Ответишь за все, обещаю

Глава 6.

Глава 6.

Тимоти Митчелл

– Стейси! – зову негромко свою горе-жену.

Она лежит, вся закутанная в плед и не шелохнется. Ни звука. Только дыхание – иногда нормальное, иногда чуть судорожное – выдает, что передо мной живой человек, который просто спит.

– Стейси, милая!

Точно спит. Если бы не спала – не посмела бы проигнорировать второй мой зов. Ну и хорошо, ну и ладно. Сегодня задал ей хороший урок, потому что за последние две недели забаловал. В очередной раз убедился, что с женщинами по-хорошему нельзя, не понимают они такого к себе отношения. Лошади понимают, собаки понимают, женщины – нет. Уж сколько я свою воспитывал, дрессировал можно сказать, был уверен, что все понимает – нет, забыла все правила поведения при этом сержанте.

Раскрываю плед и осторожно, стараясь не тревожить жену, рассматриваю ее тело. Гематома в средней части спины, синяки на ногах – ничего страшного, за одеждой не видно. А вот то, что не сдержался и разок хорошенько проехался по ее личику мне не нравится. Нет, неделю дома посидит – не обломается, конечно. Главное, чтобы вот такие сержанты Сэмы без предупреждения в дом не заявлялись. Сделать-то они мне ничего не сделают, а вот взволновать Стейси, поселить в ее глупенькой головке нехорошие мысли могут. Стейси, конечно, наивная до глупости, но после первого раза, когда кто-то вселил ей в голову мысль, что от мужа можно уйти и специальные организации помогут на первых порах, практически без труда нашел и доходчиво объяснил, что мы теперь вместе до конца.

Нежно втираю противовоспалительную мазь на гематому на спине, осторожно обрабатываю синяк на лице. Возможно, прикосновение вызывает все же боль, потому что, когда начинаю обрабатывать синячки около плеч, из Стейси вырывается тихий всхлип и она дергается всем телом.

– Ш-ш-ш, – успокаивающе шепчу ей, – спи, спи, еще не утро.

Стейси делает еще пару судорожных вздохов и снова погружается в сон. Моя девочка. Моя послушная девочка. Если бы ты всегда была такой! Мне бы не пришлось учить тебя жизни, жили бы без этих ссор и счастливо. Ведь главное в жизни – это ты и я. Жизнь Альфреда и Дженни вообще нас не касается и полицейский – этот не тот человек, перед которым надо распинаться, расхваливая чужого мужа и чужую любовь. Я – твоя любовь, ты – моя любовь. Я зарабатываю деньги и забочусь, чтобы ты была одета и накормлена, ты – обеспечиваешь уют и надежный тыл. У нас идеальная семья. А ты с горящими от восхищения глазами хвалишь чужого мужа. Хватит того, что по работе приходилось терпеть этого Альфреда. Слабак! Подкаблучник! Потому и прожил недолго, в бизнесе не место слабакам!

Час ночи. Впервые за всю жизнь не могу уснуть. О Стейси вон, среди ночи начал заботиться. Люблю ее все же, не любил бы – не ухаживал бы так сейчас. Красивая, свернутая в калачик и одеяльце, выглядит такой милой и беззащитной. Даже отметины, что оставил днем, не портят ее красоту. Целую жену в щеку и тянусь за стаканом с водой. Отчего ж не спится и незнакомое мне ощущение тревожит душу. Еще и отвратительно-желтая луна нагло лезет в окно. Стейси не зашторила окна на ночь. Прикрываю себя и свою семью от наглого взгляда небесного тела – задергиваю шторы наглухо.

Глава 7.

Стейси Митчелл

Все смешалось. Измученные тело и мозг погрузились в сон достаточно быстро, но вряд ли его можно было бы назвать целебным. Я специально не зашторила окно, чтобы ярко-желтая луна светила, не давала полностью погрузиться во тьму, коей была сейчас моя жизнь. Последняя надежда, что я смогу сбежать от Тима умерла тогда, почти год назад.

