Хроники нулевой близости

Глава 1. Соглашение о намерениях

Спальня встретила их застоявшейся тишиной, той особенной, густой тишиной, какая бывает только в комнатах, где долго никто не разговаривал друг с другом по-настоящему. Воздух пах пылью, забвением и едва уловимо — её духами, всё ещё витавшими в складках портьер, и его одеколоном, въевшимся в деревянную спинку кровати. Вера стояла у окна, глядя на октябрьский дождь, барабанивший по стеклу с монотонной настойчивостью метронома, отсчитывающего последние секунды прежней жизни. Она поправила и без того идеально лежавшую складку на рукаве домашнего платья — жестом, выдававшим её волнение, хотя лицо оставалось бесстрастным, словно фарфоровая маска.

Андрей вошёл без стука — да и какой стук мог быть в доме, где они прожили пятнадцать лет? Его шаги она узнала бы из тысячи: чуть более тяжёлый шаг левой ногой, результат давней травмы мениска, полученной на горнолыжном курорте в Шерегеше, когда они ещё смеялись, катаясь с гор, и падали в сугробы, запорошённые снегом, хрустящим, как сахарная вата. Теперь этот звук не вызывал ничего, кроме глухого, вязкого раздражения, смешанного с тоской — той самой, что подступает к горлу при взгляде на старые фотографии, которые не решаешься выбросить.

Он остановился в дверном проёме, сложив руки на груди. Она не обернулась, но по отражению в тёмном стекле видела его силуэт: всё та же прямая спина, широкие плечи, чуть посеребрённые виски, делавшие его ещё более значительным. Когда-то от одного этого отражения у неё перехватывало дыхание. Сейчас она лишь отметила про себя, что он сменил рубашку на тёмно-синюю, ту, что она подарила ему на позапрошлый Новый год — как будто специально выбрал что-то из прошлого, чтобы сделать этот момент ещё более невыносимым.

— Ты пунктуальна, — произнёс он. Голос звучал глухо, словно пробивался сквозь несколько слоёв ваты.

— Мы договорились на девять, — ответила она, не поворачиваясь. — Я не вижу смысла опаздывать на собственные похороны.

— Это не похороны, Вера.

— Тогда что же это?

Она наконец обернулась. Их взгляды встретились — впервые за несколько месяцев так прямо, без обычной уклончивости, с которой двое бывших супругов обходят друг друга в общей квартире, делая вид, что каждый погружён в свои дела. В его карих глазах она увидела ту же смесь решимости и страха, что пульсировала и в её собственной груди.

— Это вскрытие, — сказал он. — Только пациент ещё дышит. И мы сами себе патологоанатомы.

Вера чуть усмехнулась, но усмешка вышла кривой, горькой.

— Красиво формулируешь. Архитектор, что с тебя взять. Даже развод у нас какой-то… структурированный.

— А ты хотела бы скандалов, битья посуды и дележа вилок через суд? — он шагнул в комнату и плотно прикрыл за собой дверь. — Мы не так прожили пятнадцать лет. Глупо заканчивать истерикой.

— Мы и не истерикой заканчиваем, — она прошла к изножью кровати, провела ладонью по тёмно-бордовому покрывалу, разглаживая несуществующие морщины. — Мы заканчиваем чем-то гораздо более странным. Ты отдаёшь себе отчёт, что нормальные люди, получив на руки свидетельство о расторжении брака, разъезжаются, а не заключают… как ты это назвал? «Садомазохистский договор»?

— Термин твой, — напомнил он, подходя к противоположной стороне кровати. Между ними лежало пространство размерами два на два метра — расстояние, которое за последние годы стало непреодолимой пропастью. — Ты сама сказала: «Давай сделаем себе больно по-настоящему, раз уж мы всё равно убиваем друг друга». И предложила этот месяц. Я лишь уточнил условия.

Вера поджала губы. Да, она действительно произнесла эти слова неделю назад, когда они сидели на кухне после выхода от нотариуса, и воздух между ними звенел от напряжения, готовый взорваться. Она помнила каждую деталь того вечера: как пахло пригоревшим луком — он пытался что-то готовить, но забыл про сковороду; как дрожали у него пальцы, когда он разливал по рюмкам коньяк, доставленный из бара, который они когда-то вместе выбирали в салоне итальянской мебели; как за окном выла сирена скорой помощи, и звук этот казался до жути уместным, словно саундтрек к финальным титрам их брака. Она сидела, сжимая в руках чашку с давно остывшим чаем, и смотрела на лежащее на столе свидетельство о расторжении брака. Бумажка с гербовой печатью. Пятнадцать лет — одна бумажка.

