C любовью, Шерил

"Я потерял счет дням. Боль заставляет меня падать на пол, все лицо у меня из-за этого разбито и покрыто коркой из засохшей крови. Своим видом я пугаю мальчиков. У меня очень сильно звенит в ушах, мне постоянно кажется, что сквозь этот звон я слышу чей-то крик. Я будто отравлен. Трюм (это так называется на их языке), тесная коробка из дерева, в ней нет воздуха. Мы все смотрим в темноту, сидим у стены и тихо стучим.

Мужчины мне не говорили, но я и сам понял, что это за крики. Это матросы издеваются над нашими женщинами. Чуть позже мы узнаем, что некоторые маленькие дети, которые были при них, умерли. Времени больше нет, и я сообщаю мужчинам свой план. Он довольно прост. Мы передаем его методом стуков – дальше и дальше, по трюмам. Превратиться в мёртвых – легко. Мертвый груз не будет иметь никакой ценности.

Корабельный врач будит меня, поливает холодной водой мою голову. Сейчас он выступает в роли переводчика. Он должен доставить нас на их землю живыми – это все, что он пытается мне сказать. Я долго смотрю ему в лицо и в тусклом свете вижу перед собой маленького и печального, некрасивого человека. Для меня они все на одно лицо. Они все похожи на уродливых больших рыжих обезьян. Хотя именно этот человек не выглядит безжалостным негодяем. Ну и для чего же он сам отправился в этот путь? Ради приобретения богатства или из-за своего больного любопытства? Мне интересно, о чем он думает. Я делаю попытку приподняться ему навстречу, но у меня не хватает на это сил. Темнеет в глазах. После этого я начинаю думать, что в нашем трюме я умру первым. Доктор тоже думает об этом. Он сердится и кричит, а затем хватает мою руку, кладет на свое плечо и рывком сдергивает меня с постели. Мы медленно поднимаемся на палубу.

Я чувствую свежий морской ветер. Глаза болят от ослепительно теплого света, простора и бескрайней синевы. Я смотрю вверх и вижу серые паруса. Они прямо надо мной, близко, как облака в горах. Их много, они огромные и уходят в небо. Весь корабль похож на сильного морского зверя. Мы точно летим над океаном. Паруса – наши крылья. Земли нет. Будто ее нет совсем. Мир и правда, очень, очень большой.

Капитан сидит за большим столом, в очень большой, светлой каюте. При виде меня он кривит лицо. Он постоянно называет меня "маленьким дикарским царьком". Он сообщает, что принял решение расстрелять меня на глазах у наших людей. Но перед этим он обещает выбросить за борт кого-нибудь из наших детей. Я молча стою перед ним. Я подозреваю, что он блефует, ведь на самом деле, никто из нас ему не принадлежит.

Доктор уводит меня к себе и уговаривает принять лекарство. Но мне не становится лучше. Наоборот, боль во мне теперь такая сильная, что я падаю на пол прямо в его каюте и на время лишаюсь зрения, и слуха. Но теперь я лучше понимаю себя. Это все не из-за коробки (трюма). То, что я чувствую – на их языке называется – "ненависть". Я действительно ею отравлен. В моих жилах теперь не кровь, а сок ядовитого растения. Ненависти во мне столько, что нам с ней тесно в их деревянном трюме и на их корабле. Она размером с океан, и она меня душит. Именно она вызывает эту боль и эти жуткие приступы слепоты.

Прежде чем доктор снова приходит за мной, я успеваю рассказать своим о расстреле и, на всякий случай, назначаю для них нового Хранителя. В случае моей гибели им должен стать Ивер Ламелия. Он немного старше меня, и я ему полностью доверяю. Так же, я прошу их всех оставаться единым целым. Навсегда. Я прошу их не бояться, держаться друг за друга, до конца. Я знаю, что умирать трудно. Мы все сильны и жизнелюбивы. Мы все хотим жить, но я, на всякий случай, со всеми прощаюсь.

Корабль сопровождают дельфины. Их черные спинки синхронно взмывают над поверхностью воды. Они совсем близко. Я люблю дельфинов, поэтому улыбаюсь, когда смотрю на них. Доктор сердится. Он хватает меня за шею, склоняет мою голову к себе и что-то шипит. Он называет меня "ребенком". Иногда я и сам забываю о том, насколько я еще молод. Но я думаю, что в этом случае, возраст не имеет никакого значения. Дельфины прекрасны и умны, они священны, как боги. И человеку вполне естественно улыбаться, глядя на них.