Не увязнуть в пучине отчаяния помогали мои иллюзии. Иллюзии, которые порождал мой бедный глупый мозг. То это была ложная надежда на то, что ребенок исправит ситуацию. Эта иллюзия разбивалась особенно долго, особенно больно. То иллюзия того, что я приспособлюсь к Тиму, выучу его привычки, не буду перечить, и он поймет, что я приняла его правила и хотя бы перестанет поднимать руку.

Ложь! Все ложь и обман! Рано или поздно дело кончится тем, что он попросту убьет меня, а потом сфабрикуют дело: Стейси Митчелл, супруга Тима Митчелла по неосторожности оступилась и упала. От осознания этого трясло, будто у меня появился жар, и я легла, укутавшись в одеяло.

Болела голова. В ушах то появлялся, то исчезал непонятный шум, гул. Иногда всплывали из ниоткуда картины-фрагменты сегодняшней нашей «ссоры» и также уплывали. Апатия накрывала с головы до ног, не хотелось ничего. Тим «великодушно» разрешил отсидеться в спальне, сказав, что сам разогреет себе ужин. А мне принес стакан горячего молока с медом. От такой заботы хотелось плакать, выплеснуть бы ему в лицо это молоко. Да разве я посмею!

Не приняла душ, не почистила зубы, я просто укуталась в одеяло и лежала, смотрела в потолок. Ярко-желтая луна заботливо подглядывала в окно. Я ощущала себя той несчастной девушкой из легенды, которую злая мачеха заставляла таскать воду в дырявом ведре и избивала за отсутствие воды. Почему Луна забрала девочку к себе, унесла, избавила от всех страданий и боли? Почему мне никто не поможет? Разве живя с Тимом, я вот точно также не таскаю воду в дырявом ведре?

Верхом цинизма казалось то, что когда Тим принес молоко, поинтересовался делами моего старшего брата.

– Как дела у Николаса? В последний раз я слышал, что у него опять долги по кредитам? Если будешь звонить матери, спроси, возможно, смогу поддержать.

Доброта? Забота? Отнюдь! Я знаю, что он проследит, чтобы я передала родителям его слова. И завтра мне придется обязательно это сделать. Не ради Ника, а ради себя: то, о чем попросил Тим должно выполняться без рассуждений. А матери и отцу очень нужно, чтобы кто-то вытаскивал из всех передряг их любимого сыночка. Ненавижу его! Ненавижу их! И себя такую беспомощную тоже ненавижу. Пусть бы Тим сам звонил и предлагал помощь всем, кто поддерживает его зверства. Избавил бы меня от этой унизительной процедуры.

Измученное сердце скачет-вырывается из грудной клетки, рваные всхлипы просятся наружу, и я их не сдерживаю, все равно Тим не слышит, значит, можно. Скачущее сердце заставляет встать, несмотря на слабость во всем теле. Не могу вздохнуть полной грудью. Открываю окно. Мартовский ветер треплет волосы, холод пробирается под кожу. Мне все равно. Все равно. Заболеть и умереть не самый плохой из всех возможных финалов моей жизни.

Только судьба, видимо, со мной не согласна. Даже Луна как-то по-строгому смотрит на меня за крамольные мысли. А ветер, внезапно усилившийся несколько раз, с треском захлопывает окно.

Кажется, Луна снова подобрела. Я, наверное, брежу, раз начинаю олицетворять небесное тело. Это удел поэтов, в моей же жизни из поэтичного только… только ничего. Не знаю зачем, но слабо машу Луне руками и отправляюсь в кровать. Лучшее, что я могу для себя сейчас сделать – выспаться и набраться как можно больше сил. Сегодня и завтра я точно могу не бояться Тима, понапрасну не тронет, а вот что будет дальше – неизвестно.

Слезы стекают и с сами же высыхают на щеке. Луна продолжает укутывать светом, баюкать, пока я не погружаюсь в смесь каких-то видений.