И тогда её прорвало. «Когда? — спросила она, и голос её, против воли, сорвался на крик. — Когда мы свернули не туда? В какой именно момент? Где та точка бифуркации, в которой наша общая вселенная начала схлопываться? Ты можешь мне сказать, Андрей? Ты, который привык всё проектировать, чертить, рассчитывать нагрузки, — можешь сказать, где треснул наш фундамент?» Он молчал, глядя в свою рюмку, и молчание это было страшнее любых обвинений. Он не знал. Она не знала. Они просто оказались здесь — в точке замерзания, где двое чужих людей делят нажитое и не знают, куда деть общую память.

И тогда в ней, поднявшись откуда-то из самых тёмных глубин обиды и невысказанной боли, родилась идея. Безумная, невозможная, абсурдная. «Давай вернёмся, — прошептала она, и её собственный голос показался ей голосом постороннего человека. — Давай проживём всё заново. Не в разговорах, не в психоаналитических бреднях. Физически. Каждый вечер — один эпизод. Наш первый поцелуй. Первая близость. Свадебное путешествие. Рождение Даши. Ссоры, примирения, болезни, праздники. Восстановим хронологию. Будем вспоминать телом, а не головой. Потому что голова уже всё забыла. А тело… тело, возможно, ещё помнит». Андрей посмотрел на неё тогда диким, непонимающим взглядом. Потом в его глазах зажёгся опасный, мрачный огонёк. «Это похоже на пытку», — сказал он. «Да, — согласилась она. — Но если мы действительно хотим понять, где умерли, — надо пройти по всем кругам. Заново. Осознанно. Месяц. Я даю тебе месяц. А потом мы разойдёмся навсегда, как и планировали, и никто никогда не узнает об этом договоре».

Ночью она не спала, думая, что он сочтёт её сумасшедшей. Но наутро он принёс ей исписанный лист бумаги — своей рукой, архитектурным каллиграфическим почерком. Список эпизодов. Тридцать пунктов — по числу дней в месяце. Начиная с их встречи на набережной, заканчивая вчерашним молчаливым ужином, последним перед походом к нотариусу. «У нас получится не совсем месяц, — заметил он буднично. — Февраль — двадцать восемь дней. Можно сократить до двадцати восьми пунктов. Или сделать по числу лет — пятнадцать ключевых сцен». Она посмотрела на список и вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Рядом с каждым пунктом он проставил даты. Оказывается, он помнил. Помнил дату их первой ссоры — семнадцатое апреля. Помнил день, когда они купили эту квартиру и впервые занялись любовью на ещё не распакованном диване. Помнил всё. И от этого знания стало страшно и одновременно — немного легче. Как будто доказательство того, что их жизнь действительно была, существовала, не приснилась.

Они утвердили правила: каждый вечер, ровно в девять, встреча в спальне. Никаких предварительных разговоров, никаких «пропусков». Каждый эпизод должен быть воспроизведён максимально точно — с теми же словами, прикосновениями, жестами, насколько позволяет память и физические обстоятельства. Никакого притворства, но и никаких комментариев из настоящего — только погружение в прошлое, каким бы болезненным оно ни было. Если один не выдерживает и срывается — эксперимент прекращается, они немедленно подписывают соглашение о разделе имущества и расстаются врагами навсегда. Если выдерживают месяц до конца — получают право на последний разговор. Только один. Где можно будет сказать всё, что осталось недосказанным, и принять окончательное решение: разойтись навсегда или… или попытаться воскресить то, что, возможно, ещё можно воскресить.

Теперь, стоя в спальне перед началом первого эпизода, Вера ощутила, как страх поднимается от живота к горлу, сковывая дыхание. Договор, написанный на бумаге, казался абстракцией. Реальность же — эта комната, эта кровать, этот мужчина напротив — оказалась куда более пугающей. Она украдкой взглянула на часы: ровно девять. Он выключил верхний свет, оставив только ночник на прикроватной тумбочке — золотистое, тёплое сияние, в котором все предметы приобретали размытые, почти сюрреалистические очертания.

— День первый, — произнёс он глухо. — Двадцать шестое ноября, две тысячи восьмого года. Ты помнишь этот день?

