Последний человек

ГЛАВА VI

А теперь пусть читатель, перешагнув через несколько лет, войдёт в наш счастливый круг. Адриан, Идрис и я обосновались в Виндзорском замке; лорд Раймонд и моя сестра жили в доме, который он построил на границах Большого парка, рядом с коттеджем Пердиты — так всё ещё называлось это скромное жилище, где мы двое, бедные даже надеждой, обрели залог нашего счастья. У нас были свои занятия и общие развлечения. Иногда мы проводили целые дни в тени леса с книгами и музыкой. Это случалось в те редкие для этой страны дни, когда солнце восходит на свой эфирный престол в неомрачённом величии, а безветренная атмосфера подобна купели из прозрачной и благодатной воды, погружая чувства в безмятежность. Когда облака заволакивали небо, и ветер разгонял их туда и сюда, разрывая их ткань и разбрасывая её обрывки по воздушным равнинам, — тогда мы выезжали верхом и искали новые места красоты и покоя. Когда частые дожди запирали нас в доме, вечерние развлечения следовали за утренними занятиями, предваряемые музыкой и пением. Идрис обладала природным музыкальным талантом; и её голос, тщательно развитый, был полон и сладок. Раймонд и я участвовали в концертах, а Адриан и Пердита были восторженными слушателями. Мы были тогда веселы, как летние насекомые, игривы, как дети; мы всегда встречались с улыбками и читали довольство и радость на лицах друг друга. Наши главные празднества устраивались в коттедже Пердиты; и нам никогда не надоедало говорить о прошлом или мечтать о будущем. Ревность и беспокойство были неведомы среди нас; ни страх, ни надежда на перемену не нарушали нашего покоя. Другие говорили: «Вы, должно быть, счастливы», — мы же говорили: «Мы счастливы».

Когда между нами случалась разлука, обычно так бывало, что Идрис и Пердита уходили бродить вместе, а мы оставались обсуждать дела государств и философию жизни. Само различие наших натур придавало этим беседам остроту. Адриан превосходил нас учёностью и красноречием; но Раймонд обладал быстрой проницательностью и практическим знанием жизни, которое обыкновенно проявлялось в противовес Адриану и таким образом поддерживало спор. В другое время мы предпринимали многодневные экскурсии и пересекали страну, чтобы посетить любое место, известное своей красотой или историческими ассоциациями. Иногда мы отправлялись в Лондон и погружались в развлечения шумной толпы; иногда наше уединение нарушалось посетителями оттуда. Эта перемена лишь делала нас более чувствительными к прелестям нашего тесного круга, безмятежности нашего божественного леса и счастливым вечерам в залах нашего любимого замка.

Нрав Идрис был особенно открытым, мягким и любящим. Её характер был неизменно сладостен; и хотя она была тверда и решительна в любом вопросе, затрагивавшем её сердце, она была уступчива с теми, кого любила. Характер Пердиты был не столь безупречен; но нежность и счастье улучшили её нрав и смягчили её природную сдержанность. Её ум был ясен и всеобъемлющ, воображение живо; она была искренна, великодушна и рассудительна. Адриан, несравненный брат моей души, чувствительный и превосходный Адриан, любящий всех и любимый всеми, казалось, всё же был предназначен не найти свою половину, которая завершила бы его счастье. Он часто покидал нас и бродил один по лесам или плавал в своей маленькой лодке, и его книги были единственными спутниками. Он был часто самым весёлым в нашей компании, но в то же время единственным, кого посещали приступы уныния; его хрупкое тело казалось перегруженным тяжестью жизни, и его душа, казалось, скорее обитала в его теле, чем соединялась с ним. Я был едва ли не более предан моей Идрис, чем её брату, и она любила его как своего наставника, друга, благодетеля, который обеспечил ей исполнение её заветнейших желаний. Раймонд, честолюбивый, беспокойный Раймонд, отдыхал на полпути на большой дороге жизни и был доволен отказаться от всех своих замыслов о власти и славе, чтобы стать одним из нас, полевыми цветами. Его царством было сердце Пердиты, его подданными — её мысли; им она любила, уважала его как высшее существо, повиновалась ему, служила ему. Никакая служба, никакое обожание, никакое бдение не были ей в тягость, когда дело касалось его. Она сидела в стороне от нас и наблюдала за ним; она плакала от радости при мысли, что он принадлежит ей. Она воздвигла ему храм в глубине своей души, и каждая способность была жрицей, посвящённой ему на службу. Иногда она могла быть своенравной и капризной; но её раскаяние было горьким, её возвращение — полным, и даже эта неровность нрава подходила ему, кто не был создан природой, чтобы беззаботно плыть по течению жизни.

