради себя? Вряд ли.

Мысли плавно перетекли к «Венцу». А что, если и этот артефакт был украден ради… женщины?

Сразу вспомнилась формула французских детективов: ищите женщину*.

(*Cherchez la femme — выражение стало крылатым благодаря роману Александра Дюма-отца «Могикане Парижа» 1854 года.)

Публика была на стороне Франсуа, как бы странно это ни звучало. Обычно попаданцев не жалели, но здесь… Он красив и трагичен; и преступление, совершённое ради любви.

Никого не убил. Они просто хотели быть вместе. Кто-то в ряду впереди шепнул: «Да помиловать бы — что он такого сделал?», и несколько голов согласно качнулись.

Потом поднялся генерал Фераро.

Он не повышал голоса. Стоило ему подняться, и зал стих.

— Обвиняемый не отрицает вины, — сказал он. — И зал, я вижу, просит о снисхождении. Он никого не убил. Он хотел лишь свободы и любви. Всё это правда.

Он сделал паузу. В зале установилась просто невероятная тишина. Мне показалось, что многие затаили дыхание в ожидании чуда. Как будто зал поверил, что сейчас будет милость.

— Но всё это не имеет значения, — сказал Фераро.

По рядам прошёл вздох, но тишину никто не нарушил. Все слушали.

— Закон не спрашивает, доброе ли у вас было намерение. Он спрашивает, преступили вы черту или нет. Франсуа Кротье, воспользовавшись служебным положением, украл артефакт. Он знал, что нарушает закон, но это его не остановило. — Генерал обвёл взглядом зал, и под этим взглядом смолкли даже те, кто несогласно бурчал. — Если я сделаю исключение сегодня, потому что мне жаль, завтра исключения потребуют десять человек. И у каждого будет своя причина, и каждая причина будет достойной. Закон перестаёт быть законом в тот день, когда начинает зависеть от чувств. А мир, в котором закон зависит от чувств, — это не милосердный мир. Это мир, где нет закона.

В зале всё так же была оглушающая тишина, и следующий вопрос от Фераро прозвучал словно гром:

— Вы хотите жить в хаосе?

И зал дружно выдохнул: «Нет!»

Генерал Фераро был прав. В том-то и была вся мерзость — он был совершенно прав, и я, слушая, не могла возразить ни слову, хотя всё во мне поднималось на дыбы. Я знала, что ждёт нарушившего закон попаданца — закрытая территория до конца жизни.

Суд удалился на обсуждение, а когда судьи вернулись и зачитали приговор, это прозвучало как формальность. Приговор уже был вынесен. Генералом.

Шикарный и жестокий генерал. Умом я понимала, что он опасен, но не могла отделаться от мысли, что хочу разобраться в нём.

Дважды одёрнула себя: нельзя. Нельзя смотреть на дракона как на мужчину. Они всегда знают, чего хочет женщина, и беззастенчиво этим пользуются.

Впору было повторять своё же правило: нельзя, нельзя, нельзя верить драконам.

Неожиданно генерал повернул голову и через весь зал посмотрел прямо на меня. Как будто знал, что я пришла и сижу любуюсь им.

Заметив, что я смотрю прямо на него, он медленно, одними уголками губ улыбнулся.

Моё правило раз за разом выдавало ошибку, превращаясь из аксиомы в гипотезу.

Потом всё кончилось. Франсуа Кротье увели.

Когда он проходил мимо первых рядов, случилась небольшая заминка. Молодая женщина вдруг вскочила с места и бросилась к нему. Охрана дёрнулась, но то ли не успела, то ли не захотела вмешиваться.

Она обхватила его за шею.

— Я люблю тебя. — Почти стон, тихо-тихо, но мне показалось, что услышали все.

Франсуа закрыл глаза всего на мгновение, плечи его дёрнулись, как будто он хотел её обнять или дотронуться до неё, но связанные за спиной руки не позволили ему это сделать.

— Живи, — сказал он.

Какой-то пожилой мужчина, видимо отец, мягко, но настойчиво отвёл девушку в сторону.

В глазах у меня защипало, а в горле появился ком. Но приговор был таков, что его нельзя было обжаловать.

Я дождалась Фераро в опустевшем коридоре. Увидев меня, он устало улыбнулся, и это тоже было искренне.

— Поедемте ужинать, — сказал Фераро, натягивая перчатки.

Моя сумасшедшая версия, что вором может оказаться генерал, только что почти обрушилась, если бы не одно «но».

Когда судья зачитывал приговор, все смотрели на обвиняемого, а я смотрела на генерала. Так вот, он вздрогнул, когда в приговоре прозвучало слово «навсегда».

И именно поэтому я подала ему руку и кивнула: поехали.

И мне очень хотелось верить, что я согласилась именно потому, что всё ещё занималась расследованием.

Очень хотелось.