Последний человек

ГЛАВА VII

Убедившись, что наш друг вступил в должность, мы устремили взоры к Виндзору. Близость этого места к Лондону была такова, что мы не ощущали мучительной разлуки, расставаясь с Раймондом и Пердитой. Мы простились с ними во дворце Протектора. Довольно забавно было видеть, как моя сестра входила, так сказать, в дух этой драмы и старалась исполнять свою роль с подобающим достоинством. Её внутренняя гордость и природная скромность теперь более чем когда-либо воевали друг с другом. Её робость была неподдельной, но проистекала из боязни, что её не оценят по заслугам, и из того пренебрежения к общественному мнению, которое было свойственно и Раймонду. Однако Пердита думала о других больше, чем он; и часть её застенчивости объяснялась желанием не ставить окружающих в неловкое положение — чувства, которое ей самой было чуждо. По своему рождению и воспитанию Идрис была бы более приспособлена к придворным церемониям; но та лёгкость, с какой она их исполняла, проистекала из привычки, а потому утомляла её. Пердита же, при всех своих недостатках, явно находила удовольствие в своём новом положении. Она была слишком полна новых впечатлений, чтобы сильно горевать о нашей разлуке; она нежно простилась с нами и обещала вскоре навестить, но не сожалела о событиях, которые нас разлучили. Раймонд был полон безграничных замыслов; его голова кипела планами, он ещё не остановился ни на одном, но обещал себе, друзьям и миру, что эра его протекторства будет ознаменована каким-нибудь небывалым деянием. Так мы говорили о них, размышляя, и в более узком кругу возвращались в Виндзорский замок. Мы испытывали огромное облегчение, освободившись от политической суеты, и с удвоенной страстью искали уединения. Нам не было недостатка в занятиях; но моя пылкая натура теперь обратилась к умственным упражнениям, и я нашёл, что упорный труд — превосходное лекарство от той душевной лихорадки, которая непременно одолела бы меня в праздности. Пердита позволила нам взять Клару обратно с собой в Виндзор; и она вместе с моими двумя малышами стала для нас постоянным источником радости и заботы.

Единственным, что омрачало наш покой, было здоровье Адриана. Оно заметно ухудшалось, без явных признаков болезни, разве что его лихорадочный блеск глаз и пылающие щёки заставляли нас опасаться чахотки; но он не испытывал ни боли, ни страха. Он с жаром отдался книгам и отдыхал от занятий в обществе, которое любил больше всего, — в обществе сестры и моём. Иногда он навещал Раймонда в Лондоне и следил за ходом дел. Клара часто сопровождала его — отчасти чтобы повидать родителей, отчасти потому, что Адриан любил слушать лепет и смотреть в умные глаза этого прелестного ребёнка.

В Лондоне тем временем всё шло хорошо. Выборы завершились, парламент собрался, и Раймонд был поглощён множеством полезных начинаний. Он затеял каналы, акведуки, мосты, величественные здания и разные сооружения для общественной пользы; его постоянно осаждали изобретатели и прожектёры, которые сулили превратить Англию в край изобилия и великолепия. Бедность должна была быть упразднена; людей собирались перемещать с места на место почти с той же лёгкостью, что и героев «Тысячи и одной ночи». Физическое состояние человека скоро должно было сравняться с ангельским блаженством; болезни предстояло изгнать, труд облегчить. И это не казалось чрезмерным. Искусства и науки развивались так стремительно, что оставляли позади все прежние расчёты; пища, казалось, произрастала сама собой — существовали машины, способные с лёгкостью удовлетворять любые нужды. Зло по-прежнему таилось в людских душах; и люди страдали не оттого, что не могли, а оттого, что не желали пробудиться и одолеть самими же воздвигнутые преграды. Раймонд должен был вдохновить их своей благотворной волей, и тогда общественный механизм, раз приведённый в безупречный порядок, уже никогда не даст сбоя. Ради этих надежд он отказался от своей давней мечты прославиться как завоеватель; отложив меч, он избрал своей целью мир и его вечные блага — он стремился стать благодетелем своей страны.

Среди прочих замыслов он задумал создать национальную галерею для статуй и картин. Он сам владел многими произведениями, которые намеревался подарить Республике; и, поскольку это здание должно было стать главным украшением его протекторства, он был очень требователен к выбору проекта. Сотни проектов были отвергнуты. Он посылал за чертежами даже в Италию и Грецию, но, желая соединить оригинальность с совершенной красотой, долго не мог найти подходящего. Наконец пришёл чертёж с адресом для ответа, но без подписи автора. Замысел был нов и изящен, но имел недостатки; настолько серьёзные, что, хотя рисунок был сделан рукой художника, он явно не был делом архитектора. Раймонд смотрел на него с восхищением; чем дольше вглядывался, тем больше он ему нравился, но при этом ошибки становились всё заметнее. Он написал по указанному адресу, желая встретиться с автором, чтобы внести изменения совместно.