…Огромный темный волк сажает меня на спину, катает по лунному полю. Нам хорошо, мы вместе воем на луну. Воем, и нам смешно, радостно! Катаемся по траве, воем и катаемся, воем и смеемся-заливаемся. Только внезапно я остаюсь совсем одна. И даже хуже, чем одна: замечаю, как ко мне подползает противная, золотистого цвета змея. Она трогает меня, гладит спину, ноги, прикасается к плечам. Хочу сказать, чтобы она убиралась отсюда, но получается только судорожно вздохнуть. А она продолжает втирать свой холодный яд, который приятно охлаждает, но в итоге убьет меня, у может и уже убивает.

Глава 8

Открываю глаза. Тим еще спит. А у меня привычка, выработанная не первый год: ставлю будильник и все равно просыпаюсь на 10 минут раньше. Проспать нельзя: надо успеть приготовит завтрак и красиво сервировать стол; допустить звонка будильника тоже нежелательно: у Тима портится настроение. Так что выключаю телефон, привожу себя в порядок и отправляюсь на кухню. Мне везет хотя бы в том, что к завтракам Тим неприхотлив, а вот обеды и ужины должны быть разнообразными, обильными. Включаю кофемашину, намазываю подсушенные тосты арахисовой пастой и кладу сверху кружочки бананов. Успеваю секунда в секунду: Тим как раз появляется на пороге кухни.

– Умница, то, что я люблю, – целует в щеку и садится за стол. Недолгий завтрак сопровождается обычным семейным диалогом: Тим спрашивает – я отвечаю.

– Подойди ко мне, – требует Тим сразу после завтрака.

Трогает след от синяка, который успел пожелтеть, внимательно рассматривает. Наконец, выносит вердикт:

– Вот эту херню надо будет хорошо замазать тональным кремом. И в области шеи и плеч посмотри. Завтра аукцион, в 15.00 за тобой заеду, будь, пожалуйста, готова.

– Да, конечно, Тим.

Тим приподнимает бровь и вопросительно смотрит на меня. Мне знаком этот знак: легкая степень недовольства, которая может легко перерасти в высокую. Признаюсь, мой косяк. Голос прозвучал фальшиво. Целую Тима в щеку и с должной интонацией, но избегая переигрывания произношу:

– Конечно, я буду готова, милый. Выберу одежду, украшения, пришлю фото, чтобы с тобой согласовать. А вот волосы…

– Водителя после обеда отпущу. Можешь звонить ему, Майкл тебя отвезет в парикмахерскую.

– Спасибо, милый. Я не подведу тебя.

– Ох, Стейси. Очень на это надеюсь. Будет выставлена картина «Логово», принадлежит перу малоизвестного художника с загадочной судьбой, написана аж в XVIII веке. Мне бы очень хотелось приобрести ее.

– Надеюсь, у тебя все получится. Милый, с вечера приготовила два костюма и рубашки к ним. Выбери, пожалуйста, какой наденешь на работу? И скажи, что подготовить к аукциону. Или ты в рабочем?

Конечно, Тим не идет на аукцион в рабочем костюме, хотя я забочусь о том, чтобы любая его одежда выглядела идеальной. После небольших раздумий выбираю и себе наряд: платье с рукавами три четверть и цвета графит, расшитое в верхней части неброскими пайетками, золотой браслет – подарок Тима и аккуратная черная сумочка. Делаю идеальный неброский макияж, остальное – дело парикмахера. Получается неплохой результат, тем более мои отметины на лице и плече не замечает даже парикмахер, хотя, быть может, она тактично промолчала.

Аукцион для меня – как рулетка. Тиму нравится приобретать дорогостоящие редкие вещи, однако он весьма требователен к ним, не каждая вещица вызывает у него интерес.