Меня встречают двое. Капитан и тот, второй, который мне уже хорошо знаком. Предавший и меня, и всю Визарию, сейчас он невозмутимо смотрит мне в лицо. Я не могу предугадать его действий, потому что передо мной по-настоящему страшный, холодный, каменный человек. Меня пробирает дрожь при одном взгляде на его крупное, точно вырубленное лицо. Даже капитан этого огромного корабля по сравнению с ним – слаб. Я думаю, если бы я мог убить его, то в этом мире стало бы на порядок меньше зла и хаоса.

Этот человек давит на нас своей волей. Он сильнее капитана, но он отнюдь не сильнее меня. Я уже знаю, в чем его слабость. И это довольно скучно. Он всего лишь безумно жаден. В его глазах я ценный товар. И чем дальше мы уходим от моей разоренной земли, тем дороже становлюсь и я, и все те, кто заперты в трюмах. Я недолго говорю с ними обоими. Я всеми силами пытаюсь донести, что именно с нами происходит. Капитан злится, бьет меня по лицу. Но он все понимает правильно. Удивительно, но наши жизни спасает жадность одного человека.

К своим меня теперь не допускают. Каюты прослушиваются, мы больше не можем общаться через стук. Но мне удалось добиться того, чтобы наши люди получали больше питьевой воды и, самое главное, чтобы наших женщин больше никто не трогал.

Доктор забрал меня к себе. Он не спускает с меня глаз. Первые ночи я заперт в кладовке. Чуть позже он понимает, что я для него не опасен. Но он по-прежнему прячет от меня карты, компас и все ножи, что есть в его каюте. Мы с ним часто сидим на корме. В лицо летит соленая морось, солнце жжет макушку, свежий ветер треплет одежду. Я слушаю чужую речь и учусь языку.

Я замечаю, что он тоскует. Мысли легко читаются на его лице. Когда матросов зовут на обед и мы остаемся на палубе одни, я спрашиваю доктора о том, что его так сильно гнетет. Он долго молчит, смотрит вдаль. На линии горизонта собирается гроза, в темных тучах сверкают молнии. Ветер усиливается и волны становятся все выше. Доктор крепко хватает меня за плечо. Он бормочет что-то неразборчивое. Я вслушиваюсь и понимаю, что он говорит про вину и про то, что, отправляясь в это плавание, он ожидал увидеть совсем другое. Он говорит о том, что восхищен нашим народом, его молчаливой сплоченностью и силой духа. Он восхищен нашими городами, потрясен нашей самобытностью. И что он, как и многие в его стране, считал нас дикарями, почти животными. После этого он смотрит мне в лицо и отчетливо произносит: "Прыгай в воду, если хочешь. Если так тебе будет легче, то уходи. Ты еще слишком молод и мне так сильно жаль тебя. Я не знаю, что ждет тебя впереди, но я уверен, что эта жизнь будет ужасна". Я выслушиваю его и качаю головой. Я отвечаю, что уже давно бы это сделал, если бы только захотел. Но нет. Я очень силен и буду силен до тех пор, пока я буду жив. Я должен позаботиться о тех, кем до отказа забиты трюмы. В этих трюмах находятся мои люди. А я, по-прежнему, их Хранитель".

Шерил дочитала и вернула бумагу на стол. Она не замечала того, как дрожат ее руки. В кабинете было тихо, лишь громко тикали старинные напольные часы. Не было слышно ни человеческой речи, ни стука, ни шороха. Ей стало жутко в этой цокающей одинокой тишине. Она быстро вышла из кабинета и направилась было вниз, к людям… Но услышав с лестницы голоса работниц, остановилась. Все было как обычно. Ее ферма. Люди, знакомые с детства, привычные звуки и запахи.

Она вернулась в кабинет и увидела забытые на краю стола книги. Теперь ей все виделось по-другому. Она хотела увлечь его книгами? Эти сочинения, чьи-то многолетние труды меркли перед теми строками, что она только что прочла. Эти строки были живыми, и они как будто отхлестали ее по щекам. Лицо ее горело.

Нужно было просто оставить книги и уйти. Корнуанцы обладают даром, которого нет у жителей материков. Шерил про это уже знала. Она знала, что он поймет, то, что она была в кабинете и трогала его записи. Хотя… если он не прятал эти бумаги, то, возможно, ему действительно все равно кто их увидит. Гадать было бесполезно. Можно было просто спросить.