Пришёл грек — человек средних лет, с осмысленными манерами, но столь заурядной внешностью, что Раймонд едва мог поверить, что это и есть автор проекта. Тот признался, что он не архитектор; но идея здания пришла ему в голову, и он отправил чертёж без всякой надежды на успех. Он был немногословен. Раймонд расспрашивал его, но его сдержанные ответы заставили обратиться к самому чертежу. Он указал на ошибки и желаемые изменения; он предложил греку карандаш, чтобы тот мог исправить набросок на месте; посетитель отказался, сказав, что понял и исправит дома. Раймонд отпустил его.

На следующий день он вернулся с переделанным чертежом, но многие недостатки всё ещё оставались, а некоторые указания были поняты неверно. «Послушайте, — сказал Раймонд, — вчера я уступил вам, теперь исполните мою просьбу — возьмите карандаш.» Грек взял его, но обращался с ним неловко; наконец он признался: «Должен признаться, милорд, что я не делал этот чертёж. Вам не суждено увидеть настоящего автора; все ваши указания должны проходить через меня. Соблаговолите же набраться терпения к моему невежеству и объяснить мне свои пожелания; со временем я уверен, вы будете удовлетворены.» Раймонд пытался выведать больше, но грек не сказал ни слова. Можно ли допустить архитектора к автору? И это было отказано. Раймонд повторил свои указания, и посетитель ушёл. Однако наш друг не оставил своего намерения. Он подозревал, что тайна кроется в крайней бедности и что художник не хочет показываться в нищенском виде. Это лишь укрепило его желание найти автора; поэтому он велел сведущему человеку проследить за греком в следующий его приход и разузнать, где он живёт. Посланец выполнил поручение и проследил за греком до одной из самых бедных улиц столицы. Раймонд не удивился, что художник скрывается в таком положении, но не изменил своего решения.

В тот же вечер он один отправился по указанному адресу. Бедность, грязь и запустение бросались в глаза. Увы! подумал Раймонд, мне предстоит ещё многое сделать, прежде чем Англия станет раем. Он постучал; дверь открылась на верёвке сверху — перед ним была сломанная лестница, никого не видно; он постучал снова, но без ответа; тогда, потеряв терпение, он поднялся по тёмной, скрипучей лестнице. Главным его желанием теперь, когда он увидел нищету художника, было помочь тому, кто обладал талантом, но был удручён нуждой. Он представлял себе юношу с горящими глазами гения и телом, истощённым голодом. Он боялся оскорбить его, но надеялся, что его великодушие будет проявлено достаточно деликатно, чтобы не вызвать отпора. Какое человеческое сердце закрыто для добра? и хотя крайняя бедность могла сделать страдальца неспособным принимать благодеяние, рвение благодетеля должно было в конце концов смягчить его. Эти мысли ободряли Раймонда, когда он стоял у двери самой верхней комнаты. Попытавшись войти в другие комнаты без успеха, он заметил за порогом этой пару маленьких турецких туфель; дверь была приоткрыта, но внутри было тихо. Вероятно, обитатель отсутствовал, но, уверенный, что нашёл нужное место, Протектор искушён был войти, оставить кошелёк на столе и безмолвно удалиться. С этой мыслью он осторожно толкнул дверь — но комната была обитаема.

Раймонд никогда не посещал жилищ нужды, и сцена, представшая перед ним, поразила его сердце. Пол во многих местах провалился; стены были голые, потолок в подтёках; в углу стояла рваная кровать; в комнате было лишь два стула и грубый сломанный стол, на котором горела свеча в оловянном подсвечнике; и всё же среди этого убожества царили порядок и чистота, удивившие его. Мысль была мимолётной, ибо всё его внимание привлекла обитательница этого жалкого жилища. Это была женщина. Она сидела за столом; одна маленькая рука заслоняла глаза от свечи, в другой она держала карандаш; взгляд её был устремлён на рисунок, который Раймонд узнал как представленный ему чертёж. Весь её облик пробудил в нём глубочайший интерес. Тёмные волосы были заплетены и уложены в тугие узлы, как у греческой статуи; одежда бедна, но поза могла служить образцом грации. Раймонд смутно припомнил, что видел эту фигуру прежде; он перешёл комнату. Она не подняла глаз, лишь спросила по-новогречески: «Кто там?» «Друг», — ответил Раймонд на том же наречии. Она с удивлением взглянула на него, и он узнал Эвадну Заими. Эвадну, некогда кумир Адриана; ту, что ради него, нынешнего посетителя, презрела благородного юношу, а затем, покинутая тем, кого любила, с разбитыми надеждами и мучительной болью в сердце, вернулась в Грецию. Какая судьба привела её в Англию и поселила в таком жилище?