— Помню, — её голос прозвучал хрипло. — Шёл снег. Первый снег в том году. Набережная Фонтанки. Мы возвращались с конференции, и ты предложил прогуляться пешком до Московского вокзала, хотя до поезда оставался час и все нормальные люди поехали бы на метро.

— А ты согласилась, — уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. — И твои замшевые сапоги промокли насквозь, но ты молчала и героически хлюпала носом, делая вид, что так и надо.

— Я не хотела прерывать тебя. Ты рассказывал про Гауди и принципы органической архитектуры. У тебя горели глаза. Я никогда не видела, чтобы у человека так горели глаза при разговоре о криволинейных фасадах.

— А ты тогда сказала, что Барселона — твой любимый город, и что Гауди похож на волшебника, превратившего камень в воду. Я запомнил эту фразу.

— Я её вычитала в путеводителе, — призналась Вера, и на её губах появилась почти настоящая улыбка — впервые за много недель. — Хотела казаться умнее, чем есть.

— Я догадывался, — он усмехнулся, и от этой усмешки у неё что-то больно сжалось в груди. — Но мне было всё равно. Ты стояла у парапета, снежинки запутались в твоих волосах, и ты была такая… настоящая.

Они замолчали. В комнате стало слышно, как капли дождя стучат по подоконнику — та же вода, что когда-то была снегом, теперь возвращалась к ним с неба, только в другой форме. Как и они сами.

— Давай попробуем, — выдохнула она наконец. — Как именно мы договорились? Воссоздаём обстановку? Первый поцелуй состоялся там, у воды. Здесь нет набережной.

— Здесь есть пространство, — сказал Андрей, делая шаг к ней и протягивая руку. — И есть память. Представь, что мы там. Снег. Холод. Я стою рядом, говорю что-то про архитектуру, ты смотришь на меня, а потом вдруг — молчание. И мы оба понимаем, что сейчас что-то произойдёт.

Она посмотрела на его протянутую ладонь. Ту самую ладонь, которую она держала тысячи раз — в кинотеатрах, в больничных палатах, на похоронах его матери, при рождении дочери. Ладонь с линией жизни, которая, как ей когда-то нагадала цыганка, дважды пересекается с линией судьбы. Сейчас эта ладонь висела в воздухе, приглашая её вернуться на пятнадцать лет назад.

Она протянула руку в ответ, и их пальцы встретились. Прикосновение было почти электрическим — тактильная память проснулась мгновенно, отозвавшись во всём теле волной мурашек. Его кожа была тёплой, чуть шершавой от постоянной работы с кульманами и планшетами, и такой знакомой, что у неё перехватило дыхание. Она вспомнила: тогда, в две тысячи восьмом, она тоже вздрогнула от неожиданности, когда он коснулся её руки, снимая упавшую снежинку с ресницы. Жест, который не значил ничего — и значил всё.

— Здесь холодно, — прошептала она, закрывая глаза, чтобы лучше представить. — Мне нужно идти, иначе мы опоздаем на поезд, а у меня билет в плацкарт, и я не хочу, чтобы проводница заняла моё место.

— Успеем, — ответил он, и голос его изменился, стал моложе, легче — он тоже пытался войти в роль. — Ты когда-нибудь смотрела на снег над водой? Он исчезает, даже не коснувшись поверхности. Как будто и не было.

— Мы тоже исчезнем, — произнесла она слова, которые, она помнила точно, не говорила тогда, но которые вертелись у неё в голове все эти годы. — Когда-нибудь. Все мы. Так зачем откладывать жизнь на потом?

— Вот именно, — он взял её вторую руку, и теперь они стояли друг напротив друга, сцепив пальцы, как подростки перед медленным танцем. — Я хотел тебе кое-что сказать. Тогда. И не сказал.

— Что? — она распахнула глаза и увидела, что он смотрит на неё в упор, и в его взгляде — нежность, та самая, давно забытая, погребённая под слоями обид, усталости, взаимных претензий. Нежность, которую, казалось, убила проза жизни, — но вот она, жива.

— Я боялся, — признался он. — Что ты исчезнешь. Как этот снег. Что ты уедешь в свой Петербург, и я больше никогда тебя не увижу. А я только что встретил человека, с которым хотел бы прожить всю жизнь.

У Веры защипало в носу. В горле встал ком, который она судорожно попыталась проглотить. Тогда он не сказал этих слов. Тогда он просто поцеловал её — внезапно, почти грубо, в губы, когда она на секунду замолчала, переводя дыхание после быстрой ходьбы. И она ответила, потому что ждала этого поцелуя с первой минуты их знакомства, хотя ни за что не призналась бы в этом даже себе.