Шерил решила отнести книги в его комнату. Сердце у нее еще громко колотилось, ладони были влажными и влажный отпечаток остался на глянцевом бумажном корешке «Айвенго», который она опустила на угол узкого, простого, не покрытого скатертью деревянного стола.

В комнате корнуанца было тепло и сухо. Пахло сухим деревом и немного печным дымом. Видимо сегодня ветер заворачивал дым и задувал его в окна. Шерил осмотрелась. Прежде, не исключая и прошедшего лета, она много раз ночевала в этой комнате. В теплую пору работы на ферме было в разы больше и ей почти каждый день приходилось задерживаться, допоздна заканчивая дела на кухне.

В конце дня, сполоснув кастрюли и ведра, уставшие девушки расходились по домам и в «молочном домике» сразу становилось тихо, пусто, по-домашнему уютно. Шерил осматривалась, проверяя, закрыта ли заслонка в печи, убраны ли в погреб свежие сыры и сливки, приоткрывала льняные полотенца над подходящими в формах хлебами.

Ближе к ночи, хозяйка фермы шла в кладовку, брала из шкафчика полотенце, кусочек мыла и выходила на улицу. Разбрызгивая вокруг себя воду, она умывалась, стоя у крыльца и черпая горстями прямо из большой деревянной бочки. В это время мотыльки над ее головой бесшумно кружили и бились в стекло подвешенного под козырьком светильника, а вокруг была уже глубокая, наполненная звуками, ночь. Шерил приподнимая до колен свои юбки, поливала из ковшика прохладной летней водой на уставшие за день, гудящие босые ноги. Сторож в это время спускал псов с цепи, и они, бесшумно, серыми пятнами носились друг за другом через двор.

Под крыльцом стрекотал кузнечик, а из ближней рощи доносился глухой и настойчивый сычиный крик. Ей нравились такие темные, безлунные летние ночи. Иногда, перед тем как пойти спать, она садилась на каменное, еще теплое после жаркого дня крыльцо и поднимала голову к небу. Она замирала, одинокая, восхищенная, освеженная этим холодным и далеким чужим светом, легкая и счастливая. Ей нравилась ее жизнь. Нравилось ее незнание. Откуда эти звезды? Зачем? Уж не глаза ли самого Бога смотрят на нее сейчас?

В комнате ничего не изменилось. В ней было так же чисто, сумрачно и пусто. Темный дощатый пол был вымыт. Узкая кровать с кованым изголовьем была аккуратно убрана, вся постель была спрятана под тонким шерстяным покрывалом. На обшитой деревом стене по-прежнему висел нарисованный акварелью бледный зимний пейзаж. Ей было смешно смотреть на свой неловкий детский рисунок, заботливо убранный отцом в красивую резную рамку, спрятанный для пущей сохранности за стекло. Шерил, глядя на него, улыбалась.

Толстая свеча оплыла до середины, накрепко застыв в литом подсвечнике. Тот стоял на самом краю стола, видимо для того, чтобы маленький огонь можно было потушить, не поднимаясь с постели. Единственное окно этой узкой комнатки выходило на крышу примыкавшего к дому сарая. На черепичной крыше горкой лежали сухие листья, белели островки снега, пятнами зеленел мох. Из-за этой крыши в комнате не хватало света и из всего деревенского пейзажа был виден только край темного далекого леса, да крохотный кусочек серого неба.

Шерил опустила руку на высокую спинку тяжелого стула. Она знала, что живущий здесь человек сейчас ее не застанет. Каландива еще утром уехал с Джейсоном до лесопилки Фрезера, чтобы купить там дерево. Как она теперь знала, этот тот чужестранец был до безобразия смел. Он вел себя так, словно он самый что ни на есть, обычный человек. Он легко общался с местными, перемещался по округе и делал то, что ему было нужно. Правда на голове он теперь постоянно носил сделанную для него на заказ деревенским мастером простую широкополую шляпу с массивной жесткой тульей.