Раймонд узнал её, и его манера тут же переменилась: от учтивой благотворительности к самым тёплым уверениям в доброте и участии. Вид её в столь жалком положении пронзил его душу. Он сел рядом, взял её за руку и говорил много слов, исполненных сострадания и нежности. Эвадна молчала; её большие тёмные глаза были опущены; наконец слеза блеснула на ресницах. «Вот так, — воскликнула она, — доброта делает то, чего не могли сделать ни нужда, ни страдания; я плачу.» Она и вправду залилась слезами; её голова бессознательно склонилась на плечо Раймонда; он держал её руку и поцеловал её впалую, заплаканную щёку. Он сказал, что её страданиям пришёл конец: никто не умел утешать так, как Раймонд; он не рассуждал и не поучал, но его взгляд сиял сочувствием; он рисовал перед страдалицей отрадные картины; его ласки не могли внушить недоверия, ибо они были чисты, как поцелуй матери, склонённой над раненым дитятей, — он хотел всеми силами показать искренность своих чувств и желание залечить раны несчастной. Когда Эвадна обрела спокойствие, его тон даже стал весёлым; он шутил над её бедностью. Что-то подсказывало ему, что тяжесть на её сердце — не столько нужда, сколько унижение и позор; и он старался избавить её от них, то с похвалой говоря о её стойкости, то называя её своей принцессой в изгнании. Он предлагал ей свою помощь; она была слишком поглощена своими мыслями, чтобы принять или отвергнуть её; наконец он ушёл, обещав вернуться на следующий день. Он вернулся домой в смятении чувств — боль от нищеты Эвадны смешивалась с радостью, что он сможет облегчить её участь. Какая-то неясная причина удержала его от того, чтобы рассказать об этом Пердите.

На следующий день он накинул плащ и снова отправился к Эвадне. По дороге он купил корзину дорогих фруктов, таких, какие растут в её родной стране, и, украсив их цветами, сам принёс их на убогий чердак. «Взгляни, — сказал он, входя, — какую птичью пищу я принёс моему воробью на кровле.»

Эвадна поведала ему историю своих несчастий. Её отец, хотя и знатного рода, промотал состояние и погубил свою репутацию и влияние распутной жизнью. Его здоровье было безнадёжно подорвано; и перед смертью он страстно желал уберечь дочь от бедности. Поэтому он нашёл для неё, и убедил её согласиться на брак с богатым греческим купцом из Константинополя. Она покинула Грецию; отец умер; постепенно она лишилась всех своих юношеских связей.

Война между Грецией и Турцией, начавшаяся около года назад, принесла ей много бед. Муж разорился, а затем, во время мятежа и угрозы резни, они бежали ночью на открытой лодке к английскому судну, которое и привезло их сюда. Немногие спасённые драгоценности поддерживали их некоторое время. Эвадна напрягала все силы, чтобы поддержать падающий дух мужа. Потеря состояния, безнадёжность будущего, праздность, к которой приговорила его бедность, — всё это вместе довело его почти до безумия. Через пять месяцев после прибытия в Англию он покончил с собой.

«Вы спросите меня, — продолжала Эвадна, — что я делала всё это время; почему я не обратилась к здешним богатым грекам, почему не вернулась на родину? Мой ответ покажется вам неудовлетворительным, но он был для меня достаточен, чтобы день за днём сносить лишения, вместо того чтобы искать облегчения. Дочь благородного Заими — должна ли она предстать нищенкой перед своими ровнями или перед низшими? Должна ли я склонить голову и рабски продать своё достоинство ради жизни? Будь у меня ребёнок или другая привязанность, я, возможно, унизилась бы — но теперь мир был для меня мачехой; я охотно покинула бы это обиталище и забыла бы в могиле свою гордость, свои битвы, своё отчаяние. Скоро придёт время; голод и горе уже подточили мои силы; я исчезну, не запятнанная самоубийством, не уязвлённая памятью унижения, и мой дух обретёт покой, достойный стойкости и смирения. Возможно, вам это покажется безумием; но у вас тоже есть гордость и решимость, так поймите же, что моя гордость неукротима, моя решимость неизменна.»