— А сейчас? — спросила она, нарушая правило не комментировать настоящее. Плевать на правила. — Сейчас ты тоже боишься, что я исчезну?

— Сейчас ты уже исчезла, — ответил он, и его пальцы сжали её запястья до лёгкой боли. — Ты исчезла постепенно, незаметно, год за годом. И я исчезал вместе с тобой. Поэтому мы здесь. Чтобы понять, когда перестали видеть друг друга.

По его щеке скатилась слеза — одна-единственная, но в полумраке спальни она блеснула как осколок зеркала. Вера не помнила, когда в последний раз видела его плачущим. Кажется, когда хоронили его отца. Он не плакал даже в самые страшные моменты их семейных войн. А теперь — плакал. И от этого зрелища в её груди что-то разжалось, какая-то пружина, которую она затягивала годами, стараясь быть сильной, рациональной, непробиваемой.

— Поцелуй меня, — сказала она, глядя ему в глаза. — Как тогда. Без слов. Просто.

Он отпустил её руки и шагнул ближе. Она почувствовала тепло его тела, запах одеколона с нотами кедра и цитруса, и этот запах ударил по обонятельным рецепторам, вызывая каскад воспоминаний: их первое совместное утро в съёмной квартире на Петроградке, когда он сварил ей кофе и принёс в постель; их поездка в Париж, где они целовались на фоне Эйфелевой башни, как миллионы туристов до них, но им казалось, что они — единственные во вселенной; роддом, куда он примчался прямо с переговоров, и его лицо, серое от волнения, когда он услышал крик новорождённой Даши. Всё это пронеслось в одно мгновение, как кинолента, прокрученная на перемотке.

Он наклонился. Его губы коснулись её губ — сначала нерешительно, почти целомудренно, словно спрашивая разрешения. Она ответила коротким движением, чуть приоткрыв рот. И тогда поцелуй изменился: стал глубже, требовательнее, отчаяннее. Он обхватил её лицо ладонями, как делал всегда, и этот жест был настолько родным, что у неё подкосились колени. Она вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, и внезапно осознала, что они не просто воспроизводят прошлое — они создают новое. Ни один поцелуй в их жизни не был таким: в нём смешались горечь потери, ярость, тоска по утраченному, надежда, страх, нежность и отчаяние. Они целовались так, как будто от этого зависело, продолжит ли Земля вращаться вокруг Солнца.

Когда он отстранился, оба тяжело дышали, словно пробежали марафон. Вера прижала пальцы к губам, всё ещё ощущая фантомное давление его губ. Он смотрел на неё расширенными зрачками, и она поняла, что он так же потрясён, как и она.

— Это было… не так, — произнесла она сбивчиво. — Не так, как тогда. Тогда было легче. Светлее. Мы не знали, что ждёт впереди. А сейчас мы целовались сквозь пятнадцать лет боли. И это было…

— Лучше, — закончил он за неё. — Или хуже. Я не знаю. Я ничего не знаю, Вера. Кроме того, что этот месяц нас убьёт или воскресит. Другого не дано.

Она медленно опустилась на край кровати, всё ещё дрожа. Он остался стоять, прислонившись спиной к дверному косяку, будто не решался подойти ближе. Между ними снова легла дистанция — но теперь она была иной, заряженной, не пустой, а наполненной энергией прожитого мгновения.

— Расскажи мне, — попросила она тихо, — что ты чувствовал тогда, в две тысячи восьмом? Только честно. Не то, что мы говорим в «воспроизведении», а то, что было на самом деле. Это ведь входит в правила? Мы же должны понимать, что происходило внутри.

Андрей потёр переносицу — привычный жест, означавший, что он подбирает слова. За окном шумел дождь, и по стеклу бежали извилистые струйки, похожие на слёзы.

— Я чувствовал ужас, — сказал он наконец. — Дикий, панический ужас. Я ведь тогда только развёлся с Леной, прошло меньше года. Я поклялся себе, что больше никогда не женюсь, не влюблюсь, не привяжусь ни к кому. А тут — ты. С твоими дурацкими замшевыми сапогами, с твоей манерой поправлять волосы, когда нервничаешь. И я понимал: всё. Пропал. После того поцелуя я пошёл к вокзалу и внутри всё пело и кричало одновременно. Я чуть не сбежал. Честное слово, хотел взять такси и уехать в аэропорт, улететь куда-нибудь в Новосибирск, где меня ждал заказ, и забыть тебя. Но не смог. Ты въелась в меня, как вирус.