Лесопилка находилась довольно далеко и вернуться мужчины должны были только к вечеру. Уокер, по пути на ферму, рассказал ей, что Каландива больше не хандрит и что он стал «походить на "нормального" человека». Уокер удивлялся его способности быстро и точно считать в уме. "И где только этих дикарей такому обучают?" Удивительно, но корнуанец начал нравиться даже Джейсону. Они теперь вели вместе какие-то дела. За время болезни, да и после, выздоравливая, Шерил многое упустила, но эти двое пока не спешили посвящать ее в свои планы, а у нее не было времени во всем разобраться. Кроме того, Уокер доложил, что Каландива, неизменно приветливый со всеми, между тем, выгнал с фермы нескольких работников. Одного за пьянство, а второго за то, что тот вздумал ему грубить. Он уволил их вежливо и быстро, невзирая ни на мольбы, ни на глупые угрозы.

Внизу стало шумно. С первого этажа доносились топот, хохот и свист. Работники пришли за подарками и угощением. Шерил вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. Ей нужно было спускаться и выполнять свой долг.

***

У низкого парадного крыльца пылали два больших, ярких факела. Неизвестно было, где Джейсон Марек подсмотрел эту идею и как умудрился ее осуществить, но выглядело это впечатляюще. Тени от красно-желтого пламени плясали по светлым, высоким стенам дома и по колоннам, создавая иллюзию танца, огонь умножался и искрил в темных оконных стеклах. А срывавшиеся с неба, легкие и белые крупные снежинки были похожи на перья. На фоне угасающего, темно-фиолетового неба высокий и красивый дом в этот вечер выглядел совсем иным – сказочным, похожим на волшебный замок.

Шерил спустилась с подножки, опираясь на руку своего управляющего. Широкая входная дверь, украшенная живыми поздними розами и ветками остролиста, была распахнута. Из окон дома на улицу изливался яркий свет, а также, до ее слуха доносились звуки музыки.

– Ничего не скажешь, Марек неплохо живет. И не подумаешь, что он простой фермер. Герцог, не иначе.

– Это просто огонь, свет и музыка, ничего больше. – Шерил накинула на голову широкий капюшон зимнего плаща.

– Такое баловство до добра не доводит, – пробормотал Уокер. – Мотовство и баловство. Того и гляди, сожжет весь дом. С огнем шутки плохи. В каком часу мне вас забрать, мисс Шерил?

– Езжай к себе, – ответила она. – Домой меня, скорее всего, отвезет Джейсон.

В это время, словно почувствовав ее появление, из дома вышел и сам хозяин. Он был без пальто и, увидев гостью, почти побежал навстречу.

– Я думаю, я буду танцевать всю ночь, – добавила она. – Поезжай, Уокер и отдохни как следует.

Джейсон, жаркий, пахнущий вином и духами, перехватил Шерил у калитки. Он толкнул кованую дверь, которая со звоном захлопнулась, и тут же, не давая ей ступить и шагу, приобнял и поцеловал ее в щеку.

– Почему ты снова так легко одета? Ты не замерзла? Дай свои руки. Они холодные, Шерил! Пойдем скорее. Как же я рад тебя видеть! Посмотри на дом! Тебе нравится?

– Конечно! Я думаю, твой замок виден сегодня даже из столицы.

Джейсон рассмеялся. Он был взбудоражен, но все стоял на месте и не давал ей пройти. Она вскинула глаза. Джейсон выглядел счастливым и очень красивым. Пожалуй, она еще никогда не видела его таким. Глаза его искрились, а на крупном, мужественном лице, на гладкой чистой коже мерцали медные отсветы. Он был настоящий хозяин своей земли, сильный, надежный, верный и преданный.

– Я почему-то уже подумал, ты не приедешь, – сказал он, все еще не отпуская ее ладоней. Он согревал их в своих больших руках и даже дышал на них.

– Как я могу пропустить твой день рождения? Пожалуйста, не думай обо мне так плохо.

– Я ждал тебя с самого утра. Я собирался бросить гостей и ехать за тобой. Лошадь уже запряжена.

– Ну и что бы я делала здесь днем? Я бы путалась у вас под ногами и всем мешала. У вас столько мастериц для того, чтобы украшать дом и готовить угощения. Я была бы лишней. И потом, не приедь я сейчас, в сумерках, то я не увидела бы со стороны такого красивого зрелища. Все это выглядит роскошно и торжественно.

– Это все для тебя одной, – глухо сказал он. – Я думал только о тебе.

Шерил улыбнулась и мягко взяла его под руку.

– Пойдем. Хочу пересчитать твоих племянников. Сколько их теперь стало?

– Плюс еще двое за год.

– Двое? Замечательно!