Иногда аукцион – как прогулка. Неутомительная беседа с бизнес и другими партнерами, разглядывание любопытных лотов, размеренный голос ведущего, красивые женщины и мужчины…

Иногда же сидишь как на пороховой бочке, от всего сердца желая Тиму получить вожделенную игрушку. Нетрудно догадаться, кто будет пострадавшим от его плохого настроения, если он не получит любимую вещь.

Первый час аукциона Тим откровенно скучает: фарфоровые куклы-статуэтки, винтажные игрушки, старинная лампада и прочее его мало интересует. Все его внимание сосредоточено на какой-то картине, хотя особый интерес к искусству я у его никогда не замечала.

Мне спокойно и даже хорошо в этом обществе. Возможно, потому, что еще один день почти прожит. Мы приедем домой, поужинаем, примем душ и ляжем спать. Скорее всего Тим устанет и не будет лезть к моему телу. А завтра будет еще один день. Тревожный или почти спокойный – еще неизвестно, а гадать бесполезно.

Но вот почти всегда спокойный Тим начинает беспокоиться, постукивать носком ботинка об пол – верный знак того, что он жаждет обладать какой-то вещью на аукционе. Я же была от живописи так далека, что даже не спросила работу какого художника и почему он жаждет заполучить, что изображено на полотне. Тим эту оплошность также оставил без внимания. А еще взял у официанта два бокала шампанского – себе и мне.

– На удачу, дорогая. Я должен ее заполучить. Даже Альфреду это не удалось. А мне должно повезти.

Еле слышный звон чоканья. Только я не успеваю пригубить даже каплю, какой-то неосторожный мужчина задевает локтем и игристый напиток проливается на пол, оставляя капли и на моем безупречном костюме.

– Ох, Стейси, беда ты моя, – качает головой Тим, хотя моей вины вообще не было.

Обижаться на Тима бесполезно. Обижаться на Тима – накликать беду на свою голову. Поэтому просто отпрашиваюсь у мужа в дамскую комнату.

– Пять минут, Стейси, не больше, – строго указывает Тим.

Да, знаю, через пять минут вынесут лот, ради которого Тим собственно и пришел сюда. Быстрыми шагами направляюсь в туалет, чтобы протереть мыльным раствором пятно на любимом платье Тима. По моим расчетам пяти минут как раз хватает, чтобы затереть пятно. Поспешно выхожу из дамской комнаты как кто-то грубо тянет за локоть. Приглушенный свет не показывает его лица, но я решаю, что задержалась больше положенного и это рассердившийся Тим пришел за мной. Но проговорить слова-оправдания не успеваю, голос, гораздо грубее привычного для меня, просит, нет, требует:

– Миссис Митчелл, советую увести отсюда мужа и самой убраться побыстрее, до покупки картины. Иначе платить будете оба, и цена вовсе не понравится, как не понравилась Альфреду Миллсу. Знакомое имя, не так ли?

Глава 9

Не могу произнести ни слова. Вся моя жизненная энергия, весь мой фокус внимания каждую минуту моей жизни направлены на то, чтобы угодить Тиму, предупредить его желания, выполнить все, что по его мнению я должна выполнять. У меня просто нет никаких сил просить его отказаться от его желаний. Это опасно. Это бесполезно.

– Это бесполезно, сэр. Позвольте моему мужу самому решать, что и за какую цену приобретать на аукционе. Простите, я спешу.

Незнакомец больно хватает за локоть и заставляет развернуться к нему лицом.

– Что вы делаете? – возмущенно заявляю ему. Оказывается, у меня есть силы возмущаться, или это только перед Тимом я превращаюсь в покорную овцу?

Вообще-то, скорее всего так и есть. В обществе Тим не допускал даже косых взглядов мою сторону и сам вел себя чаще всего весьма предупредительно. Особенно там, куда могла просочиться пресса. Подать пальто, , раскрыть зонт, подвинуть стол, открыть дверь – его манерам позавидовал бы любой аристократ.