Вера слушала, затаив дыхание. Она никогда этого не знала. Он всегда казался ей уверенным, спокойным, знающим, чего хочет. А оказывается, за этим фасадом скрывался страх.

— А я, — проговорила она, глядя на свои руки, лежащие на коленях, — я в тот вечер позвонила своей подруге Лизе и сказала: «Кажется, я встретила человека, от которого у меня будут дети». Представляешь? Я, которая всегда считала, что материнство — не для меня, что карьера важнее, что дети — это обуза. А тут — с первого поцелуя — я знала. Знала, что ты станешь отцом моей дочери. Я видела это так ясно, как будто мне показали фильм о будущем. И когда через три года родилась Даша, я вспомнила тот момент.

Она услышала, как он резко втянул воздух. Даша. Их дочь, которой сейчас двенадцать, и которая сейчас жила у бабушки, Вериной мамы, пока родители «решали жилищный вопрос». Девочка, которая научилась читать в четыре года, рисовать — в пять, и которая в свои двенадцать смотрела на них взрослыми, всё понимающими глазами, когда они объявили о разводе. «Я знала», — только и сказала она тогда. — «Это было понятно уже давно. Вы не кричите, не ругаетесь. Просто молчите. Это хуже всего». И эти слова стали для Веры ударом под дых.

— Она сейчас у мамы, — произнесла Вера, и голос её дрогнул. — Она думает, что мы делим мебель. А мы тут…

— Мы тут пытаемся понять, почему её родители превратились в призраков, — резко перебил Андрей. — Потому что мы должны ей хотя бы объяснение. Даша заслуживает правды. Заслуживает знать, что мы не просто «разлюбили», а что случилась какая-то поломка, которую мы не заметили вовремя. Если мы поймём — возможно, мы сможем остаться людьми. Даже если не мужем и женой. Людьми, которые её вырастили и которые уважают друг друга.

— Ты прав, — прошептала она. — Прости. Это я так, слабость.

— Слабость — это нормально, — он оттолкнулся от косяка и подошёл к ней, сел рядом, сохраняя небольшое расстояние. — Мы пятнадцать лет строили из себя сильных. Может, в этом и проблема? Мы не позволяли себе быть слабыми друг перед другом. Боялись, что другой не выдержит, не поймёт, осудит. И в итоге накопили столько недосказанного, что оно прорвало плотину.

Вера повернула голову и посмотрела на его профиль: прямой нос, чётко очерченные скулы, морщинка меж бровей, ставшая за последние годы постоянной. Сколько раз она хотела разгладить эту морщинку пальцем, но не решалась, думая, что он отмахнётся. А может, он ждал именно этого?

— Давай ложиться, — предложил он неожиданно. — Первый эпизод завершён. Мы честно его воспроизвели и даже перевыполнили план по откровенности. Завтра будет второй день. Нам понадобятся силы.

Она кивнула. По правилам, после воспроизведения они расходились по своим углам: он — в гостиную на диван, она — в спальню. Так они жили последние полгода, ещё до официального развода. Но сегодня ей вдруг безумно захотелось, чтобы он остался. Просто лечь рядом, чувствовать тепло его тела, слышать дыхание. Не для секса — для подтверждения того, что он жив, реален, что они оба ещё существуют в одной вселенной.

— Андрей, — позвала она, когда он уже встал и направился к двери.

Он обернулся.

— Останься. Просто полежи рядом. Как раньше. Когда у нас были ночные разговоры перед сном.

Он замер, взвешивая её просьбу. На его лице отразилась внутренняя борьба. Потом он молча снял рубашку, аккуратно повесил на спинку стула — педантизм, выработанный годами, — и лёг поверх покрывала с её стороны. Она выключила ночник и легла рядом, положив голову на подушку, пропитанную запахом их общего дома. Между ними осталось пространство в несколько сантиметров — не пропасть, а скорее нейтральная полоса.

В темноте она слышала, как бьётся его сердце. Или, может быть, это её собственное гулко отдавалось в ушах.

— Второй день, — прошептала она в потолок. — Что там по списку?

— Моя бывшая жена Лена, — усмехнулся он в темноте. — Точнее, эпизод, когда я тебе о ней рассказал. И ты устроила сцену ревности, швырнула в меня пепельницей и кричала, что я никогда не разведусь с ней по-настоящему, потому что всё ещё люблю её.