Они не спеша направились к дому. Снег продолжал падать мягкими хлопьями, он цеплялся за шерстяной плащ Шерил и оседал на обтянутых черным фраком плечах ее спутника. Вечер был прекрасным, праздничным, тихим, безветренным и теплым. Под ногами мягко шуршал гравий. Они приблизились ко входу, к ярко освещенной, распахнутой парадной двери и в молчании остановились перед тремя, невысокими широкими ступенями.

Факелы, установленные перед домом, сгорали ярко, с шипением и треском. От них шли волны теплого воздуха и такой же нестабильный, мерцающий, рассыпающийся искрами свет.

– Это разве не опасно? – спросила Шерил, любуясь на высокое, пышущее жаром пламя.

Джейсон хотел было уверить ее, что никакой опасности нет, но промолчал. Он просто смотрел на нее. Пляшущий красный свет делал ее облик ведьмовским. Он высветлял чуть насмешливые, нежные черты лица, ее темные локоны, завитые и опускающиеся на узкие, тонкие плечи. Касался ее нежных рук и высокой, пышной груди. Фигура у нее была все еще девичья, как будто ей по-прежнему было семнадцать лет. Шерил не видела, как хозяин дома сжимал и разжимал свои кулаки, руки Джейсона были спрятаны за спину.

– Я заплатил служащему, чтобы он следил за огнем всю ночь, – ответил, наконец, он. – Не волнуйся. Ох, Шерил, вот бы ты хоть ненадолго перестала беспокоиться обо всем, что видишь вокруг себя.

– И как я должна это сделать? Я живу одна уже почти семь лет. Пойдем в дом. – сказала она. – Ты ведь вышел без пальто. Я совсем не хочу, чтобы ты замерз.

В прихожей он принял у нее ее плащ и Шерил, повернувшись к зеркалу, поправила на груди чуть съехавший в сторону воротничок.

Вся просторная гостиная была ярко освещена. В честь праздника была вынесена лишняя мебель. Остались лишь диваны, кресла, стулья, несколько столов. Пианино было перемещено под лестницу. Живые экзотические растения, которые очень любила старая хозяйка, были расставлены по всем углам и заполняли пространство между высоких темных окон. Почти треть комнаты занимал большой, сервированный стол. Гости были рассредоточены по группам. Сидя на диванах, стоя у камина и возле столика с напитками, они шумно общались. Слышался смех. Здесь присутствовали городские приятели Джейсона, его двоюродные дядя и тетя со своими подросшими детьми и, конечно, же сестры. Самая старшая была взрослее брата на пятнадцать лет. Шерил редко видела ее на родине. Она знала, что у нее уже восемь или девять детей. Остальные сестры тоже не отставали. Род Джейсона был крепок корнями и шелестел кронами точно густая тополиная роща. И все это были сильные, красивые, здоровые и счастливые люди.

Дети носились по лестнице и у столов, прятались за стульями, шумели. Маленькие ручонки тянулись, утаскивали с тарелок то, до чего удавалось достать. Торопливая служанка, выносящая из кухни блюда, то и дело шлепала детей по рукам и макушкам.

С улицы заглянул кто-то и служащих и обратился к Джейсону. И пока хозяин дома разговаривал, Шерил осмотрелась в поисках знакомых. Она увидела Меридит под лестницей. Та сидела за пианино, но не играла, а листала ноты и пила шампанское. Шерил оставила Джейсона и, улыбаясь, попутно здороваясь с другими гостями, направилась к ней.

Меридит начала играть. Ее высокий тонкий бокал теперь покоился на верхней крышке инструмента. При виде своей давней подруги она улыбнулась, не переставая музицировать. Шерил, склонившись над инструментом, по ее знаку, стала переворачивать нотные листы. Таким образом они закончили длинную пьесу до конца и Меридит, остановившись, со вздохом откинулась на спинку стула.

– Я уже устала, а вечер едва начался. Но больше никто не хочет садиться за инструмент. Все здесь собрались только для того, чтобы как можно громче болтать, – сказала она, продолжая сидеть на стуле и глядя на Шерил снизу-вверх.

– Ну, Шерил Коутс, здравствуй, – Меридит протянула к ней руки. – Обними меня. Вот так! Поверь, у меня просто нет сил, чтобы подняться. Хочу тебе сказать, что ты выглядишь потрясающе. Ты с каждым годом становишься все удивительнее. Я не шучу. Твои волосы стали еще гуще и темнее, а эти цветы в них… это что, папоротник?