В течение первого года их брака Пердита родила Раймонду прелестную девочку. Любопытно было проследить в этой миниатюрной модели самые черты её отца. Те же полупрезрительные губы и улыбка торжества, те же умные глаза, тот же лоб и каштановые волосы; даже её руки и тонкие пальцы напоминали его. Как дорога она была Пердите! С течением времени и я стал отцом, и наши маленькие любимцы, наши игрушки и радости, пробуждали тысячи новых и упоительных чувств.

Так проходили годы — даже годы. Каждый месяц приносил свой преемник, каждый год был похож на ушедший; поистине, наша жизнь была живым комментарием к тому прекрасному изречению Плутарха, что «наши души имеют естественную склонность к любви, будучи рождены так же для любви, как для чувства, разума, понимания и памяти». Мы говорили о переменах и деятельных занятиях, но всё ещё оставались в Виндзоре, не в силах нарушить то очарование, что привязывало нас к нашей уединённой жизни.

Казалось, здесь мы собрали всё благо,

Что между смертными по разным местам разбросано.

Теперь, когда наши дети давали нам занятие, мы находили оправдание нашей праздности в мысли воспитать их для более блестящей карьеры. Наконец наше спокойствие было нарушено, и течение событий, которое в течение пяти лет текло в умиротворяющей тишине, было прервано бурунами и препятствиями, которые пробудили нас от нашего приятного сна.

Предстояли выборы нового лорда-протектора Англии; и, по просьбе Раймонда, мы переехали в Лондон, чтобы присутствовать и даже принять участие в выборах. Если бы Раймонд был женат на Идрис, эта должность была бы для него ступенькой к высшему достоинству; и его желание власти и славы увенчалось бы полной мерой. Он обменял скипетр на лютню, королевство на Пердиту.

Думал ли он об этом, когда мы ехали в город? Я наблюдал за ним, но мог мало что понять. Он был особенно весел, играл со своим ребёнком и обращал в шутку каждое произнесённое слово. Возможно, он делал это потому, что видел облако на челе Пердиты. Она пыталась подбодриться, но её глаза то и дело наполнялись слезами, и она с тоской смотрела на Раймонда и свою девочку, словно боялась, что с ними случится какое-то зло. И она чувствовала это. Предчувствие беды тяготело над ней. Она выглянула из окна, глядя на лес и на башни замка, и когда они скрылись за промежуточными предметами, она страстно воскликнула: «Счастливые места! Священные для любви места! Когда я увижу вас снова? И когда увижу, буду ли я всё ещё любимой и радостной Пердитой, или же я, с разбитым сердцем и потерянная, буду бродить среди ваших рощ, призраком того, чем была!»

«Ну, глупышка, — воскликнул Раймонд, — о чём это твоя маленькая головка размышляет, что ты вдруг стала такой возвышенно мрачной? Ободрись, не то я передам тебя Идрис, а Адриана приглашу в карету, который, как я вижу по его жестам, разделяет моё весёлое настроение.»

Адриан был верхом; он подъехал к карете, и его весёлость, в дополнение к весёлости Раймонда, развеяла меланхолию моей сестры. Мы въехали в Лондон вечером и направились в наши различные жилища близ Гайд-парка.

На следующее утро лорд Раймонд навестил меня рано. «Я пришёл, хотя и не совсем уверен, что вы поможете мне в моём замысле, но решив довести его до конца, согласны вы со мной или нет. Однако обещайте мне тайну; ибо если вы не будете способствовать моему успеху, то по крайней мере не должны мне мешать.»

«Хорошо, я обещаю. А теперь...»

«А теперь, мой дорогой, зачем мы приехали в Лондон? Чтобы присутствовать при выборах протектора и отдать свой голос за или против его сиятельства...? или за этого шумного Райленда? Неужели вы думаете, Верни, что я привёз вас в город для этого? Нет, у нас будет свой протектор. Мы выдвинем кандидата и обеспечим его успех. Мы выдвинем Адриана и сделаем всё возможное, чтобы даровать ему власть, на которую он имеет право по рождению и которую заслуживает своими добродетелями.

«Не отвечайте; я знаю все ваши возражения и отвечу на них по порядку. Во-первых, согласится он или нет стать великим человеком? Предоставьте задачу убеждения в этом мне; я не прошу вас помогать мне в этом. Во-вторых, должен ли он обменять своё занятие — собирание ежевики и выхаживание раненых куропаток в лесу — на командование нацией? Мой дорогой Лайонел, мы женатые люди и находим достаточно занятий в том, чтобы развлекать наших жён и танцевать с нашими детьми. Но Адриан один, без жены, без детей, без занятий. Я давно наблюдаю за ним. Он чахнет от недостатка интереса к жизни. Его сердце, измученное ранними страданиями, отдыхает, как зажившая конечность, и избегает всякого возбуждения. Но его ум, его милосердие, его добродетели нуждаются в поле для упражнения и проявления; и мы предоставим его им. Кроме того, разве не стыдно, что гений Адриана должен увянуть с лица земли, как цветок на нехоженой горной тропе, бесплодно? Неужели вы думаете, что природа создала его превосходный механизм без цели? Поверьте мне, он был предназначен быть творцом бесконечного блага для своей родной Англии. Разве она не наделила его всеми дарами щедро? — рождением, богатством, талантом, добротой? Разве все не любят и не восхищаются им? и разве он не находит радости лишь в таких усилиях, которые проявляют его любовь ко всем? Итак, я вижу, что вы уже убеждены и поддержите меня, когда я предложу его сегодня вечером в парламенте.»

«Вы изложили все свои аргументы в превосходном порядке, — ответил я; — и если Адриан согласится, они неопровержимы. Я поставил бы только одно условие: чтобы вы ничего не делали без его согласия.»

«Пожалуй, вы правы, — сказал Раймонд; — хотя сначала я думал устроить это дело иначе. Пусть будет так. Я немедленно пойду к Адриану; и если он склонен согласиться, вы не разрушите моих трудов, убедив его вернуться и снова стать белкой в Виндзорском лесу. Идрис, вы не будете предательницей по отношению ко мне?»

«Поверьте мне, — ответила она, — я сохраню строгий нейтралитет.»

«Что касается меня, — сказал я, — я слишком хорошо убеждён в достоинствах нашего друга и в том богатом урожае благ, который вся Англия пожнёт от его протекторства, чтобы лишать моих соотечественников такого благословения, если он согласится даровать его им.»

Вечером Адриан посетил нас. «Неужели вы тоже составляете заговор против меня, — сказал он со смехом, — и соединитесь с Раймондом, чтобы вытащить бедного мечтателя из облаков и окружить его фейерверками и взрывами земного величия вместо небесных лучей и ветров? Я думал, вы знаете меня лучше.»

«Я знаю тебя лучше, — ответил я, — чем думать, что ты был бы счастлив в таком положении; но добро, которое ты мог бы сделать другим, может послужить побуждением, поскольку, вероятно, настало время, когда ты можешь претворить свои теории в практику, и ты можешь произвести такие преобразования и перемены, которые приведут к той совершенной системе правления, которую ты любишь изображать.»

«Ты говоришь о почти забытом сне, — сказал Адриан, и лицо его слегка омрачилось, когда он говорил; — видения моей юности давно померкли в свете реальности; теперь я знаю, что я не человек, способный управлять государствами; мне достаточно, если я буду держать в здоровом порядке маленькое царство моей собственной смертности.

«Но разве ты не видишь, Лайонел, направленность нашего благородного друга; направленность, возможно, неизвестную ему самому, но явную для меня. Лорд Раймонд никогда не был рождён быть трутнем в улье и находить довольство в нашей пастушеской жизни. Он думает, что должен быть удовлетворён; он воображает, что его нынешнее положение исключает возможность возвышения; поэтому он даже в своём сердце не планирует перемен для себя. Но разве ты не видишь, что под видом возвышения меня он намечает для себя новый путь; путь действия, с которого он давно сбился?

«Давай поможем ему. Он, благородный, воинственный, великий во всех качествах, которые могут украсить ум и облик человека; он создан быть протектором Англии. Если я — то есть, если мы предложим его, он несомненно будет избран и найдёт в функциях этой высокой должности простор для парящих сил своего ума. Даже Пердита возрадуется. Пердита, в которой честолюбие было скрытым огнём, пока она не вышла замуж за Раймонда, что событие было на время исполнением её надежд; Пердита возрадуется славе и возвышению своего господина — и, застенчиво и прелестно, будет не недовольна своей долей. А мы, мудрецы страны, вернёмся в наш замок и, подобно Цинциннату[1], примемся за наши обычные труды, пока наш друг не потребует нашего присутствия и помощи здесь.»

Чем больше Адриан размышлял над этим планом, тем более осуществимым он казался. Его собственное решение никогда не вступать в общественную жизнь было непреодолимо, и деликатность его здоровья была достаточным аргументом против этого. Следующим шагом было побудить Раймонда признаться в своих тайных желаниях достоинства и славы. Он вошёл, когда мы говорили. То, как Адриан принял его проект выдвинуть его кандидатом на протекторство, и его ответы уже пробудили в его уме тот взгляд на предмет, который мы сейчас обсуждали. Его лицо и манеры выдавали нерешительность и беспокойство; но беспокойство проистекало из страха, что мы не продолжим или не преуспеем в нашей идее; а его нерешительность — из сомнения, не рискнём ли мы потерпеть поражение. Несколько слов с нашей стороны решили его, и надежда и радость сверкнули в его глазах; мысль о том, чтобы вступить на путь, столь сродни его ранним привычкам и заветным желаниям, сделала его снова энергичным и смелым. Мы обсуждали его шансы, достоинства других кандидатов и расположение избирателей.

Всё же мы просчитались. Раймонд во многом утратил свою популярность и был покинут своими особыми сторонниками. Отсутствие на деятельной сцене привело к тому, что народ забыл его; его прежние парламентские сторонники состояли в основном из роялистов, которые были готовы сделать его кумиром, когда он выступал как наследник графства Виндзорского; но они стали безразличны к нему, когда он выступил с другими атрибутами и отличиями, чем те, которые, по их мнению, были общими для многих среди них. Тем не менее у него было много друзей, почитателей его выдающихся талантов; его присутствие в палате, его красноречие, обращение и внушительная красота были способны произвести электрический эффект. Адриан также, несмотря на свои отшельнические привычки и теории, столь враждебные духу партии, имел много друзей, и их легко было склонить голосовать за кандидата по его выбору.

Герцог ---- и мистер Райленд, старый противник лорда Раймонда, были другими кандидатами. Герцога поддерживали все аристократы республики, которые считали его своим должным представителем. Райленд был народным кандидатом; когда лорд Раймонд был впервые добавлен в список, его шанс на успех казался малым. Мы удалились с дебатов, последовавших за его выдвижением: мы, его выдвинувшие, были огорчены; он был чрезмерно удручён. Пердита горько упрекала нас. Её ожидания были сильно возбуждены; она ничего не возражала против нашего проекта, напротив, она была явно довольна им; но его очевидная неудача изменила течение её мыслей. Она чувствовала, что, раз пробуждённый, Раймонд никогда не вернётся безропотно в Виндзор. Его привычки были расшатаны; его беспокойный ум пробуждён от сна, честолюбие теперь должно было стать его спутником на всю жизнь; и если он не преуспеет в своей нынешней попытке, она предвидела, что за этим последует несчастье и неизлечимое недовольство. Возможно, её собственное разочарование придало остроту её мыслям и словам; она не щадила нас, и наши собственные размышления прибавили нам беспокойства.