– Я спешу к мужу, – еще раз добавляю, теперь уже глядя прямо в глаза незнакомцу. В темных глазах скрывается мрак, жесткие губы слегка поджаты, в выражении лица нет даже намека не то, что на человеческую теплоту, а даже на любезность в рамках делового этикета. Только на мгновение вижу как глаза из темных превращаются в ярко-янтарные, сверкают – будто огнем полыхают.

– Я вас предупредил. Картина все равно у вас надолго не задержится, а вот жизнь ваша... Впрочем, может, вы верите, что помогут деньги, связи или что у вас девять жизней... – нет. На все отвечаю разом, Стейси Митчелл – нет.

Проскальзываю в глубину зала, без труда нахожу Тима. Похоже, на этот раз он оставил без внимания мое опоздание на пару минут, нетерпеливо тянет меня в сторону картины:

– Она прекрасна, Стейси, и она должна быть моей.

Я вижу, как возбужден Тим, он горит этой идеей. Он сейчас ничего не видит и не слышит вокруг. Бесполезно его уговаривать или отговаривать, но…

…но взгляд темных глаз, за мгновение превращающийся в янтарный, пламенный пугает даже больше.

– Милый, она… она пугающе-страшная. Может, нам стоит подобрать другую картину… пожалуйста…

Тим не отвечает. Взгляд говорит больше слов. Я знаю, что мне стоит остановиться, промолчать. Ненавижу того незнакомца, который нагрузил меня непосильной задачей. А самое страшное – я спиной чувствую его взгляд. Он направлен мне на затылок и это место печет, словно пламенно-янтарные глаза действительно обладают свойством обжигать.

Чувство абсолютного бессилия накрывает с головы до ног. Я боюсь того, кто сидит рядом со мной, но и от испепеляющего мой затылок взгляда мне тоже страшно. Я даже не могу свернуться калачиком и спрятаться, не могу опустить глаза, я прекрасно знаю свои обязанности, отлично осведомлена о том, как должна вести себя в обществе и ряд правил мной сегодня уже грубо нарушен. Наивно думать, что Тим этого не замечает. Замечает! Еще как! И найдет место и время напомнить мне об этом.

Я сохраняю на лице легкую улыбку. На моем лице должна быть маска. Никто не должен заметить, что сейчас со мной происходит. Подношу ладонь Тима к своим губам, целую, наклоняюсь и шепчу:

– Я себя плохо чувствую, Тим, пожалуйста, мы можем вернуться домой?

Я знаю, что со стороны кажется, будто мы обмениваемся милыми любезностями, но кто бы знал, как колотится в груди сейчас сердце. Тим не показывает недовольство ни взглядом, ни словом. Угрозы просто витают в воздухе, облачаются в безобидные слова:

– Милая, ты же знаешь, как для меня важна эта картина…

– Тим, пожалуйста…

Тим берет меня за руку, и мы выходит из главного зала. Я не верю. У меня получилось? Не может быть, не может! Жуткий страх за последствия моего поведения и ликование соединяются в единое целое, невероятно опьяняющее целое.

Только вот моя радость продолжается недолго: Тим усаживает меня в удобное кресло в коридоре, чуточку приоткрывает окно.

– Так лучше?

Теряюсь, не знаю, что сказать. Вроде, должна согласиться. Но после моего кивка головы он же уйдет за картиной.

– Да. Пожалуйста, не оставляй тут меня одну.

Тим нависает, с прищуром, от которого я съеживаюсь на глазах, смотрит на меня. А потом выдает фразу, от которой сердце прыгает вниз, фразу, которая не предвещает для меня ничего хорошего:

– Я ненадолго, милая. А дома нас ждет непростой разговор.

Глава 10.

– Я ненадолго, милая. А дома нас ждет непростой разговор…

Слова проникают в мозг битым стеклом и продолжали терзать, хотя Тим не задержался ни на минуту и поспешил туда, где продают его фетиш, его идею фикс, как оказывается, за последние несколько месяцев – картину, несущую для нас погибель.