Она замолчала, закончив свой рассказ и объяснив причины, по которым не обращалась за помощью к соотечественникам. Казалось, она хотела сказать ещё что-то, но не находила слов. Раймонд был красноречив. Он с жаром говорил о том, как вернуть ей прежнее положение и благосостояние. Но она остановила его и потребовала обещания, что он никому не откроет её убежища. «Родные графа Виндзорского, — сказала она надменно, — конечно, считают, что я причинила ему зло; возможно, сам граф оправдал бы меня, но я не заслуживаю оправдания. Я всегда действовала по велению сердца. Эта нищета, по крайней мере, может доказать моё бескорыстие. Я не желаю защищаться перед ними, даже перед вами, если бы вы не нашли меня сами. Мои поступки говорят сами за себя — я скорее умру, чем стану посмешищем. Взгляните на гордую Эвадну в лохмотьях! Взгляните на нищую принцессу! В этой мысли — яд. Обещайте мне сохранить тайну.»

Раймонд пообещал. Но затем начался новый спор. Эвадна потребовала, чтобы он без её согласия не предпринимал ничего для её блага и не предлагал помощи. «Не унижайте меня в моих собственных глазах, — сказала она. — Бедность давно стала моей кормилицей; у неё суровое лицо, но она честна. Если ко мне приблизится бесчестье — или то, что я таковым считаю, — я погибла.» Раймонд приводил убедительные доводы, но она осталась непреклонна; взволнованная спором, она дала торжественную клятву бежать и скрыться там, где он никогда её не найдёт, где голод скоро принесёт ей смерть, если он будет настаивать на своих, позорящих её, по её мнению, предложениях. Она могла содержать себя, сказала она, и показала, как, выполняя рисунки и картины, зарабатывает себе на скудное пропитание. Раймонд уступил на время. Он был уверен, что постепенно дружба и разум возьмут верх.

Но чувства, двигавшие Эвадной, были глубоко укоренены в её душе, и он не мог их понять. Эвадна любила Раймонда. Он был героем её воображения, образом, навеки запечатлённым любовью в её сердце. Семь лет назад, в юности, она полюбила его; он воевал с турками за её страну и снискал на её земле военную славу, столь дорогую грекам. Но когда он вернулся и появился на английской сцене, она не добилась его любви — он тогда колебался между Пердитой и короной. Пока он ещё не решился, она покинула Англию; весть о его женитьбе достигла её, и её надежды увяли. Слава жизни померкла для неё; розовое сияние любви, окрашивавшее все предметы, исчезло; она смирилась с серой реальностью. Она вышла замуж; перенеся свою беспокойную энергию в новые обстоятельства, она обратилась к честолюбию и стремилась стать княгиней Валахии, мечтая принести пользу своей стране. Но она познала, что честолюбие — такая же призрачная мечта, как и любовь. Её интриги с Россией возбудили подозрения Порты и враждебность греков; её сочли предательницей; муж разорился; они бежали, и она низверглась в английскую бедность. Многое из этой истории она скрыла от Раймонда; она не призналась, что любой грек отверг бы её как преступницу, принёсшую косу иностранного деспотизма к новым свободам своей страны.

Она знала, что была причиной полного разорения мужа; и она собралась с силами, чтобы вынести последствия. Упреки, вырывавшиеся у него в агонии, или, хуже того, его безмолвное, беспросветное оцепенение — всё это терзало её. Она винила себя в его смерти; вина и наказание, казалось, окружали её; тщетно она пыталась утишить угрызения совести памятью о своей честности; мир и она сама судили о её поступках по их последствиям. Она молилась за душу мужа; она умоляла Всевышнего возложить на неё грех его самоубийства и поклялась жить, чтобы искупить его вину.

Среди этого отчаяния, которое должно было скоро сломить её, у неё оставалось одно утешение. Она жила в одной стране с Раймондом, дышала одним воздухом. Имя Протектора было у всех на устах; его достижения, проекты и великолепие были темой каждой беседы. Для женского сердца ничто так не сладостно, как слава и превосходство любимого; и Эвадна упивалась его славой и процветанием. При жизни мужа она считала это чувство преступлением и подавляла его. Когда он умер, любовь хлынула с прежней силой и затопила её душу; она отдалась её неудержимому потоку.