Было необходимо продолжить наше выдвижение и убедить Раймонда предстать перед избирателями на следующий вечер. Долгое время он был упрям. Он сядет на воздушный шар; он улетит в отдалённую часть света, где его имя и унижение неизвестны. Но это было бесполезно; его попытка была зарегистрирована; его намерение объявлено миру; его позор никогда не мог быть изглажен из памяти людей. Лучше было потерпеть неудачу после борьбы, чем бежать теперь, в начале его предприятия.

С того момента, как он принял эту мысль, он переменился. Его уныние и тревога исчезли; он словно ожил, в нём вновь вскипели энергия и деятельный пыл. На лице его появилась торжествующая улыбка; решив преследовать свою цель до конца, он всем своим видом, казалось, предвещал исполнение желаний. Не так Пердита. Её испугала его весёлость, ибо она боялась ещё большего потрясения в конце. Если его появление даже внушало нам надежду, оно лишь усиливало её душевные муки. Она боялась упустить его из виду; но она боялась заметить любую перемену в его настроении. Она жадно слушала его, но мучила себя, вкладывая в его слова смысл, чуждый их истинному значению и враждебный её надеждам. Она не смела присутствовать при состязании; но она оставалась дома, терзаемая двойной тревогой. Она плакала над своей маленькой девочкой; она смотрела, она говорила так, словно боялась наступления какого-то ужасного бедствия. Она была почти вне себя от своего неукротимого волнения.

Лорд Раймонд предстал перед палатой с бесстрашной уверенностью и вкрадчивым обращением. После того как герцог ---- и мистер Райленд закончили свои речи, он начал. Несомненно, он не готовил речь заранее; сначала он колебался, останавливаясь в мыслях и в выборе слов. Постепенно он разогрелся; его слова текли легко, речь его обретала силу, а голос — убедительность. Он вернулся к своей прошлой жизни, своим успехам в Греции, своей благосклонности на родине. Почему он должен потерять это теперь, когда годы, опыт и тот залог, который его брак дал его стране, должны скорее увеличить, чем уменьшить его притязания на доверие? Он говорил о состоянии Англии; о необходимых мерах, которые следует принять для обеспечения её безопасности и утверждения её процветания. Он нарисовал яркую картину её нынешнего положения. Когда он говорил, всякий звук затих, все забыли обо всём, затаив дыхание. Его грациозное красноречие покоряло слушателей. Он также сумел примирить все партии. Его рождение нравилось аристократии; то, что он был кандидатом, рекомендованным Адрианом, человеком, близким к народной партии, привлекло на его сторону многих, кто не очень полагался ни на герцога, ни на мистера Райленда.

Борьба была ожесточённой и сомнительной. Ни Адриан, ни я не были бы так встревожены, если бы наш собственный успех зависел от наших усилий; но мы подстрекнули нашего друга к этому предприятию, и нам подобало обеспечить его торжество. Идрис, которая была высокого мнения о его способностях, была горячо заинтересована в исходе; а моя бедная сестра, которая не смела надеяться и для которой страх был мучением, была погружена в лихорадку беспокойства.

Дни тянулись один за другим; мы обсуждали планы на вечер, а ночи проходили в дебатах, не приносивших решения. Наконец наступил кризис: ночь, когда парламент, так долго откладывавший свой выбор, должен был решить: когда часы пробили двенадцать, и начался новый день, он по конституции распускался, теряя власть.

Мы собрались в доме Раймонда, мы и наши сторонники. В половине шестого мы отправились в Палату. Идрис старалась успокоить Пердиту; но бедная девушка была так взволнована, что утратила всякую способность владеть собой. Она ходила взад-вперёд по комнате, с тревогой вглядываясь в каждого входящего, воображая, что они могут быть вестниками её судьбы. Я должен отдать должное моей милой сестре: она мучилась не из-за себя. Только она знала, какое значение придавал Раймонд своему успеху. Даже перед нами он принимал весёлый и надеющийся вид и делал это так хорошо, что мы не догадывались о тайной борьбе его души. Иногда нервная дрожь, резкий диссонанс голоса и мгновенные приступы рассеянности открывали Пердите насилие, которое он над собой совершал; но мы, поглощённые нашими планами, замечали только его готовый смех, его шутки, вставляемые при всяком случае, его неиссякаемую живость. Кроме того, Пердита была с ним наедине; она видела угрюмость, которая следовала за этим насильственным весельем; она замечала его тревожный сон, его мучительную раздражительность — однажды она видела его слёзы — её собственные едва ли переставали течь с тех пор, как она увидела крупные капли, которые уязвлённая гордость заставила собраться в его глазах, но которые гордость не могла рассеять. Что же удивительного, что её чувства были доведены до такого накала! Я так объяснял себе её волнение; но это было не всё: вскоре открылась и другая причина.

За мгновение до нашего отъезда мы выкроили время, чтобы проститься с нашими любимыми девушками. У меня было мало надежды на успех, и я просил Идрис присмотреть за моей сестрой. Когда я приблизился к последней, она схватила меня за руку и оттащила в другую комнату; она бросилась мне в объятия и долго и горько рыдала и всхлипывала. Я пытался утешить её; я просил её надеяться; я спросил, какие ужасные последствия могут наступить даже в случае нашей неудачи. «Брат мой, — воскликнула она, — защитник моего детства, дорогой, самый дорогой Лайонел, моя судьба висит на волоске. Теперь вы все вокруг меня — ты, товарищ моего детства; Адриан, столь же дорогой мне, как если бы связанный кровными узами; Идрис, сестра моего сердца, и её прелестное потомство. Это, о это может быть последний раз, когда вы окружите меня так!»

Она внезапно остановилась, а затем воскликнула: «Что я сказала? — глупая, лживая девушка, я!» Она дико взглянула на меня, а затем внезапно успокоилась, извинилась за свои, как она назвала их, бессмысленные слова, сказав, что она, должно быть, действительно безумна, ибо пока Раймонд жив, она должна быть счастлива; а затем, хотя она всё ещё плакала, она спокойно позволила мне уйти. Раймонд, уходя, только взял её за руку и выразительно взглянул на неё; она ответила понимающим и согласным взглядом.

Бедная девушка! что она тогда вынесла! Я никогда не мог полностью простить Раймонда за те испытания, которым он подвергал её, вызванные, как они были, его себялюбием. Он задумал, если он потерпит неудачу в своей нынешней попытке, не прощаясь ни с кем из нас, отплыть в Грецию и никогда больше не посещать Англию. Пердита согласилась на его желание; ибо его довольство было главной целью её жизни, вершиной её счастья; но оставить нас всех, своих спутников, любимых товарищей своих счастливейших лет, и в промежутке скрывать это ужасное решение — была задача, почти сломившая её душевные силы. Она занималась приготовлениями к их отъезду; она обещала Раймонду в этот решающий вечер воспользоваться нашим отсутствием, чтобы проехать одну станцию пути, а он, после того как его поражение будет установлено, ускользнёт от нас и присоединится к ней.

Хотя, когда я был извещён об этом плане, я был горько оскорблён тем малым вниманием, которое Раймонд уделял чувствам моей сестры, я, поразмыслив, пришёл к выводу, что он действовал под влиянием такого сильного возбуждения, что оно лишало его способности здраво рассуждать, и потому его нельзя было винить в полной мере. Если бы он позволил нам быть свидетелями его волнения, он был бы более подвластен голосу разума; но его борьба за видимость спокойствия действовала на его нервы с такой силой, что разрушала его способность к самообладанию. Я убеждён, что в худшем случае он вернулся бы с морского берега, чтобы попрощаться с нами и сделать нас участниками своих советов. Но задача, возложенная на Пердиту, от этого не становилась менее мучительной. Он вырвал у неё клятву молчания; и её роль в этой драме, которую ей предстояло играть в одиночестве, была самой мучительной, какую только можно было придумать. Но вернёмся к моему повествованию.