— Я помню, — она натянуто улыбнулась. — Пепельница была стеклянная, тяжёлая. Ты увернулся, и она разбилась о стену. Мы потом год не могли заделать скол на обоях, и каждый раз, глядя на него, ссорились снова.

— А потом ты сказала, что это наш первый семейный шрам, и предложила оставить.

— Да, — она вздохнула. — Скол до сих пор там, за книжным шкафом. Я иногда на него смотрю.

— Значит, завтра будем воспроизводить ревность и битьё посуды? — в его голосе прозвучала ирония, но сквозь неё пробивалась тревога. — Я не хочу, чтобы ты снова швырялась предметами. У нас мало уцелевшей посуды.

— Купим пластиковую, — ответила она. — Или будем бить что-то небьющееся. Подушками, например.

— Подушками сцену ревности не изобразить, — он повернулся на бок, и она почувствовала его взгляд на своём лице. — Придётся найти реквизит. Или просто проговорить. Мы же не обязаны дословно воспроизводить бытовое насилие. Важно воссоздать чувства, так?

— Чувства, — повторила она задумчиво. — Тогда я чувствовала страх, что ты всё ещё принадлежишь ей. Что я — всего лишь замена, временная фигура, пока ты не вернёшься к прежней жизни. Лена была красивая, успешная, у неё была своя галерея, она вращалась в богемных кругах. А я — редактор из провинции, с амбициями и без связей. Я дико комплексовала.

— Ты никогда мне этого не говорила.

— Мы вообще мало говорили о том, что чувствуем, — она прикрыла глаза, и перед внутренним взором проплыли вереницы недосказанных фраз, накопившихся за пятнадцать лет. — Мы говорили о кредитах, об отпуске, о школе для Даши, о ремонте. Но никогда — о том, что у нас внутри. Я думала, что ты сам должен понимать. Ты думал, что я сама должна понимать. И мы играли в молчанку, пока не разучились слышать друг друга.

— Может, этот договор — наш последний шанс научиться? — спросил он, и в его голосе было столько надежды, что у неё сжалось сердце.

— Может быть, — ответила она. — Или последний шанс добить друг друга окончательно. Посмотрим.

Они замолчали. Дождь за окном стих, и в тишине стало слышно, как посапывает старый холодильник на кухне, как шумит вода в трубах, как ухает филин где-то в парке напротив. Квартира жила своей жизнью, наполненная отголосками прошлого. Вера вдруг явственно представила, как они въехали сюда — молодые, полные планов; как красили стены в гостиной в цвет «кофе с молоком» и перемазались краской с ног до головы; как впервые привезли из роддома Дашу, крохотный свёрток, и положили в кроватку, собранную Андреем по инструкции за три бессонные ночи; как учили дочь делать первые шаги, и она топала от дивана к креслу, а они сидели на корточках, раскрыв объятия, и мир сужался до этого треугольника — папа, мама, малыш. Где потерялось это ощущение команды? Когда их «мы» превратилось в «я» и «он»?

Она заснула незаметно, под мерное дыхание Андрея, который тоже провалился в сон. Им обоим снился снег — мокрый, ноябрьский снег, падающий в чёрную воду канала и исчезающий без следа. Только теперь они стояли не на набережной, а в пустой спальне, и снег шёл сквозь потолок, заметая кровать, подушки, их самих. Они пытались что-то сказать друг другу, но слова замерзали в воздухе и падали к ногам ледяными кристаллами, а потом и вовсе таяли, не долетев до адресата.

Проснулась Вера от того, что в окно било солнце — яркое, неожиданное после вчерашнего ненастья. Часы показывали восемь утра. Андрея рядом не было, но на его подушке осталась вмятина, а на тумбочке стояла чашка с остывшим кофе и записка, написанная знакомым каллиграфическим почерком: «Ушёл в офис. Вернусь к шести. Вечером — эпизод №2. Купил пепельницу. Не стеклянную. А.»

Она улыбнулась, представив, как он выбирает пепельницу в хозяйственном магазине, и улыбка получилась растерянной, почти детской. Затем накатило привычное утреннее ощущение пустоты, но теперь оно было сдобрено странным привкусом — ожиданием. Чего? Нового вечера. Нового возвращения в прошлое. Впервые за долгое время ей хотелось, чтобы день прошёл быстрее.