– Папоротник из зеленого атласа, – ответила Шерил.

– Какая тонкая работа! Ты невероятная красавица. Ты как лесная фея. Ты как будто только что вышла из леса.

– Вообще-то, выход из леса, это мое каждодневное, естественное состояние.

– И ты совсем не изменилась. У тебя те же ирония и теплота в голосе.

Шерил смотрела на подругу с улыбкой.

– Время здесь течет медленнее. Здесь ничего не происходит и поэтому мы застываем, почти стоим на месте. Здесь даже воздух как желе.

Меридит вздохнула.

– По крайней мере, он здесь чистый. А в столице мы живем на холме, в квартире у самого завода, на котором служит Льюис. И, представляешь, после обеда весь дым, который выходит из труб, летит к нам в окна. Чтобы высушить белье, мне приходится сверяться с часами и звать горничную криком. Потому что ей совершенно все равно, какого оно будет цвета и как оно потом будет пахнуть.

– Несмотря на эти трудности, ты выглядишь очень счастливой.

– Мой брак пока еще молод, – глубокомысленно изрекла Меридит и бросила короткий взгляд на своего мужа, стройного, моложавого, начинающего понемногу лысеть, мужчину. Тот находился в своей мужской компании на противоположном конце гостиной.

– Твоему Льюису нравится деревня?

– Скорее да, чем нет. Но он предан своей работе. Я с трудом убедила его приехать, потому что у него ни на что нет времени. Думаю, завтра он уже запросится назад. Да и зимой здесь довольно скучно.

Довольно скоро к ним подошел именинник. В руках он нес наполненные бокалы. Шампанское было ледяное, остро шипящее, колкое и очень ароматное. Шерил взяла бокал и с удовольствием сделала первый глоток. Меридит выпила все почти залпом.

– О чем щебечут мои пташки?

– Ой, братец, не пытайся быть настолько милым. – Меридит поднялась со стула и шутливо толкнула Джейсона в грудь. – Я люблю тебя, но это выглядит ужасно. Только не с твоим лицом и не с твоими руками.

– А что не так с моими руками? – искренне изумился Джейсон и вытянул перед собой ладони.

Все трое пристально смотрели на его руки.

– Ну они… очень большие.

– И что с того? Это руки рабочего человека. Я много я тяжело работаю, милая. Я фермер.

– Я знаю, брат. Но ты лучше не пытайся вести себя как городской хлыщ. Они уже давно не в моде. Ты хорош сам по себе, безо всяких комплиментов в нашу сторону.

Джейсон растерянно посмотрел на Шерил. Она лишь расслабленно пожала плечом.

– Все равно ты моя самая любимая сестра, – сказал он Меридит. Он попытался щёлкнуть ее по носу, но та ловко от него увернулась.

– Он всем сестрам так говорит, – со смехом сказала она. – Когда общается один на один. Подай нам еще шампанского, Джейсон. Выпьем за тебя. Ты лучший брат! И, между прочим, единственный… Единственный мужчина, с такой широкой и доброй душой. Такой широкой, как поля, которые окружают твой дом!

– Благодарю! – Джейсон комично поклонился, прижав левую руку к груди.

Они переместились к столу, выпили еще по бокалу, шутливо беседуя и тихо смеясь.

– Джейсон, а где же ваша матушка? – спросила Шерил. – Я бы хотела поздороваться с ней.

– Спустится чуть позже. Она весь день общалась с внуками и страшно устала.

– Не удивительно. Дети подросли и стали очень активны.

– В девять часов они все отправятся по комнатам. И тогда мы все сможем отдохнуть. А пока – пусть резвятся.

Меридит достала атласный розовый веер.

– В доме слишком жарко. Какая мягкая в этом году зима… Шерил, пойдем со мной, поздороваешься теперь с моим мужем. Кажется, со дня нашей свадьбы вы больше ни разу не виделись. А ведь ты по-прежнему моя лучшая подруга!

Меридит улыбнулась брату, обняла Шерил за талию и повела ее к круглому столику с сигарами, который стоял у окна. Мужчины курили, окруженные облаками розоватого дыма. Они тихо беседовали, не подозревая о том, какая на них готовится атака. Шампанское явно ударило Меридит в голову. Невысокая и очень хорошенькая, Меридит прижалась к подруге и, щекоча лицо Шерил нежными кружевами своего персикового платья, громко шептала ей на ухо.