На минуту, мне кажется, я даже смиряюсь: погибель так погибель, не так уж и много хорошего было в моей жизни. Да и, если я останусь жива вопреки угрозам незнакомца, вряд ли о смерти Тима буду долго страдать. Стокгольмский синдром во мне погиб в зачаточном состоянии, и я не боготворила своего тирана. Я просто боялась диким, животным страхом, который лип, просто лип во все внутренние органы, заставляя трепетать.

Однако как-то скоро меня осенило, что я не хочу умирать, что я вообще-то еще и не жила, что мне надо побороться с этой или против этой картины! Но блин и быть битой Тимом я не хотела!

Мама!.. Не знаю, насколько уместно восклицать это слово в моей ситуации, потому что надежды на ее помощь практически нет. Но даже мизерным шансом я должна воспользоваться. Беру телефон, воровато оглядываюсь по сторонам и, вздохнув с облегчением, потому что никого рядом не было, набираю номер.

– Привет, мама. Я соскучилась…

Делаю небольшую пауза, чтобы услышать в ответ… чтобы что услышать: «Я тоже соскучилась»? Да, мне бы очень хотелось что-то такое, теплое, что поможет справиться со страхом. Наворотила я дел, только начинаю осознавать всю тяжесть всего: солгала о своем самочувствии, пыталась манипулировать. Да, во все это делалось как бы во благо, но ведь это ни разу не учтется Тимом. А насчет лжи по мелочи и без мне только неделю назад был сделан строгий выговор с не менее строгим трахом.

– Привет, Стейси. Передавай большое спасибо мужу. На прошлой неделе он закрыл задолженность по кредиту Николаса за целых три месяца. Вот бы если бы Тим еще и на работу пристроил, под его крылом-то Николас бы смог вырваться в люди.

Можно, я не буду больше слушать про Николаса и его долги? И о том, какой мой муж хороший тоже не буду? Тим далеко не дурак, он работает только с очень проверенными людьми, потому его бизнес и процветает. Николаса он даже близко не подпустит в свою компанию даже в качестве уборщика.

– Мам, может, вы к нам придете в гости? Вот заодно ему в лицо и скажете спасибо. Мы сейчас на аукционе, но через пол часа будем дома. Как тебе идея?

Если родители придут к нам, Тим меня сегодня точно не тронет. Отсрочка, конечно, не значит, что наказание не наступит вообще, но пусть это будет не сегодня, пожалуйста! Затаив дыхание, жду ответа мамы:

– Что случилось, Стейси?

Стараясь говорить как можно тише, признаюсь маме в своей проблеме:

– Мама, Тим сердится на меня… Я… в общем, сегодня я..эээ совершала поступки, которые его всегда злят, и мне бы хотелось…чтобы вы...

– То есть, Стейси, ты не хочешь отвечать за свои поступки? Ну что ты вечно как маленькая?

Если бы у меня была дочка, если бы у нее был муж-Тим, я бы бежала с всех ног, чтобы спасти ее. Мне же приходится оправдываться, снова и снова, перед всеми!

– Я готова отвечать за свои поступки, но не таким же образом, мама! Я.. я очень прошу.. А сколько осталось кредитов у Николаса? Хочешь, я как-нибудь попрошу у Тима, чтобы он и их закрыл? Постараюсь попросить?

– Охх, Стейси, Стейси. – Мамин укоряющий голос болью отзывается в груди. Я знаю, что она мне не верит. Она, как и я, прекрасно знает, что долги и кредиты Николаса погашаются на определенную сумму после очередного воспитательного вечера в нашей семье. Чем строже воспитательный процесс – тем большая сумма списывается с долга Николаса. Тим отлично выдрессировал мою семью. И сейчас за это так обидно…

Я не знаю, мама первая выключила телефон или … это тот, с янтарными глазами:

– Зачем вы разговариваете с глухими людьми?

– Вы? Как вы так можете? Это мой телефон…

Но незнакомец, с которым мы слишком часто сегодня пересекаемся, будто и не слышит: